Точка отсчёта

Но автобус привозил новых людей, а он не возвращался.

Через неделю бабушка заметила, что внучка плохо ест. Через две — что её тошнит по утрам.

- Геля, ты не заболела? — спросила Екатерина Алексеевна.

- Нет, ба. Просто устала.

Геля уехала в Москву.

Тошнота не прошла и на третьей неделе, Ангелина поняла. Села на край кровати, положила руку на низ живота и закрыла глаза.

- Господи, — прошептала она. — Господи...

В аптеке она купила тест. Вернее она купила два — на всякий случай. Сделала, когда родители были на работе.

Две полоски. Яркие, чёткие, беспощадные.

Она смотрела на них и не могла дышать.

Кто отец? Марк? Или Демид?

С Марком было один раз. После выпускного. Он кончил в неё, даже не подумав. С Демидом — много раз, но он всегда выходил, всегда использовал презервативы.

Марк позвонил вечером. Она взяла трубку, сказала «алло» и замерла.

- Привет, зайка. Как дела?

- Нормально, — ответила она ровно.

- Я скучаю. Ты только не пропадай.

- Не пропаду.

Она сбросила звонок, убрала тест в ящик стола и легла на кровать. Смотрела в потолок и чувствовала, как внутри неё растёт что-то новое. Маленькое. Беспомощное. Такое же беспомощное, как она сама.

«Что я буду делать? — думала она. — Как я скажу родителям? Марку?»

Ответа не было.

Август догорал. Экзамены она провалила. Демид не объявился. Ангелина ждала. И боялась. И не знала, чего боится больше — того, что он не появится, или того, что позвонит в дверь квартиры.

Глава 5.

Семейный совет собрали через два дня после того, как Ангелина призналась матери.

Она сидела на краю кровати, сжимая в руках тест, и смотрела в пол. Мать стояла у окна, бледная, сжав губы в тонкую нитку. Отец ходил по комнате, заложив руки за спину.

- Кто? — спросил Павел Петрович. Голос был тихим, но Ангелина знала — это страшнее крика.

Бабушка с дедушкой сидели помалкивали. Понимали – проглядели внучку.

- Марк, — ответила она.

Она не сомневалась. Не могло быть никого другого. Только Марк. Тот самый первый раз, когда было больно и неловко, когда он кончил в неё, даже не подумав о последствиях. Демид всегда был осторожен. Демид заботился.

Значит, Марк.

- Я позвоню Быстровым, — сказал отец. — Завтра встречаемся.

Мать заплакала.

Быстровы приехали к Усачёвым в тот же вечер. Сергей Павлович — крупный, громкий, с красным лицом, которое темнело, когда он злился. Его жена Людмила Борисовна — худощавая, с вечно встревоженными глазами.

Марк сидел рядом с отцом, бледный, но с поднятой головой.

Сергей Павлович не сдержался. Он вскочил с дивана, заходил по гостиной, размахивая руками.

- Я тебе что говорил? Что говорил?! — голос его гремел. — До свадьбы — не сметь к ней прикасаться! А ты? Идиот! Кретин! Всё поломал! Мало тебе других девок?

- Папа, я её люблю, — сказал Марк. Голос его дрожал, но он держался. — И от ребёнка я не отказываюсь.

- А МГИМО? А карьера? Ты хоть представляешь, что будет?

- Геля поступит на следующий год, — сказал Марк. — А я сейчас пойду. Ребёнок не помешает.

Ангелина молчала.

Она сидела в углу дивана, сложив руки на коленях, и смотрела в одну точку. Всё уже решили без неё. Женитьба — да. Свадьба — пышная, чтобы закрыть рты. Ребёнок — рожать, куда деваться. О МГИМО придётся забыть. На следующий год — может быть. Или никогда.

Отец Марка прав. Во всём прав. Марк не думал о последствиях. И эти последствия уже росли в её животе.

А Демид... Демид был просто летом. Вспышкой. Ошибкой, о которой она старалась не думать. Он уехал, даже не попрощавшись. Значит, не нужна была. Значит, поиграл и бросил. А она, дура, поверила, что это что-то значит.

- Свадьбу играем через месяц, — сказал Сергей Павлович, наконец успокаиваясь и садясь на место.

- Мы поможем, — тихо сказала мать Ангелины, вытирая глаза.

- Поможете, — кивнул Сергей Павлович. — Это ваш внук тоже.

Марк посмотрел на Ангелину. Попытался улыбнуться. Она не ответила.

Свадьбу играли в дорогом ресторане в центре Москвы.

Платье было пышным, с длинным шлейфом, фата — с кружевом по краю. Мать сказала: «Ты должна быть красивой». Ангелина смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Бледное лицо, синяки под глазами, губы, которые забыли, как улыбаться. Тошнота накатывала волнами, но она держалась.

Фата скрывала её бледность. Или ей так казалось.

Гости кричали «Горько». Марк целовал её, и в губы, и в щёки, и в плечо поверх кружева.

- Гелечка, малышка, потерпи, — шептал он. — Я понимаю, что тебя от всего тошнит, но надо. Здесь столько нужных людей.

Она кивала. Улыбалась. Сжимала в руке бокал с водой и считала минуты до того момента, когда можно будет уйти.

Отец Марка напился и плакал, обнимая её. Мать Марка сухо целовала в обе щёки. Свои родители держались, но глаза у матери были мокрыми. На бабушку с дедом она боялась смотреть. Боялась увидеть в их глазах догадку о её падении.

- Всё будет хорошо, дочка, — шептал отец, когда вёл её к машине. — Марк хороший парень. Он тебя любит. У него блестящее будущее. Он обещал. И ты получишь образование. Не переживай. Сейчас главное малыш.

- Я знаю, папа, — ответила она.

Марк будет любить. Марк будет заботиться. И ребёнок будет расти в полной семье, с отцом.

Ангелина села в свадебный лимузин, положила руку на живот и закрыла глаза.

Она думала о Демиде. О том, как он смотрел на неё на сеновале. О том, как шептал «моя». О том, как исчез, даже не попрощавшись.

Потом выкинула его из головы. Навсегда.

У неё теперь муж. И скоро будет ребёнок. И жизнь, которую ей расписали по полочкам. Без него. Без Демида.

Июль догорел. Август прошёл. Ангелина стала Быстровой. Внутри неё рос ребёнок, которого все считали наследником двух дипломатических династий.

Никто не знал правды. Правды о том, что её сердце, под которым растёт маленькая жизнь, отдано другому.

Глава 6.

Брачная ночь прошла не так, как у молодожёнов. И не так, как у пары, которая ждёт первого ребёнка. Скорее — как у тех, кто уже устал друг от друга, кто прожил вместе двадцать лет и потерял счёт ночам.

Марк зашёл в спальню, когда она уже лежала в кровати, отвернувшись к стене. Он разделся, лёг рядом, прижался к её спине. Она чувствовала его дыхание на шее, его руки, которые скользнули под край сорочки. Он был возбуждён — это чувствовалось даже через ткань.

- Геля, — прошептал он, целуя её в плечо.

Она закрыла глаза.

- Марк, пожалуйста, — сказала тихо. — Мне плохо. Не надо.

Он замер. Потом отодвинулся, молча встал и ушёл в ванную. Она слышала, как зашумела вода. Догадалась зачем.

Лежала на спине, смотрела в потолок и чувствовала, как внутри поднимается что-то липкое, тяжёлое. Не тошнота — хуже. Пустота.

Она не хотела его. Не этого. Не сейчас. Не здесь.

«Не тот, — стучало в голове. — Не тот тебя целует. Не тот прижимается. Не тот».

Ангелина зажмурилась, пытаясь выкинуть эту мысль. Она не имела права так думать. Марк — её муж. Он любит. Он заботится. Он не бросил, когда узнал про ребёнка. А тот… тот просто исчез. И правильно сделал. Зачем ему женщина с чужим ребёнком.

Вода в ванной стихла. Марк вернулся, лёг на свою половину, даже не попытавшись снова прикоснуться.

- Спокойной ночи, — сказал он.

- Спокойной, — ответила она.

Семейная жизнь началась. И Ангелине хотелось выть.

Они жили с его родителями — в той самой огромной квартире в центре. У Быстровых была домработница, тётя Клава, которая приходила три раза в неделю. Невысокая, молчаливая женщина с вечно усталыми глазами. Она мыла полы, гладила бельё, готовила обед. Ангелина сначала пыталась помогать — свекровь её быстро отставила.

- Ты теперь наша надежда, — сказала Людмила Борисовна. — Носишь внука. Нечего тебе у плиты стоять.

Надежда. Ангелина повторяла это слово про себя и не могла понять, радоваться ей или плакать.

Свёкор ходил мрачный, иногда бросал короткие фразы про «молодёжь, которая не умеет отвечать за последствия». Свекровь суетилась, кормила, поила, вздыхала. Марк старался быть нежным, но его нежность была какой-то неуклюжей, будто он боялся сделать что-то не так.

Ангелина научилась притворяться. Сначала совсем немного — улыбаться за завтраком, говорить «спасибо, мне хорошо», когда свёкор спрашивал, не нужно ли чего. Потом — больше. Целовать Марка в щёку перед сном, чтобы он не чувствовал себя отвергнутым. Не отворачиваться, когда он заходил в комнату. Ангелина старалась выполнять супружеские обязанности. Марк пыхтел, целовал её влажно и требовательно, а она старалась чтобы это не выглядело с её стороны брезгливо. Муж списывал всё на её беременность.

- Ты привыкнешь, — сказала ей однажды мать по телефону. — Все через это проходят. Первый год самый трудный.

Ангелина промолчала. Мать не знала, что она не просто привыкает к мужу. Она хоронит себя. Заживо.

Марк учился. Он приносил ей фрукты, которые она любила, включал те фильмы, которые она хотела посмотреть, массировал ноги, когда они отекали. Целовал в лоб на ночь и отворачивался к стене, когда она ему отказывала.

- Я потерплю, — сказал он однажды. — Ты только мне не отказывай постоянно. Родится ребёнок — и всё наладится.

Она кивнула. Потому что должна была.

Живот рос. Ангелина ходила в женскую консультацию, сдавала анализы, слушала, как бьётся сердце маленького человечка внутри неё. И каждый раз, когда врач говорил «всё в порядке», она чувствовала облегчение. Не за себя — за него.

Беременность протекала трудно. Токсикоз не проходил до шестого месяца, потом начались отёки, потом поднялось давление. Врачи говорили: «Успокойтесь, меньше нервничайте». Она не нервничала. Она просто жила. И этого было достаточно, чтобы организм бунтовал.

Марк возил её на обследования, держал за руку в очередях, покупал лекарства. Свёкор ворчал, что «было время, рожали в поле и ничего». Свекровь молчала и покупала малышу всё необходимое. Тётя Клава вздыхала и приносила ей настои трав.

В первых числах апреля, когда за окном ещё лежал снег, а по карнизу стучала капель, Ангелина родила.

Это было тяжело. Долго. С кровотечением, с криком, который она не могла сдержать, с минутами, когда казалось, что всё закончится и не начнётся заново.

А потом она услышала его. Плач. Громкий, требовательный, живой.

- Мальчик, — сказала акушерка. — Здоровый. Три двести.

Ей положили на грудь маленькое красное существо с тёмными волосиками и голубыми глазами — пока голубыми, как у неё. Гриша. Она назвала его так заранее, не спрашивая Марка. Просто решила.

Марк забежал в палату, когда всё кончилось. Светился. Целовал её руки, её лоб, её мокрые от слёз щёки.

- Спасибо, — говорил он. — Спасибо, Геля. Ты меня сделала самым счастливым.

Ангелина смотрела на сына. На его крошечные пальцы, которые сжимали её палец. На его лицо, в котором она не видела ни Марка, ни себя — только его, нового человека, маленькое чудо.

И поняла: это маленькое беззащитное существо будет для неё единственным любимым мужчиной. Навсегда.

- Гриша, — прошептала она. — Здравствуй.

Марк стоял рядом, сияющий, и не знал, что она сейчас не с ним. Что все её мысли — о сыне. Что ради этого крошечного комочка она научится быть женой для его папы Марка. Научится не выть по ночам. Научится улыбаться, когда хочется плакать.

Она посмотрела на мужа. На его счастливое лицо. На его руки, которые уже тянулись к сыну.

- Он похож на тебя, — сказала Ангелина.

Марк просиял ещё ярче.

- Правда? А мне кажется — на тебя. Глаза твои.

Она не стала спорить.

Глаза у Гриши были голубые — такие же, как у неё. Темные волосы. В Марка.

Ангелина закрыла глаза. У неё теперь была новая жизнь. И в этой жизни не было места ни прошлому, ни сожалениям, ни тому, кто исчез однажды, не попрощавшись.

Только Гриша. Только Марк. Только семья, которую она должна была сохранить любой ценой.

Глава 7.

Гриша рос крепким малышом. Сосал усердно, по часу, не отпуская мамину грудь. Ангелина кормила его сама — ни тётя Клава, ни свекровь, ни мать, которая приезжала по выходным, не могли его успокоить, когда он требовал маму.

- Весь в тебя, — говорила Людмила Борисовна, качая головой. — Такой же упрямый.

Марк перешёл на второй курс МГИМО. Первый закончил хорошо, без троек, но без отличия. Отец ворчал: «Мог бы и лучше». Марк отмалчивался и по вечерам сидел с Гришей, пока Ангелина готовилась к вступительным экзаменам.

Она поступила в МГЛУ — на переводческий факультет. Марк хотел, чтобы они учились вместе, но Ангелина настояла на своём.

- Нам нужен свой путь, — сказала она. — Папы вечно нас содержать не будут.

Марк обиделся, но спорить не стал.

Учиться было тяжело — маленький ребёнок, домашние дела, вечные поездки. Но Ангелина справлялась. Нянек было много: тётя Клава, свекровь в свободное время, мать по выходным, иногда даже свёкор, который ворчал, но внука любил. Гриша не капризничал, когда его оставляли с ними, но стоило маме войти в дверь, он тянул к ней ручки, кричал «ма-ма» — и это слово рвало сердце. Казалось, он любит её больше всех на свете. А она души не чаяла в своём сыне. Ангелина держалась за эту любовь. Когда ночью Гриша плакал, она вставала первая, не дожидаясь нянек. Когда он болел, сидела над ним, не смыкая глаз. Когда он делал первые шаги, бежала за ним, боясь, что упадёт.

Марк смотрел на это и улыбался.

- Ты хорошая мать, — сказал он однажды.

- Я стараюсь, — ответила она.

Семь лет пролетели как один долгий, утомительный день. Ангелина научилась быть женой во всех смыслах. Она делила с мужем супружескую постель — без страсти, без нежности, без того огня, который однажды испытала на сеновале. Но Марк не жаловался. Он был доволен. Он говорил: «У нас хорошая семья». И Ангелина кивала.

Нет того, что она чувствовала с Демидом, не было и не могло быть. Повзрослевшая Ангелина понимала: то лето должно остаться для неё в памяти, как красивый сон. Не быль, не жизнь, а сон. Она почти поверила в это. Почти.

Иногда, когда Марк засыпал, а она лежала с открытыми глазами, перед ней вставало лицо Демида. Его серые глаза, его усмешка, его сильные руки, которые гладили её тело. Она зажмуривалась, прогоняла видение, поворачивалась на бок и заставляла себя спать.

Поработав немного в МИДе, Марк получил назначение. Быстров-старший подключил нужные связи.

- Едем в Вену, — сказал Марк, сияя. — Геля, ты представляешь? Вена! Я буду работать в посольстве. А ты будешь преподавать английский детям наших дипломатов. Как тебе?

Ангелина смотрела на него. На его счастливое лицо. На его глаза, которые блестели от гордости.

- Хорошо, — сказала она. — Когда?

- Через три месяца.

Грише тогда было ещё шесть. Осенью он должен был пойти в первый класс московской школы, но теперь это будет в другой стране, в школе при посольстве.

Ангелина сидела на кухне, пила чай и смотрела в окно. За стеклом шумела Москва — её город, её прошлое, её жизнь, которую она строила из обломков того лета.

«Вена, — думала она. — Новая страна. Новая жизнь. Может быть, там я наконец забуду».

Она посмотрела на Гришу, который рисовал за столом. Мальчик был похож на неё — голубоглазый, с тонкими чертами лица, только волосы темнее.

А вот характером был сам в себя. В нём не было покладистости ни Ангелины, ни Марка. Если он считал, что что-то не по нему, упирался. Но на удивление – истерик не закатывал, а старался отстоять свою позицию, объяснить зачем и почему.

- Мам, а в Вене есть зоопарк? — спросил Гриша.

- Есть, — ответила она. — Мы сходим.

Марк вошёл на кухню, обнял её за плечи, поцеловал в висок.

- Всё будет хорошо, Геля. Ты увидишь.

Она кивнула.

Вена ждала. А прошлое оставалось в Москве — в подмосковном посёлке, на сеновале, в серых глазах человека, которого она больше никогда не увидит. И не хотела. Или хотела, но не признавалась себе.

Через три месяца они уехали.

Гриша спал в кресле самолёта. Марк листал бумаги, готовился к новой должности. Ангелина смотрела в иллюминатор, на облака, на уходящую вниз землю.

- Прощай, — сказала она беззвучно.

И отвернулась от окна.

Глава 8.

Демид вернулся в училище в конце августа. Загорелый, злой, молчаливый. Позади была Москва, родительская квартира и хороший трах с девушками, у которых он даже не спрашивал имён.

Сосед по кубрику Колян, спросил:

- Ты чего, Малыга? Дома что?

- Всё нормально, — ответил Демид и отвернулся к стене.

Нормально не было. Он сам не знал, что с ним. В груди — пустота. Перед глазами — её лицо. В ушах — её смех. Он гнал эти мысли, загружал себя учёбой, нормативами, бегом до седьмого пота. Не помогало.

Курсанты поглядывали на него, перешёптывались.

- Малыга после отпуска приехал сам не свой, — сказал как-то Колян за ужином.

- Может, девка бросила? — предположил Витёк, который всегда лез не в своё дело.

- Да у него этих девок – пруд пруди. Они ему, сам знаешь для чего нужны, – бросил Кирюха, который по натуре был молчуном.

- Может заприметил кого, — хмыкнул Колян. — И не вышло.

- А нам сейчас никому не нужно, чтобы выходило. Успеем ещё посадить себе на шею упругую задницу, – мудро подметил тот же Кирюха.

Демид слышал. Молчал. Не объяснять же им, что он, Малыгин, дурак, влюбился в девчонку, у которой жизнь по полочкам, а он — курсант с дырявыми карманами. И что он у неё был не первый. И что это бесит. Она слишком легко отдалась ему. Не такой должна быть кандидатка в жёны офицеру. И что он всё равно по ней сохнет, как последний идиот.

За год учёбы ни одна девушка не заменила ему Ангелину. Он пробовал. Выходил в увольнения, ходил в клубы, танцевал с кем попало. И в койку заваливал. Ничего. Пусто. Её глаза, её губы, её запах — всё стояло перед глазами.

Он стал жёстче. Резче. Бескомпромисснее. На занятиях по рукопашному бою клал парней на лопатки, не жалея. На построении он как старшина, требовал от своей группы невозможного. Командир сначала косился, потом сказал:

- Малыгин, ты бы полегче. Они ж не враги.

- Они должны быть готовы к врагу, — ответил Демид.

Командир вздохнул, но спорить не стал.

Те ребята, с которыми он дружил, пытались выяснить причину перемен. Колян подходил, садился рядом, вздыхал.

- Малыга, ты скажи. Может, помочь надо?

- Не надо.

- Кремень, — усмехнулся Колян. — Ну и ладно.

Поняли: не скажет.

Весной, когда зацвела сирень, Демид поймал себя на мысли, что считает дни до отпуска. Не до выпуска, не до лейтенантских погон — до лета. До того, чтобы снова приехать в посёлок, подойти к её дому, увидеть её. Может, она простит. Может, всё объяснит. Может, они начнут сначала.

Он не спрашивал себя, что будет дальше. Как он, курсант без гроша, сможет дать ей то, к чему она привыкла. Просто хотел увидеть. А вдруг он неправ?

В отпуске он рванул к деду с бабушкой, не дожидаясь попутчиков. Ехал и не чувствовал усталости. Внутри горело — надежда, глупая, бесполезная, но живучая.

Посёлок встретил его запахом пыли и травы. Он не пошёл к деду — сначала к соседнему дому. К калитке. К крыльцу.

Дом был на замке.

Ставни закрыты. Забор покрашен, но трава под ним выгорела, некошеная. Никто не откроет дверь, никто не выглянет на стук.

Он постоял минуту, потом развернулся и пошёл к деду.

Бабушка встретила на крыльце, обняла, поцеловала. Дед хлопнул по плечу, молча, по-своему. За ужином Демид спросил как бы между прочим:

- А соседи? Усачёвы? Не приезжали?

Бабушка вздохнула. Дед крякнул, поднялся из-за стола и вышел на веранду — курить. Оставил их вдвоём.

- Дёма, — сказала бабушка тихо, — я тебя предупреждала. Не твоя она была честь. А ты не послушал. Мы хоть и старые, а ведь всё просекли про тебя прошлый год.

- Бабуль, что случилось?

- Ангелина вышла замуж, — сказала старуха, глядя в окно. — Ещё осенью. А весной... — она запнулась, но Демид понял.

- Ребёнок, — сказал он.

- Ребёнок. Мальчик. Сын. — Бабушка взяла его за руку. — Сюда они никто не ездят. Дом пустует. И не приедут уже, наверное. Ты забудь, Дёма. Забудь и не мучай себя. У тебя вся жизнь впереди. А она счастлива.

Он не ответил. Сидел, смотрел в тарелку, сжимал вилку так, что пальцы побелели.

- Забудь, — повторила бабушка.

Он кивнул.

И забыл.

Думал, что забыл.

Он закончил учёбу в числе лучших. Лейтенантские погоны получил на плацу, перед строем. Дед приехал, стоял в первом ряду, не улыбался, но глаза блестели. Мать плакала. Отец пожал руку.

- Молодец, — сказал он коротко.

Демид распределился в морскую пехоту — как мечтал. Корабли, полигоны, учебные тревоги, базы дислокации на береговой части. Он втягивался быстро, командование замечало. В первом же учебном походе командир сказал:

- Малыгин, из тебя толк выйдет. Ты жёсткий, но справедливый. Солдаты за таким пойдут.

- Спасибо, товарищ майор., — ответил Демид.

Он не думал о ней. Загружал себя так, чтобы не оставалось времени ни на что. Служба, боевые задачи, люди, которых он должен был вести за собой. Он учил их выживать, учил не бояться, учил быть мужчинами. Сам был примером — резким, собранным, безжалостным к слабости.

Впереди были годы. Горячие точки. Командировки, о которых не говорят вслух. И жизнь, в которой не было места прошлому.

Но иногда, перед сном, когда тело уже не слушалось, а мысли текли медленно и тяжело, перед ним вставало её лицо. Голубые глаза, русые волосы, усмешка. Он зажмуривался, переворачивался на живот и засыпал.