
Полная версия:
Основа жизни

1
Леся и Сева
В спортивном зале школы наш одиннадцатый «А» класс играл в волейбол. Вопли эхом отражались от стен, превращаясь в гул. Мне нравилось всё: от звуков до запахов. Только в школе я чувствовала себя человеком. И здесь было здорово.
Не все играли. Были те, кто сидел на скамейках, они бы не потянули такую игру. Сильные одноклассники могли просто затоптать слабых. Больные, припадочные и инстаграм-самки к игре допущены не были, во избежание травм.
Я стояла у сетки и рассматривала парней.
В кого влюбиться без оглядки?
Парней, которые и ростом и фигурой удались, всего трое. Мне больше всех нравился Сева Бычков. Высокий, плечистый. И на лицо симпатичный. Лёша Васин тоже ничего, но он вроде худощавый, хотя и привлекал меня карими глазами и смуглой кожей. Ещё был Никита Савинов. Но тот мне внешне не нравился, только синие глаза у него красивые. А так, поехавший кукохой, хулиган школы. К тому же, влюблён в Катьку, которая пришла к нам в прошлом году. И общего у нас с ним только то, что матери бухают. Ну куда с таким? Тоже бухать?
Нет.
Так Лёша или Сева?
На самом деле ни тот, ни другой на меня не смотрели, это мои личные фантазии, но можно же и помечтать.
Лёшка с Севой с девчонками не дружат, робкие какие-то. Сами накачанные, спортом занимаются, а не гуляют. И Лёшка Васин покуривает… Значит, Сева.
Я улыбнулась, как будто мы с этим высоким складным парнем уже пара.
Он красивый, сильный, из приличной семьи. У него алгебра на отлично идёт. Чем не принц? Ещё и не целовался ни с кем… Можно же пофантазировать?
– Лядина, на подачу! – крикнула Татьяна Петровна, учительница физкультуры.
Толстозадая Сонька Лядина, демонстративно покачивая бёдрами, шла к задней линии, крутя в руках мяч.
Она считается самой красивой и самой гулящей девчонкой нашего класса. У неё рост, грудь и зад.
Парни все замерли. Сейчас Лядина будет красиво прыгать.
Я вздохнула. Смотрела, как все наши мальчишки взглядами вылизывают Соньку и улыбаются. Васин в первую очередь, с высоты своего роста глаз с Лядиной не спускает.
Я поправила свою чёрную футболку, подтянула чёрные спортивки. У меня тоже есть фигура, и я смазливая. Ростом не удалась, поэтому никто не замечает.
Наткнулась на пристальный взгляд Севки Бычкова.
Это было странно. Ведь Лядина на подаче.
В первый момент я почему-то застеснялась от такого внимания. А потом усмехнулась.
Ладно, Бычков! Ты ж у нас пай-мальчик. Хотя по внешности таким быть не должен.
Светло-русые волосы взмокли, торчат вверх, серо-голубые глаза из-под широких бровей пристально меня изучают. Крепкий такой, и щетина уже на лице. Не всегда побриться в школу успевает.
А ещё рослый. Вот сколько в нём? Метр восемьдесят с лишним. А может, все метр девяносто. Под ним брусья прогибаются, когда он на них физическую культуру выкручивает.
Но слова сказать ему нельзя, бычится. На то и Бычков, чтобы бурчать себе под нос и заметно краснеть. А тут, посмотрите-ка на него, уставился без стеснения.
А раз так, то я, пожалуй, и поиграть с тобой могу, Себастьян.
Это ведь я два года назад, когда он перевёлся в нашу школу, его стебала. Он паспорт обронил у кабинета секретаря. Я подобрала и посмотрела, кто он такой. Оказалось, никакой не Сева, а Себастьян.
Первый год Трэш его звал: «Бах».
Трэш на то и обезбашенный на всю голову, чтобы всем кликухи раздавать. Но кличка не закрепилась, Сева неинтересный: не дерётся, к себе не подпускает. Так что Трэш вскоре отстал от него, и Себастьян Бах стал просто Севой Бычковым.
На время в зале воцарилась тишина: Лядина прыгала, и вместе с ней — третий размер груди, который гипнотизировал противника.
Сонька гаркнула, ударив по мячу как настоящая волейболистка. Мяч с такой силой улетел в незащищённый квадрат поля, что никто сообразить не успел.
– Класс, – выдохнул довольный Лёшка Васин. Мало того, что Сонька ему нравилась своими буферами, он еще и восхищался её игрой.
Интересно, почему он ей не предложит гулять?
Тоже скромняга.
Хотя они с Лядиной с первого класса в хороших отношениях, и можно часто видеть, как худеющая, сгоняющая свои жирки Сонька подкидывает лишнюю булочку в столовой именно Лёшке Васину. Так, без подтекста, даже обняться могут. Потому что вроде друзья.
А у меня в школьных друзьях только Сашка Верещагина из парней. И пусть она девчонка, но всё равно парень. А так, все мои поклонники, в основном, из посёлка и старше…
Мне не нравится, хочу в школе с кем-то встречаться.
Влюбиться хочу. В Севу влюблюсь. Потому что Сонька опять на подаче, а Бычков не на неё, а на меня смотрит. И с Бычковым безопасно. Он под юбку не полезет, так что можно с ним делать всё, что я захочу. Понравится, буду за ручку ходить, не понравится, пошлю куда подальше.
Лядина опять гаркнула, мужики ухнули.
Мяч влетел на поле противника, под него подставился мелкий уродец, Ромка Шишков. Ромка — друг Трэша и состоит в нашей унылой компании под названием: «Единственный родитель – алкоголик». Но у Ромки и того хуже, у него родных не осталось, бухает отчим. Так что Шиша совсем неадекватный, ещё и страшный, как моя жизнь.
Ромка смуглый и чернявый, хотя мне иногда кажется, что его просто последний раз мама мыла, когда подгузник меняла, лет шестнадцать назад. От подачи Соньки Лядиной Шиша припал к полу и с трудом отбил мяч.
Мяч взлетел вверх, за ним подпрыгнул Лёшка Васин, и я уже думала, что прилетит ко мне. Напряглась. А Лёшка легонько кинул мяч Трэшу. Этот, дубина, со всей своей молодецкой дури залепил над сеткой, где подставила руки его крашиха Катька. И Катьке своей руку сломал, придурок.
Катька Тугарина по кличке Тугара прижала ударенную руку к животу и согнулась в три погибели
– Кис!!! – подлетел к ней Трэш. – Татьяна Петровна, вот на хрена девчонок с мальчишками ставить!!!
«Киса». Как же романтично! Меня так никто не называл, иногда Химер «деткой» звал, когда в хорошем настроении, а так в основном «стервой», «чумой», «Каморой». Самое ласковое, что я слышала в свой адрес, это имя.
Леся.
Я вообще-то Олеся, как мама, но сама просила всех «О» убирать. Не хочу со своей матерью ничего общего иметь.
– Тугарина! Эй, Тугарина! Руку покажи, – требовала физручка. – Пальцами пошевели.
Татьяна Петровна отдала свисток Сашке Верещагиной и повела Тугару в женскую раздевалку. Где не было душевых, но была раковина.
– Савинов! А ну в зал вернулся!!!
Унылый Трэш, покалечивший свою возлюбленную, которая пока что его игнорировала, но это ему не мешало ей прокалывать шины на велике и рвать куртку в гардеробе, вернулся к нам.
Никто не умеет любить! Вот влюбился хулиган в хорошенькую девчонку, а что дальше делать, не знает.
Проколол ей шины на велике, Катька бедная чуть не плакала у крыльца школы. А Трэш крутил в руках нож, которым испортил девчонке колёса, любовался на неё влюблённо и кричал: «Киса, порванная резина ведёт к ЗАГСу».
И после этого он надеялся на взаимность.
Я так не хочу. Мне бы…
Тихо. Чтобы на двоих.
Народ с площадки чуть было не разбежался по своим делам, но Сашка Верещагина, она же Куча, засвистела и заорала басом:
– А ну, млин, вернулись на места!!!
И все вернулись, даже Шиша.
– Разбавляем команды! – командовала Верещагина. – Трэш, Вася, сюда. Леся, Ира, Маша, на ту сторону.
Сашке попробуй не подчинись, прибьёт.
Не меня, конечно. Она моя соседка и, можно сказать, единственный друг.
Девушка так себе, пацанка, супарень чистой воды. Но поговорить с ней можно.
Я прошла под сеткой, лукаво кинула взгляд вверх на Севу и повернулась к нему спиной. Нагнулась, якобы в стойке, готовая поймать мяч. А сама попой повиляла.
И мне по заду со всего маха рукой заехали.
Я вскрикнула от боли и резко обернулась. Это был придурок Шиша. Глаза карие дурные-дурные, морда ошалелая. Ромка отпрыгнул от меня в сторону, когда я ему хотела заехать подзатыльник.
– Обезьяна! – обиженно крикнула я.
– Ух! Ух! Ух! – выпячивая губы, забегал Ромка, махая руками, как возбужденный бабуин. На полусогнутых добежал до деревянной лестницы у стены и повис на турнике на одной руке.
– Шиша, забыл ногу в рот сунуть, – хохотала Сонька Лядина.
Придурок попытался рваный кед сунуть себе в рот на потеху всему классу, не получилось.
– Лесь, на подачу! – командовала Сашка Куча и дала свисток.
Я прошла мимо Севы с мячом в руке. Встала на подачу.
У него широкая спина, красивая мужская фигура… Руки сильные…
– Бычков, ты хоть оглянись! – Кричал Трэш. – Камора же перед тобой попой крутила!
Я вспыхнула от возмущения.
На самом деле так и было, но об этом вслух говорить запрещалось. В зале окна затряслись от дружного гогота.
Я почувствовала, как краснею до кончиков волос, как сильно злоба сковывает конечности. Со всей силы залепила в Трэша мячом.
Но что этим бугаям все мои порывы? Парни такие сильные, что лучше вообще с ними не связываться. Трэш спокойно мяч поймал и покрутил его на пальце.
Вишенкой на торте моего позора был взгляд Севы Бычкова через плечо. Глянул и усмехнулся.
Гад!
Вот так вот ты с моими играми?
Пожалуй, я ещё перед тобой попой покручу, чтобы ты за мной побегал.
*****
Посёлок наш переполнен всякой нечестью вроде пьющих граждан, уголовников, детей недоразвитых и отморозков. Но так как есть несколько работающих предприятий, развита инфраструктура и кругом невероятно красивая природа, посёлок растёт, развивается и строится.
Всё в одну кучу, в которой бурлит жизнь и расслаивается на разные параллели. Здесь и отпрыски богатеньких родителей, и нормальные люди, и полные маргиналы. Бывают стычки, а драться после уроков вошло в моду лет пятьдесят назад, и до сих пор является самым интересным занятием посельчан всех возрастов. Поэтому в посёлке есть своя полиция с пунктом временного заключения, своя больничка с травмпунктом. Одним словом, зашибись посёлок, и школа как отражение жизни вокруг.
Где работают лучшие педагоги в мире? У нас! Потому что не просто преподавать надо, психологом нужно быть, а ещё и вникать в жизненную ситуацию каждого ученика.
А мы — дикое племя. Ещё год назад мной гордились, тянули, как Соньку Лядину, на золотую медаль. А потом у меня умер папа, и мать запила. В моей семье папа был основой любви и жизни. Он работал, он воспитывал, следил, содержал и делал всё как настоящий мужчина. Мама была такой слабачкой, что после его похорон устроила поминки и поминает почти год. Я десятый класс как-то допинала, а этот начала совсем неудачно.
Наша директриса носила кличку Жопа-Голова. В недоразвитых учебных заведениях у всех есть кликухи, но Антонина Васильевна имела действительно объёмный зад и дикий начёс на голове. При этом ни плеч, ни груди. Так что погремуха была оправданной. Она вызывала меня к себе, что-то говорила о том, что учёбу бросать нельзя. А я зевала. Потому что спать опять не давали. И я не думала о директрисе, как об авторитете, скорее, наоборот, веяло от неё деспотичностью и архаичностью.
Я кивала головой и, когда меня отпускали, лениво плелась в сторону класса.
Во всех приличных школах основополагающие предметы обычно идут с раннего утра. Русский, литература, алгебра. В нашей школе после урока физкультуры, чтобы все идиоты выбегались и проснулись. Сегодня в середине дня случилась у нас физра.
А ещё в нашей школе было столько спортивных секций, что работало аж пять учителей-тренеров. А всё потому, что парней больше, чем девчонок. И если в нашем классе ещё есть чем тестостерон разбавить, десятый класс состоял полностью из парней, и все они были спортсменами. Называли их «носорогами«, и последняя девчонка, моя подруга Любка, сбежала от них в прошлом году, поступив в педагогическое училище в городе. А потому что приставали. Нагло, дерзко, почти всем классом. Она пыталась остаться на второй год. Но ей подфартило поступить и свинтить из этого ада. Благодаря старшему брату, который хоть и вышел из мест не столь отдалённых, но оказался вполне себе человеком.
Я ходила в школу в своём спортивном костюме и старых кроссовках. На смену у меня была ещё одна чёрная футболка. Чёрный цвет не только потому, что я папу не могла забыть, а ещё потому, что вещей не было, и я крайне редко их меняла.
– Олесенька, – позвали меня, когда я стояла у гардероба.
Я оглянулась. Старинные двустворчатые двери, в которых по задумке должны быть вставлены стекла, но стоял поликарбонат, потому что всё время кто-то разбивал стекло, и закупили просто рулон, который резали и заделывали им дыры, открылись. Из дверей вышла молодая повариха.
– Да, – зевнула я.
Это после физкультуры я так расклеилась. И опозоренная Севой перед всем классом вообще на физику идти не хотела.
– Олесенька, макарошки остались, покушаешь?
– Да! – обрадовалась я и направилась в столовую следом за жалостливой поварихой.
Нет! Наша школа самая лучшая. Вместо того, чтобы своим поросятам объедки таскать, поварихи их скармливали нам: чмошникам и нищебродам. Трэш и Шиша, я и десяток других, кого знали в лицо, обязательно будут накормлены.
Повариха алюминиевой поварёшкой выскребла со дна большой кастрюли порцию макарон. Полила их подливой. Уложила на тарелку два куска хлеба. Рядом поставил чай и сверху булочку.
– Спасибо, – расплылась я в улыбке.
– Кушай, дорогая, – кивнула мне добрая тётка, и я, довольная, с подносом пошла за стол в пустом зале, потому что уже начался урок. Села подальше от учительского стола. Там пили чай преподаватели, и я бы не хотела слышать, почему прогуливаю.
Не прогуливаю, а пропускаю ради хорошего подкрепления организма. Вряд ли моя синюшная мамаша что-нибудь приготовит. Сожрано всё на закуску.
На таких радостях я, пожалуй, на алгебру схожу. Дома всё равно делать нечего. Туда только ночевать.
Еду жевала долго, сытость пришла обалденная, и потянуло спать ещё сильнее. Нужно было пойти на физику, там хотя бы выспаться можно, на алгебре не получится.
В моём кнопочном телефоне ничего интересного, кроме старых фотографий, где жив папа и подружка Любка живёт рядом со мной и Сашкой Верещагиной. Мы гуляем, играем…
Выкинуть что ли телефон, чтобы депрессняк не мучил?
– Камора, это ты сожрала мои макароны?
Я лениво посмотрела в сторону низкорослого мощного уродца. Один из носорогов злобно смотрел на меня. Тоже прогуливал.
– Отвали, – фыркнула я и понесла пустую посуду ближе к кухне.
– Что Химер не кормит? – пристал поганец. – Плохо ублажаешь?
– Я сказала, отвали! – рявкнула я.
Но он не отстал. В столовке остались только шоколадки на продажу, а парень хотел полноценный обед. Я посмотрела на него, сузив глаза.
– Химеру расскажу, – предупредила я.
Это волшебная фраза, от которой веет феней, уголовщиной и поножовщиной. После неё все, кто ко мне пристаёт, убегают без оглядки. И я, кстати, тоже. Потому что Химер – моё личное проклятье. Поначалу я так не думала, а потом влипла по полной программе.
Звенел звонок, ревели звери. Перемена в нашей школе, как выгул бешеных собак. Я медленно шла к кабинету алгебры.
Я здесь своя. Слава у меня не очень хорошая, потому что однажды… Я совершила ошибку: сказала парню, который отсидел и которому уже двадцать лет, что могу с ним погулять. Погулять. А получилось немного другое. Это потом мне опытная во всех аспектах любви Ложкина Лерка, которая не слазит со своего инстаграма, сообщила, что нельзя заигрывать с такими взрослыми мужиками, они понимают всё конкретно. Поэтому от Химера я бегаю уже полгода, как только его сестра Любка уехала жить в город. Но все считают меня его бабой.
Не буду с мужиками больше заигрывать, буду с парнями своего возраста.
С ними безопасно. Если скажу, что будем гулять, так и поймут.
Да, Сева?
Он с Мошкиным сидел на первой парте и о чём-то разговаривал. На нём светлый джемпер… Кто в нашу школу ходит в джемпере? Себастьян, кто ж ещё.
Сверкнул на меня глазами серыми, и Мошкин тут же обернулся. Они замолчали.
Я бы Севе подмигнула, но в присутствии его друга не стала. Фыркнула и пошла к последним партам. Сашка не пришла… Лядиной и Ложкиной не было. Тугара пропала с Трэшем. И Васин не маячил.
Прогульщики. Все, как и я.
– Машка, а где все? – спросила я у одноклассницы, которая перед алгеброй ногти красила.
– Загребли в психушку, – на полном серьёзе ответила она.
– Меня забыли, – устало вытащила из своей потёртой сумки тетрадь и учебник.
Урок начался. Первым делом долговязая математичка отметила, кого нет в классе. Оказалось, правда, что половина прогульщиков пошла на какую-то медкомиссию.
Я открыла общую тетрадь в самой середине. Там уже было несколько листов исписано одним словом. Я писала печатными буквами, письменными, разными шрифтами. Каллиграфии меня учил папа, говорил, что это развивает моторику и головной мозг. Для чего, забыл пояснить.
Ровным красивым почерком с вензелями я опять написала: «Одиночество». Хотела подчеркнуть, но под этим словом написала мелким шрифтом: «Основа моей жизни». Одиночество. Одиночество. Одиночество.
Я взяла простой карандаш, им стала писать это проклятое слово, которое так ярко отражало меня, как часть Вселенной. Уродливой, извращённой Вселенной, где я потеряла свою золотую медаль, где нет основы моей жизни, и я пропадаю, падаю куда-то в бездонную пустоту на дно маминой бутылки… Мне лучше не быть… Я никому не нужна, даже себе…
Прозвенел звонок с урока, я закрыла тетрадь.
– Сева, Леся, останьтесь,– попросила математичка.
Я вздрогнула, и даже мурашки по телу пробежали. А при чём тут Сева? Это же я вроде ни хрена не делаю на уроках.
Застегнув спортивную сумку, нахохлившись, я встала у стола учителя, сунув руки в карманы.
И он встал рядом.
Высокий, сильный, красивый.
И весь такой приличный, что во мне проснулась совесть, подсказывающая, что лучше не крутить перед ним попой, не навязываться и не давать повода. Ведь мужчины — народ конкретный, как завещала Ложка. Он поймёт неправильно, возьмёт меня за руку…
Горячую руку.
У него такие длинные пальцы...
Ладонь такая, что вся моя рука в ней спрячется. От него пахнет вкусно жвачкой и лосьоном для бритья. А ещё, когда потеет, мне не противно. Не знаю почему, просто я его воспринимаю таким, какой он есть.
Зачем хорошему парню плохая девчонка?
Я даже заигрывать не буду, пошёл он в свою чистенькую богатую семейку, к своим чистеньким богатеньким подружкам.
Сева, у тебя есть подружка? Какая-нибудь дочка банкира по интернету слюнки на тебя пускает. На тебя, Сева, многие смотрят с желанием. Потому что ты самый классный парень в этом посёлке. В этой стране, на этой планете и во всей моей Вселенной под названием: «Одиночество».
– Леся, ты меня слышишь? – Спросила училка.
– Почти, – отозвалась я.
– Каждый день после уроков будешь заниматься с Севой. Вы будете делать домашнее задание. Севе автоматом ставлю по зачётам отлично, тебя вытягиваем на тот уровень, который ты можешь и должна держать!
– А он после уроков в пустом классе не будет ко мне приставать? – нагло поинтересовалась я. Бычков хмыкнул и запрокинул голову назад. Такой весь… обалденный.
То есть я собиралась с ним поиграть, а сама взяла и втюрилась?
Только этого мне не хватало.
С влюблённой девушкой можно делать всё, что захочешь. Возьмёт потом и кинет, потому что на нём джемпер светлый и кроссы дорогие.
– А то вы мою подругу в прошлом году оставили с носорогом... С Мироном Корсаровым в классе, он её тут зажимал на парте, – продолжила я.
Училка покраснела, с ужасом взглянула на меня.
Вообще в нашей школе практика обычная, что кто-то кого-то подтягивает. Учителя не справляются, поэтому скидывают на учеников часть проблем, обещая кучу ништяков.
– Леся, – вздохнула Ирина Борисовна. – Я буду ставить тебе за домашние задания оценки в журнал. У тебя высокий уровень интеллекта. Ты можешь поступить в высшее учебное заведение.
– И на что жить? – хмыкнула я, глядя на неё испытующе.
– Повышенная стипендия, – она стала такой доброй. Лицо полное сочувствия.
– Шесть тысяч? – усмехнулась я. – Не пробовали на шесть тысяч прожить? Ну да. Работать пойду…
Она всё правильно говорит. Только я не хочу. Мне в январе восемнадцать лет, и я сваливаю из дома, куда глаза глядят. Я бы раньше убежала, но Жопа-Голова припугнула опекой. Но она — дура. Я уже всё узнала. Я могу прямо сейчас устроиться на работу и подать иск на эмансипацию. И свобода! Одна проблема — жильё. Где жить? С мамой алкоголичкой? Не вариант. Она угробила наш дом до такого состояния, что как только придут люди смотреть, как я живу, сразу заберут в детский дом. А я туда не поеду, я не ребёнок. Мне осталось всего ничего: три месяца. Поэтому я не полезу на рожон.
– Хорошо, я согласна.
– Сева?
– Я согласен.
Объявляю вас мужем и женой.
Нет?
Зря.
Я отвернулась от них и пошла из класса.
****
– Каморкина!
Сева редко повышал голос. Он у него низкий, хотя сам он высокий.
Я нехотя обернулась. В полупустой рекреации школы было вполне тихо. Стояли у окон какие-то носороги с девчонками из девятого класса. На нас внимания не обращали, там гормональный всплеск в любовном русле.
– Чего надо, Бычков? – я сделала скучающий вид и посмотрела ему в лицо. Надо его сфотографировать, чтобы остался на память такой красивый.
– Домашку делать, – он развёл руками, словно удивлён.
– Ещё обществознание.
– Отменили, заболела училка.
– Что так хочется на халяву тесты получить? – зло усмехнулась я.
– Конечно, – пожал он широкими плечами.
Насмехался.
Ему не нужно со мной оставаться после уроков, потому что я плохо учусь. Ему выгодно.
Так неприятно стало. Никому, конечно, не скажу, но я хотела бы… Чтобы он просто так со мной общался. Чтобы за ручку по школе… А не потому что выгодно.
И не нужен он мне! Не буду с ним заигрывать! Бесит!
– Что вылупился? – зашипела я. – Что смотришь? Вали в свою квартирку к своему оплаченному интернету и горячему ужину! Думаешь, я мелкая, грязная, нуждаюсь во всей этой фигне?! – я указала на кабинет алгебры. – Думаешь, весело так проведёшь время?
– Ты не знаешь, о чём я думаю, – спокойно заявил Сева.
– И о чём же ты думаешь? – сложила руки на груди и нагло смерила его взглядом. – О чём может думать парень в светлом джемпере, когда смотрит на девчонку в чёрном потрёпанном спортивном костюме, у которой дырки на кедах? Что я грязь? Что я дочь алкоголички, которая будет тебе благодарна за уделённое вашей светлостью время?
– Нет, – он не улыбался, смотрел на меня пристально. – Я думаю о том, что год назад ты меня на олимпиаде по алгебре уделала.
Я резко увела взгляд в пол. Тогда было совсем другое время. Другая Леся…
У него были красивые кроссы на ногах. Чистые брюки…
Я даже рядом не хотела с ним стоять. Мы настолько разные, что за ручку по школе не получится.
Хотела съязвить, не смогла. Отвернулась и ушла.
Девочкам нравятся хулиганы. Мы, конечно, ошибаемся, думая, что бандит или хулиган — это сил и, защита. Я ведь тоже подумала, что Химер сможет меня защитить от матери и её собутыльников. На поверке оказалось, что чем аморальнее парень, тем страшнее существование с ним. То, что я не пью, не курю и не вступаю в интимную связь, остатки папиного воспитания. Но время диктует своё, и совсем скоро я стану очень плохой девочкой, потому что нельзя быть такой бесконечно одинокой.
Ещё девочки любят убогих и дурных. С убогими рождается приятная женскому сердцу жалость, и хочется заботиться о ком-нибудь и нянчиться с ним, а с дурными всегда весело. И в том, и другом случае девочки вскоре устают и разочаровываются в жизни.
Девочкам редко нравятся спокойные, добрые и умные парни, потому что не соответствует это возрастным запросам, где жизнь должна бить ключом.
А я хотела.
Тишины, покоя и любви.
Мне моя бешеная жизнь не нравилась.
Накинув капюшон, я побежала по школьной дорожке, усыпанной жухлой листвой. Поздняя осень уже утратила торжественные и яркие краски. Не осталось на деревьях золотой и багряной листвы. После обеда подмораживало.
А за школьной оградой — хвойный парк, а может быть, это лес на территории посёлка. Неширокая заасфальтированная дорожка, вся в колдобинах, укрыта тенью раскидистых деревьев. А здесь, как говорится, зимой и летом одна картина. Сосны восхитительно пахли, стояли тёмно и светло-зелёные. Но создавали мрачную атмосферу, потому что лесок глухой, дремучий, и что там, в глубине, творится, только токсикоманы знают.

