Узелки. Михаил

Заключение.Инцидент наглядно демонстрирует ущербность нашего нейтралитета под давлением воюющих держав. Мы вынуждены закрывать глаза на нарушения, чтобы сохранить жизненно важные экспортные потоки. Наши воды де-факто стали ареной войны, а наш флот — службой спасения и уборки. Политическое решение данной дилеммы срочно требуется.

Капитан 1-го ранга Т. Линдгрен.

Газета «Ведомости» С театра военных действий

Подвиги балтийских моряков

Моряки Императорского флота на Балтике силами одной подводной лодки атаковали немецкий транспорт с важным военным грузом, воспрепятствовав доставке оного груза по назначению. Та же субмарина (мы не называем ее из соображений секретности) торпедировала и потопила следовавший при транспорте миноносец охранения. Только коварно расставленные противником минные ловушки помешали отважным сынам Отечества привести лодку на свою базу.

Умелые действия командира и старших офицеров обеспечили своевременную эвакуацию большинства членов экипажа. Находившийся поблизости корабль Королевства Швеции способствовал спасению моряков, все они были переданы Красному Кресту.

Сия победоносная баталия еще раз показала противнику превосходство русского оружия и беззаветную отвагу наших славных воинов.

Да хранит их Господь.

август 1916 года. Петроград.

Адмиралтейство

– Ваш рейд был весьма и весьма успешным, Николай Федорович. Серьезные повреждения немецкого транспорта и потопление корабля охранения подтверждены радиоперехватом докладов немецкого штаба. – Командующий флотом вышел из-за стола, пожал Игнатову руку.

– Вот, «Ведомости» уже пишут о «превосходстве русского оружия».

Командующий протянул ему газету. Игнатов скользнул взглядом по знакомым пафосным фразам о «превосходстве русского оружия». Его пальцы, словно вцепившиеся в тот самый пробковый плот, так стиснули набалдашник трости, что она буквально завибрировала.

Он отчётливо помнил, как шведы, подняв на борт обездвиженных холодом людей, еще стаскивая с них промокшие бушлаты и раздувшиеся пробковые пояса, начали яростно обсуждать, кто им заплатит за эту работу и не получат ли они штрафы за то, что помогают не той стороне, ведь был приказ не вмешиваться. Этот галдеж остановила только железная воля капитана. Игнатов просил его продолжать поиски командира и друга, видно было что капитан колеблется, но когда в нескольких кабельтовых заметили всплывшую рогатую смерть, он тут же отдал приказ покинуть опасную зону. И даже только за эти мгновения решимости Игнатов был ему благодарен и он понимал его, эту ответственность перед своей командой. Теперь ему оставалось только уповать на бога и случай.

Командующий тронул Игнатовы за плечо.

– Реляции по награждению офицеров вашей лодки уже готовы, можете подать рапорт о наиболее отличившихся матросах. Особо отмечены капитан первого ранга Коверт и лейтенант Гладков… По списочному составу шесть человек сейчас числятся как пропавшие без вести в том числе и капитан первого ранга Коверт Михаил Константинович.

Николай всеми силами старался сдержать боль, нет, не физическую, а ту боль в сердце, которую рождала неизвестность.

– Что нахмурились? К сожалению, война – это потери… Или вы по поводу Коверта? Отличный офицер, один из лучших на флоте. Приложены все усилия для поиска: был максимально ускорен очередной обмен пленными. Однако ни по фамилии, ни по описанию внешности не удалось найти Михаила Константиновича. Тело лейтенанта Гладкова найдено… Коверта – нет… По нашему ходатайству принято решение назначить вдове…– командующий запнулся, – назначить семье Коверта достаточный пенсион. За отвагу и блестящее выполнение задачи он представлен к Владимиру III степени. Вам также личная благодарность Государя Императора и высокая награда – поздравляю.

Командующий еще раз пожал Игнатову руку, давая понять, что аудиенция окончена.

июль 1916 года. Васильевский остров.

Квартира Ковертов

Июль начался с холодов, и вдруг резко потеплело. В тот памятный день с утра тоже светило солнце, на синем небе – ни облачка. Но после полудня с северо-запада подул сильными порывами ветер, спустя час от утреннего спокойствия не осталось и следа.

– Мамочка, почему так? Мы же хотели пойти погулять! – Катя чуть не плакала.

Серафима стояла у окна и не могла оторвать взгляда от потока, несущегося по стеклу…

– Господи, спаси и сохрани, – сердце сжалось… до боли, до стона… Резким порывом ветра распахнуло раму, дождь хлынул в комнату, лицо и платье Серафимы тут же промокли… Её тонкие пальцы с трудом удерживали взбесившуюся раму.

– Серафима Сергеевна, что же вы стоите, – Матрена перехватила створку из ее рук, закрыла поплотнее, опустила шпингалет, – буря-то какая разыгралась! Да на вас лица нет… ой, и вымокли до нитки, сколько тут воды нахлестало! – запричитала Матрена. На душе у нее тоже было неспокойно.

Сима не находила себе места. Даже вечно щебечущая Катюшка притихла, скрывшись в своей комнате. Забрела на кухню… Матрена хлопочет, накрывая на стол в их маленькой уютной столовой.

– Что-то мне тревожно, как никогда…

– Что вы, Симочка, это просто плохая погода… сейчас пообедаем, буря уляжется и все наладится… пойду Катюшку позову.

– Катерина Михайловна! – Матрена вышла в прихожую, – маменька ждут вас к столу…

Сима бессмысленно водила ложкой по тарелке, словно забыв про обед…

– Вы же ничего не поели, а вот Катюшка молодец… – собирала посуду кухарка.

– Серафима Сергеевна, вы бы хоть чаю горячего с крендельком… – суетилась Матрена.

Буря стихла так же внезапно, как и началась. К концу обеда уже начало проглядывать солнце. Обрадованная девчушка теребила Симу:

– Мама, ну мамочка, пойдем… Ты же обещала мне!

– Если обещала, значит идем. Надень калоши и не забудь зонтик… – при виде солнца у Серафимы отлегло… Наверное потому, что он называл ее «Солнышко»…

– Посмотри, мамочка, там солнце, даже все тучки разбежались! Мама, а мы будем лебедей кормить?

– Обязательно…

август 1916 года. Васильевский остров.

Квартира Ковертов

Они возвращались с прогулки. У парадного стояла казенная карета… Сердце Серафимы учащенно забилось.

– Мама, это папа приехал? – радостно встрепенулась Катюшка.

– Не знаю доча, не знаю… – они ускорили шаг.

Дверь не заперта… Сима зашла… В прихожей висит китель… не Михаила… ноги как ватные…

– Папа, папочка! – Катюшка бросилась в залу.

– Па… – повисло в жуткой тишине.

Серафима остановилась в проеме дверей. Ей навстречу шел Николай Игнатов; она знала этого офицера, он не раз бывал у них в гостях.

– Что?! – прошептала Сима севшим голосом, – что с Мишей?

– Серафима Сергеевна, дорогая, – он взял её руку, пожал и, не выпуская из своих жестких ладоней, проводил до дивана.

Сима смотрела офицеру прямо в глаза, силясь понять смысл его молчания, и боялась услышать самое страшное: «Нет!! Нет! Только не это»…

– Серафима Сергеевна, есть надежда, что Михаил жив. Нет никаких свидетельств его гибели, он числится без вести пропавшим…

Игнатов смотрел на осунувшееся лицо Серафимы, ее синие глаза превратились в два омута с потемневшей горькой водой. Плотно сжатые губы, заострившиеся черты… Глаза переполнились слезами, которые потекли по щекам: «Господи, спаси и сохрани…»:

– Но… как?! Почему ничего не известно?

Сима слушала рассказ сослуживца мужа, и сердцем слышала в каждом слове боль друга… веру друга… оставляющие ей надежду встречи с любимым – мужем, отцом …

сентябрь 1916 года. Васильевский остров.

Квартира Ковертов

Время превратилось в тягучий кисель: прошел один день, а казалось – неделя, прошла неделя, а казалось – месяц… Так минуло лето… Серафима не теряла надежды получить весточку от Михаила… Иногда в прихожей звякал колокольчик – она бежала открыть, но то был или зеленщик, или дворник Никитич: то с молоком, то с хлебом…

Серафима, укладывая спать Катюшку, присела на краешек кровати и уговаривала:

– Я прочитала тебе уже две сказки, ты все знаешь наизусть, закрывай глазки и Оле-Лукойе обязательно раскроет тебе цветной зонтик…

– Мамочка, а папа скоро придет? Он нас забыл?

– Что ты дочка! Он нас помнит, но… наверное не может послать нам весточку. А может послал, и она летит к нам через море, через лес, через горы высокие, через озера глубокие…

– Это сказка, а я про папу… он на войне? … Он погиб?

– Нет, мое солнышко, папа жив… только не может пока сообщить о себе… мы не знаем, где он, но он жив… я верю, что он жив… Спи, солнышко.

– Я хочу, чтобы мне папа приснился, я так скучаю! Хоть бы он быстрее нашелся.

– Найдется, обязательно найдется…

Во входную дверь позвонили.

– Это папа?

– Спи… Если папа, я тебя позову, – поцеловав закрытые глазки, она поспешила в прихожую.

Матрена уже открыла двери – это консьерж поднялся:

– Сударыня, Серафима Сергеевна, время позднее, а там, это… пришел какой-то странный, чего-то лопочет – не пойму. Может, Никитича позвать?

– Ну что ты, Семен? Пусть поднимется… Флотский?

– Не пойму я его, говорит: «Сима Коверт» И все…

– Приведи его.

– Давай, давай веди! – заторопила Матрена, – слышь, чего тебе велят?

Женщины стояли в открытых дверях квартиры и слышали, как Семен ворчал… Наконец поднялся на этаж, толкая впереди себя действительно необычного гостя.

Сима сразу подумала, что это рыбак или моряк из скандинавов. На молодом, но знававшем северный ветер лице с широкой, коротко остриженной рыжеватой бородкой, серыми со стальным оттенком глазами читались мужество и решительность. Мягкие высокие сапоги, отороченная оленьим мехом куртка – все выдавало в молодом парне гостя издалека.

– Вот, Серафима Сергеевна Коверт, – консьерж почтительно указал на светловолосую молодую женщину.

Парень, увидев Серафиму, оживился, сдернул с головы диковинного кроя шапку:

– Ja, Ja! Sima Kowert, – выпалил он, доставая из-за пазухи маленький узелочек. Развязал и протянул голубоглазой женщине золотой медальон.

Это медальон Михаила… Она подарила его в последний приезд мужа домой.

Сима прижала медальон к груди… Что-то оборвалось внутри, ноги подкосились… она вцепилась в куртку незнакомца, сильные руки не дали упасть. Она со страхом подняла глаза и увидела широкую улыбку на обветренном лице.

– Мо-ряк жи-вой! – мужчина пальцем постучал по медальону, – Микаэль Коверт!

– Боже мой! Проходите, проходите же быстрее, – Сима готова была за рукав втащить гостя через порог. Потоптавшись, парень шагнул и заговорил на ломаном немецком:

– Микаэль говорить, вы немецкий знать…

– Да, я могу говорить и понимать по-немецки, – перешла Сима на немецкий. – Раздевайтесь, проходите в дом, вы наш самый желанный гость.

– Матрена, накрой нам в столовой… ужин для дорогого гостя, – голос Серафимы зазвенел от волнения.

– Как вас зовут?

– Ярен, мое имя Ярен.

Сима провела парня в комнату, прихватив по пути стул, усадила на диван, сама села напротив на самый краешек стула, вся подавшись вперед:

– Рассказывайте, Ярен. – Из синих глаз лились слезы.

– Ваш Микаэль жив, – наконец произнес обескураженный Ярен, продолжая улыбаться и глядя в переполненные слезами счастья глаза…

Он видел, как тонкие пальцы в нетерпении перебирают кружевной платок…

– Он писать письмо и дать вам, – спохватился Ярен и снова полез в бездонные, казалось, карманы. Достал конверт и протянул Симе.

– Микаэль еще болен, его ноги не ходить, он послать меня, все вам писать…

Ярена изумило, с каким трепетом и нежностью она взяла из его рук конверт.

В это время дверь приоткрылась: показалось расплывшееся в улыбке лицо Матрены.

– Серафима Сергеевна, все готово.

– Матрена, накорми гостя… Жив! – она прижала конверт к груди, – жив Мишенька! Ярен, идите в столовую: поешьте, отдохните… А я пока прочту письмо…

Пальцы не слушались… Наконец, она достала листы, исписанные карандашом. Неровный, и нетвердым почерк…Только по отдельным росчеркам Сима видела, что писал Михаил.

Симочка, жизнь моя! Катюшенька – солнышко!

Здравствуйте, мои дорогие.

Я жив. Слава Богу, что могу, наконец, сообщить вам о себе.

Человек, который передаст письмо, спас меня, буквально выловив в море, после затопления нашей лодки. Я был ранен в ноги, видимо осколками разорвавшейся мины, но смог чудом удержаться на плотике, долгое время находился в воде. Рыбаки подобрали меня, когда я был уже без сознания.

Сестра Ярена выхаживает, лечит…

Почти месяц я лежал в горячке, в бреду, не приходя в себя… Очнувшись, еще долго не чувствовал своего тела… Чудо, что я остался жив, но еще большее чудо, что ко мне возвращается способность двигаться. Правда, письмо дается мне с трудом.

Местная знахарка лечит меня своими травами, говорит, что встану на ноги, но нужно время…

Милая, любовь моя, я все время вижу тебя и Катюшку во сне, я так скучаю… Это благодаря вам я возвращаюсь к жизни, для вас, мои ясные солнышки…

Симушка, я прошу тебя приехать – вместе с Яреном, он поможет тебе в дороге.

Второй пакет – это важные документы для командования, мой рапорт в Адмиралтейство, там же – мое ходатайство о твоем выезде в Швецию. Уверен: тебе помогут.

Я жду нашей встречи, милая! Конечно, я хочу видеть и Катюшку, но для нее столь дальняя дорога и здешние условия будут слишком тяжелы. Обними ее за меня крепко-крепко…

Целую тебя и мою дочу, скучаю и жду встречи.Твой Михаил.

Серафима не стала даже открывать судовой журнал, лишь просмотрела рапорт в адмиралтейство. Она снова и снова перечитывала сдержанно-скупые строки и за каждым словом узнавала своего любимого. Своего героя… Сложила все обратно в конверт.

С посветлевшим лицом вошла в столовую. Ярен при виде ее встал.

– Сидите, ешьте! Наверняка проголодались в пути, – заговорила она с гостем по-немецки. – Потом все расскажете…

Ярен допил чай:

– Спасибо, фрау Сима, я сыт. Я говорить с Микаэль. Вы понимать мой плохой немецкий?

– Да. Ярен, спасибо вам за Михаила. Это вы нашли его в море?

– Да. Он попал в наш сеть. Я рыбак. Ставлю сеть. Достаю рыба. Бой был утром. Я и Ханси вышли в море. Тянуть сеть. Был ветер. Он запутал сеть. Мы тянуть сеть и видим его. Он как мертвый… я слушать… он дышит… Ноги ранены. Мы перевязать, закутать… тепло. На берег быстро к моей сестре… Она хорошая хозяйка… Она ухаживать за моряк, Ирма есть знахарка лечить, приходить, дает траву, мазь… говорит что делать… Она всех лечить… Русский моряк мы никому не говорить: забрать в лагерь – смерть… Мы ждать, когда открыть глаза… Долго болеть, очень долго… Бредить - Сонищко, Катъюща… Он открыть глаза – мы плакать от радость, он жить! Ирма Богу молиться, Господь его любить, Господь спас. Лечить надо долго, год… два… будет ходить… Ирма знает.