Люблю. Ненавижу

— Тебе нужно её отпустить, Синель, — тихо, но твёрдо произнесла Каролина. — Пока не случилась катастрофа. Не хватает, чтобы две конкурирующие компании убили друг друга из-за одной девушки. Я не о тебе беспокоюсь, а за Еву. Она пострадает больше. Дмитрий не оставит её. Ты можешь ей помочь — сделай так, чтобы она забыла тебя.

Слова повисли в воздухе, как приговор. Синель смотрел на сестру, и в его глазах медленно, по миллиметру, гасло то, что горело минуту назад.

— Ты предлагаешь мне… отказаться от Евы? — произнёс он, и голос прозвучал странно: не зло, не обиженно, а почти растерянно, будто он не ожидал, что эти слова вообще можно сказать вслух.

Каролина подошла ближе. Встала напротив, заглянула ему в лицо, и в её взгляде не было ни жалости, ни обвинения — только усталая, горькая трезвость.

— Ваша вражда не сделает её счастливой, — сказала она, чеканя каждое слово, будто вбивая гвозди. — Отпусти, пока всё не зашло ещё дальше. У неё нет выбора, понимаешь? Нет. У неё отец по уши в долгах, тётка работает на мать Мити. Она не может просто уйти. А ты... ты можешь. Ты можешь сделать то, чего она не может: исчезнуть. Перестать существовать для неё.

Синель сжал челюсть так, что зубы скрипнули. Он отвернулся, прошёлся по кухне, остановился у окна. За стеклом город спал, редкие фонари мигали на перекрёстках, и где-то там, в одном из десятков домов, спала Ева — или не спала, как он, сжимая подушку, прокручивая в голове каждый миг этого вечера.

— Ты не понимаешь, — глухо сказал он.

— Я понимаю, — отрезала Каролина. — Я понимаю лучше, чем ты думаешь. Ты думаешь, что это чувства, что это что-то особенное, что-то, чего никогда не было. А может, и было. Может, это правда. Но это не имеет значения, Синель. Чувства не имеют значения, когда на кону жизни людей. А речь именно о жизнях. Не о репутации, не о бизнесе. О жизнях.

Она подошла к нему, встала рядом у окна, и в её голосе впервые дрогнуло что-то живое, не аналитическое, не сестринское, а просто человеческое.

— Я видела, как ты сегодня смотрел на неё в клубе, — прошептала Каролина. — Видела, как ты сжимал стакан, когда она танцевала с тем парнем. Видела, как ты не мог дышать. И я испугалась. За тебя. Потому что ты, который никогда ни к кому не привязывался, который проходит сквозь людей, как сквозь дым, — ты вдруг держишься за неё, как за край пропасти. И если ты не отпустишь сейчас, вы оба упадёте.

Синель молчал. Он стоял у окна, и в отражении стекла Каролина видела его лицо — не маску, не броню, а настоящее: напряжённое, с проступившими скулами, с тёмными тенями под глазами. Он выглядел так, будто не спал много ночей. Может, так и было.

— Если я отпущу, — медленно, с трудом произнёс он, — он всё равно узнает. Рано или поздно. Он узнает, что она не была с ним первой. И тогда…

— Тогда будет то, что будет, — жёстко сказала Каролина. — Но ты не будешь в этом замешан. Ты будешь далеко. А Ева справится. Она сильнее, чем ты думаешь.

— Она не сильная, — тихо сказал Синель, и в этих словах было столько, что Каролина на мгновение потеряла дар речи. Не потому что он ошибался, а потому что он говорил о Еве так, будто знал её насквозь. Он говорил о ней так, как говорят о ком-то, кто стал частью тебя, и вырвать эту часть — значит оставить кровоточащую рану.

— Она не сильная, — повторил Синель.

Каролина долго смотрела на брата, а потом сделала то, чего не делала давно: обняла его. Он не ответил на объятие, стоял жёстко, напряжённо, но и не отстранился.

— Я знаю, — тихо сказала она ему в плечо. — Я знаю, что не сильная. Но если ты останешься рядом, ты станешь причиной её гибели. Ты понимаешь это? Не Митя. Ты.

Синель дёрнулся, будто она ударила его. Каролина отстранилась, посмотрела ему в глаза.

— Дмитрий Кузнецов не прощает. Он не забывает. И если он узнает, что ты тронул его невесту, он не просто накажет тебя — он уничтожит Еву. Не физически, нет. Хуже. Он сломает её изнутри, сделает так, что она сама будет винить себя, будет ненавидеть себя за каждую минуту с тобой. И ты будешь смотреть, как она гаснет, и не сможешь ничего сделать. Потому что любое твоё действие будет против неё.

Синель закрыл глаза. Внутри всё горело — не от страсти, не от злости, а от бессилия. Каролина была права. Он знал это. Знал с того момента, как впустил Еву в свою квартиру, знал с того момента, как попробовал ее на вкус, знал сегодня, когда притянул к себе в машине и не смог отпустить. Знал — и всё равно не мог.

— Сделай так, чтобы она забыла тебя, — повторила Каролина. — Будь холодным. Будь грубым. Скажи ей, что ничего не было. Что она для тебя — никто. Что та ночь была ошибкой, и ты жалеешь. Она возненавидит тебя. Но будет жива.

— А если она не поверит? — хрипло спросил Синель.

— Поверит, — тихо сказала Каролина. — Женщины всегда верят тому, что им говорят, когда хотят правду. А ты скажешь так, что ей не захочется проверять.

Синель молчал долго. Минуты, может, пять, может, десять. Каролина не торопила, стояла рядом, ждала.

Он скажет, что она для него — никто. Что ночь была ошибкой. Что он не хочет её видеть.

И каждое слово будет ложью.

Но ложью, которая спасёт ей жизнь.

Каролина ушла без слов. На пороге она обернулась, посмотрела на брата, который стоял спиной к ней, вписанный в оконный проём, и подумала: «Он не сможет. Он не сможет её отпустить. Но будет пытаться. И от этих попыток пострадают все».

Дверь закрылась. Синель остался один. В темноте перед ним стояло лицо Евы — её глаза, её дрожащие губы, её пальцы, переплетённые с его.

Синель не появлялся. Ева замечала его отсутствие, как замечают внезапную тишину после долгого шума — сначала не веришь, потом прислушиваешься, потом понимаешь, что тишина настоящая, и от этого становится хуже, чем от любого звука.

Она ловила себя на том, что автоматически ищет его взглядом. Сейчас его не было нигде. Зато Каролина была. Она проходила мимо Евы с обычным спокойным лицом, кивала, иногда улыбалась, но ни разу не остановилась, не заговорила. И Ева чувствовала: Каролина что-то знает. Что-то изменилось.

На шестой день Ева написала ему. Одно слово: «Привет». Ответа не было. Через два часа написала ещё: «Ты куда пропал?». Прочитано. Без ответа. Через четыре часа: «Синель, что происходит?». Прочитано. Пустота.

Она сидела на кровати, смотрела на экран телефона, и внутри разрасталась паника — не острая, не внезапная, а медленная, ползучая, как яд, который вводят по капле. Она знала этот запах. Так пахло перед свадьбой, когда Митя объявил, что они поженятся, и она поняла, что у неё нет выхода. То же ощущение стены, которая надвигается, смыкается, не оставляя воздуха.

Лидка позвала её в клуб в пятницу. Ева отказалась. Лидка настояла. Ева снова отказала. Лидка прислала голосовое: «Евка, хватит сидеть как затворница. Ты не монахиня, в конце концов. Поехали, развеешься. Митя в командировке, никто не контролирует». Последняя фраза была хлёсткой, как пощёчина, и Ева почувствовала, как внутри что-то дрогнуло — не от обиды, а от понимания: Лидка права. Пока Митя занят, она свободна. Иллюзорно, временно, но свободна.

Она поехала.

Клуб был тот же, что и в прошлый раз. Тот же бас, тот же неоновый свет, тот же запах пролитого алкоголя и дешёвых духов. Ева вошла первой, Лидка — следом, уже щебеча о чем-то, уже высматривая знакомые лица. Ева шла за ней, и её взгляд скользил по толпе автоматически, против воли, как рука тянется к ране, которую нельзя трогать.

Она увидела его сразу.

Синель стоял у барной стойки, и рядом с ним была девушка. Не та, с которой он обычно бывал в универе. Незнакомая. Высокая, в облегающем платье до середины бедра, с длинными тёмными волосами, которые падали на обнажённые плечи. Красная помада. Каблуки. Его тип. Его вкус. Всё, чем Ева не была и никогда не будет.

Девчина наклонилась к нему, что-то прошептала на ухо, и Синель усмехнулся — той самой ленивой, привычной усмешкой, которую Ева видела в универе десятки раз и которая раньше ничего не значила. Теперь от этой усмешки у неё горело в груди.

— О, Синель тут, — бросила Лидка, как тогда, в прошлый раз. — Пойдём поздороваемся?

Ева не ответила. Она стояла и смотрела, как он обнимает эту девушку за талию, как его рука ложится на её бедро естественно, привычно, как будто так и должно быть. Как девушка прижимается к нему, и он не отстраняется. Как их тела двигаются в одном ритме, и в этом ритме нет ни напряжения, ни осторожности, ни той мучительной нежности, которая была с Евой. С этой девушкой всё было просто. Легко. Правильно. И от этой правильности Еве хотелось кричать.

Лидка утащила её к стойке. Ева села, заказала водку. Чистую, без льда, без тоника. Бармен поднял бровь, но налил. Ева выпила одним глотком, не поморщилась, хотя горло обожгло так, что выступили слёзы. Это было хорошо. Эта боль была понятной, объяснимой, и на неё можно было списать всё остальное.

А потом Синель вышел на танцпол. С ней. С этой, в красном платье.

Музыка сменилась на что-то медленное, тягучее, с тяжёлым басом, который бил по рёбрам. Синель притянул девушку к себе, и она обняла его за шею, и они начали двигаться так, как двигаются люди, которым не нужно ничего объяснять. Её бедра прижимались к его. Его руки скользили по её спине, ниже, к пояснице, и в каждом прикосновении была та развязная, ленивая уверенность, которую Ева знала. Синель в своей стихии. Синель с той, кого выбрал. Синель, для которого она, Ева, — эпизод, ошибка, ночь, которую нужно забыть.

Ева смотрела. Не могла не смотреть. Водка не помогала, наоборот — обостряла всё, делала каждый жест, каждое движение Синеля с другой женщиной острым, как бритва. Она видела, как он наклоняется к девушке, как его губы касаются её шеи, как та запрокидывает голову и смеётся, и этот смех врезается в Еву, как осколок стекла в голую кожу.

А потом он поцеловал её. Прямо на танцполе, посреди толпы, не таясь, не скрывая. Так целуют, когда хотят, чтобы все видели. Когда хотят, чтобы кто-то конкретный видел. Его губы накрыли губы девушки в красном платье, и та ответила сразу, жадно, как отвечают те, кто давно этого ждал. Синель углубил поцелуй, и его рука скользнула ниже, на бедро, притянул её ближе, и они стояли, слившись, посреди неонового света и толпы, и Ева физически почувствовала, как что-то внутри неё треснуло — не громко, не драматично, а тихо, как трескается лёд на реке в начале весны.

Лидка рядом что-то говорила, смеялась, но Ева не слышала. Она смотрела на Синеля, и в её голове билась одна мысль, глупая, отчаянная, детская: «Это не правда. Он делает это нарочно. Он делает это, чтобы…». Чтобы что? Чтобы забыть? Или чтобы она забыла?

Ева встала. Ноги не слушались, колени дрожали, но она встала и пошла к нему, пробираясь сквозь танцующих людей, которые мешали, задевали, толкали. Она шла к нему, и внутри нарастал гул — не злость, не обида, а что-то более глубокое, первобытное: отчаяние человека, которого толкают в пропасть, а он хватается за последний корень, и корень живёт, но медленно выскальзывает из пальцев.

Синель увидел её, когдаона была в трёх шагах. Его лицо не изменилось — ни тени вины, ни проблеска узнавания. Он смотрел на неё так, как смотрел в универе до той ночи: равнодушно, скользяще, как на часть интерьера. Девушка в красном платье обернулась тоже, окинула Еву взглядом сверху вниз, и в этом взгляде было снисходительное любопытство: кто это? И что ей нужно?

— Синель, — Ева произнесла его имя, и голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. Почти спокойно. Только руки дрожали, и она спрятала их в карманы джинсовой куртки.

— О, — он чуть приподнял бровь. — Привет. Мы знакомы?

Это было так жестоко, что Ева на секунду потеряла дар речи. «Мы знакомы?» — как будто не было той ночи, его рук на её коже, его голоса, его поцелуя в макушку, когда он думал, что она спит. Как будто не было машины, его пальцев, переплетённых с её, его губ на её губах, его слов «не делай вид, что тебе всё равно».

— Мне нужно поговорить с тобой, — Ева сглотнула, удерживая голос ровным. — На секунду.

— Я немного занят, — Синель кивнул в сторону девушки, которая уже отвернулась и скользила взглядом по телефону с видом оскорблённого ожидания. — Может, в другой раз.

— Это важно, — Ева не двигалась. Стояла перед ним, и в её глазах было всё то, что он должен был увидеть и не хотел видеть: боль, непонимание, и та трещина, которая шла от самой глубины и подбиралась к поверхности.

Синель посмотрел на неё. Долго, внимательно, и в его взгляде промелькнуло что-то, что он тут же спрятал, задвинул за стену, захлопнул дверью. Он взял девушку в красном платье за руку, кивнул Еве:

— Удачи с твоим важным.

И повёл свою спутницу обратно к танцполу.

Ева стояла посреди клуба, и люди обтекали её, как вода обтекает камень. Музыка грохотала, неоновый свет бил в глаза, и всё это было нереальным, декоративным, как картонная декорация за которой пустота. Она чувствовала, как внутри, там, где ещё вчера теплилось что-то — не надежда, нет, скорее ощущение, что она не одна, что есть кто-то, кто понимает, — теперь темнело. Холодало. Как будто выключили свет и не сказали, где рубильник.

Она не заплакала. Вышла из клуба, остановилась на улице, вдохнула холодный воздух, и он обжёг лёгкие так, что закружилась голова. Достала телефон, вызвала такси. Ждала. Руки не дрожали, потому что дрожать было уже нечему — внутри всё онемело, как немеет тело на сильном морозе, сначала больно, а потом ничего.

В машине она сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как мелькают фонари, как город живёт своей ночной жизнью, и думала: «Он прав. Он правильно сделал. Я просила его — и он сделал. Я просила его быть первым, и он был. Я просила его забыть, и он забыл. Я просила того, чего не имела права просить, и теперь плачу за это».

Но знать это и принять — разные вещи. Знать можно головой, а принимать нужно телом, и тело не слушалось. Тело помнило. Тело ныло. Тело хотело к нему, к его рукам, к его голосу, к его запаху, к тому, как он прошептал её имя в темноте.

Синель вернулся к стойке, когда Ева уже ушла. Девушка в красном платье прилипла к нему, шептала что-то на ухо, её пальцы скользили по его шее, и Синель позволял, и даже улыбался, и даже ответил на её прикосновения, но внутри у него всё было мёртвое. Холодное. Выжженное.

Он видел её лицо. Видел, когда она подошла к нему на танцполе, — бледное, с пятнами румянца на скулах, с губами, которые она кусала изнутри, чтобы не задрожать. Видел её глаза — огромные, полные той боли, которую он сам вложил в неё. Своими руками. Своим равнодушием. Своим «мы знакомы?».

Эти два слова он произнёс, и каждое было как камень, который он бросил в неё. Он видел, как она их поймала, как они вошли в неё, как её лицо на секунду застыло, будто она не верила, а потом — поняла. Поняла всё. И он увидел в её глазах момент, когда она поняла: это не игра, не поза. Это конец. Настоящий, выстуженный, выверенный.

«Мы знакомы?» — повторил он мысленно, и его затошнило. Не от водки, не от виски. От себя. От того, как легко, как четко, без эмоций он смог стать тем, кем был до Евы: циничным, пустым, проходящим сквозь людей, как сквозь дым. Он ненавидел этого Синеля. Всегда ненавидел. Но с Евой ненавидел вдвойне, потому что знал: внутри он другой. Тот, который целует в макушку. Тот, который переплетает пальцы. Тот, который не может уснуть рядом.

Девушка в красном платье что-то спрашивала. Синель кивал, не слыша. Он думал о том, как Ева стояла посреди танцпола, когда он отвернулся и ушёл. Не побежала следом. Не схватила за руку. Не заплакала. Просто стояла. А потом развернулась и ушла. И от этого — от её молчаливого, горького ухода — ему было хуже, чем от любого крика или сцены.

Он довёл девушку до дома. Она пригласила его подняться. Он отказался. Она удивилась: Синель не отказывается, все это знают. Он сказал что-то про усталость, про ранний подъём, промямлил извинения, которые звучали так фальшиво, что даже ему было противно. Она пожала плечами, сказала: «Ну, как знаешь», и закрыла дверь.

Синель сел в машину, но не завёл двигатель. Сидел в темноте, на пустой улице, прижавшись лбом к рулю, и внутри — там, где он привык быть пустым, где ничего не болело, ничего не тянуло, — теперь ныло. Тянуло. Жгло. Он видел перед собой её лицо — не сегодняшнее, бледное и застывшее, а то, другое: в лунном свете, в его постели, когда она лежала рядом, свернувшись, и её ресницы подрагивали, и он думал, что она спит, а она, может, не спала. Может, чувствовала, как он целует её. Может, знала.

Он ударил кулаком по рулю. Раз. Другой. Кожа на костяшках лопнула, и он почувствовал боль — тупую, горячую, и эта боль была единственным, что казалась настоящим в этом ночном кошмаре.

— Давай, — прошептал он в темноту машины. — Давай, забудь меня. Ты должна. Ты обязана. Потому что я не смогу тебя защитить. Не смогу. И если он узнает, я…

Он не договорил. Не смог произнести вслух то, что знал: если Митя узнает, он не просто уничтожит Еву. Он сделает это медленно, наслаждаясь каждым шагом. А Синель будет смотреть — беспомощный, бессильный, раздавленный — и знать, что это он виноват. Он и его несдержанность. Его проклятые чувства, которые не должны были появиться, но появились, и теперь их нужно вырезать, как опухоль. Вместе с плотью. Вместе с дыханием.

Он завёл машину и поехал домой. В зеркале заднего вида мелькнул ф