Люблю. Ненавижу

— Не узнает, — глухо ответил Синель.

— Не узнает?! — Каролина резко повернулась. — Ты спал с женщиной, которая выходит замуж за человека, который раздавит тебя, не заметив! И ты говоришь «не узнает»?! Ты вообще думаешь головой?

— Она попросила, — тихо сказал Синель, и в этом «попросила» было столько, что Каролина на мгновение потеряла дар речи.

— Она попросила? — переспросила Каролина, и голос её упал до шёпота. — Она пришла к тебе и попросила… лишить её невинности? Чтобы не выходить за Митю девственницей?

Синель не ответил. Ответ был не нужен. Каролина медленно опустилась на стул, глядя на брата, и вдруг увидела в нём что-то, чего раньше не замечала. За маской циничного бабника, за привычной насмешкой и бронёй из равнодушия — что-то дрогнуло. Что-то, что он сам не хотел признавать.

— Она не в твоём вкусе, — вдруг сказала Каролина, и это прозвучало не как вопрос, а как констатация.

Синель сжал челюсть.

— Нет.

— Но ты согласился.

— Да.

— Почему?

Молчание. Синель отвернулся к окну, где вчерашний окурок всё ещё лежал на подоконнике. Каролина видела, как он сглотнул, как напряглась шея, и поняла: брат не знает ответа. Или знает, но боится его произнести вслух.

— Синель, — Каролина встала, подошла к нему, остановилась рядом. — Посмотри на меня.

Он повернул голову. И Каролина увидела в его глазах то, что заставило её похолодеть: не страх, не раскаяние, а что-то новое, незнакомое, что она не встречала у своего брата никогда, ни с одной из тех, кто проходил через его квартиру и его постель. Она увидела привязанность. Зарождающуюся, неосознанную, злющую на самого себя, но уже живую.

— Только не говори мне, что ты… – прошептала Каролина, отступая.

— Не говорю, — резко оборвал он.

— Тогда зачем ты смотришь так, будто потерял что-то?

Синель промолчал, и это молчание было громче любого крика. Каролина закрыла глаза, глубоко вдохнула, пытаясь унять нарастающую панику.

— Ты не просто переспал с ней, — тихо произнесла она, и каждое слово давалось с трудом. — Ты пропустил её внутрь. И теперь…

— Теперь ничего, — жёстко оборвал Синель. — Она ушла. Утром. Пока я спал. Она не хочет знать меня, и я не хочу знать её. Это был… разовый эпизод. Больше ничего.

Каролина смотрела на него и молча качала головой, потому что видела: он врёт. Не ей. Себе. А это было хуже всего.

— Ты понимаешь, что теперь Ева в опасности? — наконец сказала она. — Потому что если ты к ней что-то почувствуешь, а она выйдет за Кузнецова, то рано или поздно ты сделаешь глупость. А глупость в мире Кузнецовых — это смертный приговор. Причём не только для тебя.

Синель стоял у окна, и его силуэт в вечернем свете казался Каролине таким же, как в детстве: упрямый, непреклонный, сжимающий кулаки так, что белели костяшки. Только теперь за этим упрямством пряталось что-то большее, и Каролина знала — её брат никогда не признается в этом. Ни ей, ни себе.

— Уходи, — тихо сказал Синель, не оборачиваясь. — И забери это, — кивнул он в сторону простыни на столе.

— Куда забрать?

— Куда угодно. Сожги. Выброси. Мне плевать. Чтобы этого не было.

Каролина посмотрела на простыню, на бурое пятно, на брата, стоящего у окна, и вдруг поняла: простыню он просит выбросить не потому, что боится улик. А потому, что не может на неё смотреть. Потому что пятно напоминает ему не о ночи, а о том, что было после. О том, как он поцеловал спящую девушку в макушку и натянул на неё одеяло. О том, как лежал рядом, не прикасаясь, и не мог уснуть.

Каролина свернула простыню, сунула в пакет, который нашла в коридоре. Обулась. Остановилась у двери.

— Синель, — позвала она в последний раз.

Он не обернулся.

— Если ты действительно ничего к ней не чувствуешь, — тихо произнесла она, — забудь. Забудь, как зовут, забудь лицо, забудь, что она существует. Потому что если не забудешь, ты погубишь её.

Дверь закрылась за ней с глухим щелчком. Синель остался один.

Глава 2

Ночной клуб гудел, как улей, в который кто-то ударил кулаком. Басы били по рёбрам, неоновый свет резал глаза то красным, то фиолетовым, а воздух был таким густым от духов, пота и пролитого алкоголя, что его, казалось, можно было черпать ложкой. Ева и Лидка протиснулись через толпу у входа, и Лидка тут же заулыбалась, завидев знакомую компанию у барной стойки — трое парней, две девушки, и среди них, полулёжа на высоком стуле, с бокалом в руке и ленивой ухмылкой на лице — Синель.

Ева увидела его одновременно с тем, как он увидел её. Это было как удар под дых: на долю секунды их взгляды встретились, и мир вокруг — музыка, крики, смех, пульсирующий свет — схлопнулся, стал тише, будто кто-то выкрутил гром до нуля. Потом всё вернулось. Ева отвела глаза первой. Синель — на секунду позже, но этого мгновения хватило, чтобы Каролина, стоявшая у дальней стены с коктейлем в руке, заметила всё.

— О, Синель тут, — бросила Лидка с деланым равнодушием, но её глаза уже забегали, высчитывая, как лучше подсесть к компании. — Пойдём поздороваемся.

Ева не хотела. Каждая клетка её тела кричала: развернись, уйди, сядь в другой конец зала, закажи кофе, сделай вид, что ты здесь одна. Но Лидка уже тянула её за рукав, и отказ выглядел бы странно, и Ева позволила себя увести, чувствуя, как с каждым шагом приближается к тому, от чего должна была держаться как можно дальше.

Она села за стойку, через два стула от Синеля, и заказала мохито, старательно не глядя в его сторону. Он тоже не смотрел. Они оба делали вид, что не знакомы, что никогда не встречались, что между ними нет ни общей ночи, ни одного общего секрета, ни одной простыни с бурым пятном. Но тело помнило то, что разум приказывал забыть. Ева ощущала его присутствие кожей, как жар от костра, — спиной, шеей, плечами. Она знала, что он сидит справа, что у него расстёгнут ворот рубашки, что на запястье поблёскивают браслеты с чёрными бусинами, и знала это, не глядя, потому что за одну ночь научилась читать его тело, как слепой читает шрифт Брайля — кончиками пальцев, теплом, дыханием.

Синель пил виски, не торопясь, и вел себя так, будто Евы не существовало. Разговаривал с парнем слева, смеялся, бросал какие-то шуточки бармену. Но Каролина, наблюдавшая издалека, видела то, чего не видели другие: каждый раз, когда Ева шевелилась, когда брала бокал, когда наклоняла голову, — мышцы на спине Синеля напрягались. Едва заметно, на долю секунды, но напрягались. Он слушал её, не глядя. Отслеживал каждое движение, как хищник, который делает вид, что спит, а сам неотрывно следит за добычей.

Или не за добычей. За чем-то другим.

Каролина стояла у дальней стены, прижимая к губам бокал, и анализировала. Она видела, как Ева старается не смотреть на Синеля, как подносит бокал к губам чуть дрожащей рукой, как её колено, обтянутое джинсами, непроизвольно поворачивается в его сторону, хотя глаза смотрят прямо, в никуда.

«Идиоты, — подумала Каролина. — Оба. Думают, что никто не замечает, но весь клуб, наверное, уже чувствует напряжение между ними, как электричество перед грозой».

Она поставила бокал и приняла решение. Тихое, внутреннее, без слов и клятв: если над Евой нависнет угроза — от Мити, от кого угодно, — Каролина встанет между. Не потому что Ева ей нравилась, а потому что Ева была человеком, который попал в машину, жернова которой работали на чужих деньгах и чужой одержимости. И потому что Каролина знала эту машину изнутри. Знала, как она перемалывает людей, оставляя от них мокрое пятно, не отличимое от того, что было на простыне.

Лидка тем временем не теряла времени. Она щебетала с компанией, смеялась громче всех, касалась плеча одного из парней — высокого, с тонкой бородкой, в дорогой рубашке. Тот ответил взглядом, в котором Каролина без труда прочитала: заинтересовался. Лидка играла, как всегда: легко, расчётливо, с прищуром, который в её исполнении означал «я знаю, что я делаю». Но сегодня в этой игре был новый оттенок — мстительность. Каролина видела, как Лидка бросала быстрые взгляды на Еву, будто проверяя: видишь? Я развлекаюсь, а ты сидишь как серая мышь, и Синель на тебя не смотрит. Но Каролина знала, что Синель смотрит. Только не глазами.

Синель сидел, лениво покачивая в руке стакан с виски, и делал вид, что ему плевать на всё вокруг. Он пытался смотреть в сторону, на болтовню приятелей, на бармена, на неоновые огни, но периферическое зрение упорно тянуло его обратно к ней.

А потом Ева вышла на танцпол. Не сразу, не нарочно — просто Лидка схватила её за руку и потащила в центр, где толпа двигалась в едином ритме, будто огромная живая волна. Ева сначала сопротивлялась, качала головой, пыталась остаться у края, но Лидка не сдавалась, и через минуту Ева уже стояла посреди этой волны, позволяя музыке вести себя.

Сначала она двигалась скованно, будто каждое движение причиняло боль. Плечи были напряжены, руки прижаты к телу, взгляд упирался в пол. Синель видел, как она пытается слиться с фоном, стать незаметной, раствориться в полумраке и вспышках света. Но потом что-то щёлкнуло. То ли бас ударил особенно сильно, то ли Лидка что-то крикнула ей на ухо, рассмеявшись, то ли просто внутри Евы что-то устало сдалось — и она вдруг расслабилась.

Её тело стало другим. Плавным. Тягучим. Она подняла руки, откинула голову, и в этом движении было столько свободы, сколько Синель не видел в ней ни разу — ни в универе, где она всегда сидела, сжавшись, будто пыталась стать меньше, ни в ту ночь у него дома, когда она дрожала от страха и напряжения. Сейчас она танцевала так, будто хотела стереть с себя все эти слои, все эти «надо», «должна», «нельзя».

И тут к ней подошёл какой-то парень. Высокий, с небрежной улыбкой, в тонкой рубашке, закатанной до локтей. Он не спрашивал разрешения — просто встал рядом, подхватил её ритм, начал двигаться в такт, чуть ближе, чем нужно, чуть развязнее, чем позволяли приличия. Сначала Ева отшатнулась, попыталась сохранить дистанцию, но музыка была слишком громкой, толпа слишком плотной, и он снова оказался рядом, теперь уже почти касаясь её плечом, потом бедром.

Синель видел, как Ева на секунду замерла, будто решая: оттолкнуть его или просто уйти. А потом она снова качнула бёдрами, словно говоря: «Мне всё равно», и начала двигаться с ним в унисон. Не кокетливо, не призывно — скорее отчаянно, будто пыталась доказать себе и всем вокруг, что она может быть здесь, может быть свободной, может быть кем угодно, кроме невесты Дмитрия Кузнецова.

В этот момент внутри Синеля что-то дёрнулось, как оголённый нерв под током. Он крепче сжал стакан, и на секунду ему показалось, что стекло хрустнет в его пальцах. Ему хотелось встать, подойти, схватить её за руку, увести оттуда, подальше от этого парня, от этой толпы, от этого фальшивого веселья. Хотелось сказать: «Хватит. Ты не такая. Ты не для этого». Но он не мог. Не имел права.

Он смотрел, как этот парень наклоняется к её уху, что-то кричит, перекрывая музыку, как Ева кивает, не слыша, наверное, ни слова, как её волосы падают на лицо, как она отбрасывает их небрежным движением, и это движение вдруг кажется Синелю невыносимо интимным — потому что он знает, как эти волосы пахнут, как они скользят между пальцами, как Ева вздрагивает, когда их касаются.

Каролина заметила, как изменилось лицо брата. Его челюсть напряглась, глаза сузились, а пальцы, сжимавшие стакан, побелели. Она подошла к нему, встала рядом, проследила за его взглядом и тихо, почти шёпотом, сказала:

— Не надо. Ты сам знаешь, что не надо.

— Я ничего не делаю, — глухо ответил Синель, не отрывая глаз от танцпола.

— Ты делаешь. Ты смотришь так, будто готов разорвать того парня на куски.

Синель не ответил. Он продолжал смотреть, как Ева танцует, как её тело двигается в ритме музыки, как чужие руки оказываются слишком близко, как она не отталкивает, не убегает, будто ей даже нравится эта иллюзия свободы. И от этого ему становилось ещё хуже.

Потом музыка сменилась на более медленную, тягучую, и парень придвинулся ещё ближе. Теперь он почти обнимал Еву, не касаясь, но создавая ощущение близости, которое было хуже самого прикосновения. Ева не отстранилась. Она закрыла глаза, позволила музыке унести себя, и Синель вдруг почувствовал, как внутри него что-то сжимается в тугой, болезненный узел.

«Она не твоя, — шептал ему внутренний голос. — Ты сам так решил. Ты сам сказал, что это ничего не значит. Ты сам отпустил».

Но тело не слушалось разума. Тело помнило. Помнило, как она дрожала в его руках, как шептала его имя, как плакала, когда всё закончилось, и как он натянул на неё одеяло, будто это могло защитить её от всего мира. И теперь видеть её в чужих полуобъятиях, пусть даже и ненастоящих, было физически больно — как если бы кто-то медленно втыкал нож в рёбра и поворачивал его.

Когда песня закончилась, Ева наконец отстранилась, улыбнулась парню какой-то отстранённой, вежливой улыбкой и ушла с танцпола, прижимая к груди телефон, будто он был её щитом. Синель выдохнул, только сейчас осознав, что всё это время не дышал.

Лидка снова потянула её куда-то, а Синель остался у стойки, допивая свой виски, который вдруг стал горьким, как пепел. Он смотрел, как Ева садится на место, как прячет лицо в ладонях, как снова поднимает глаза, будто проверяя, здесь ли он, и тут же отводит взгляд, будто обожглась.

К полуночи Лидка исчезла. Просто встала, сказала что-то на ухо бородатому парню, и они вместе направились к выходу. Ева проводила подругу растерянным взглядом, но Лидка лишь махнула рукой:

— Я потом позвоню! Не жди!

И ушла, оставив Еву одну в компании людей, с которыми у неё не было ничего общего, среди грохочущей музыки и неонового света, который делал её лицо ещё бледнее, а глаза — ещё больше.

Ева продержалась ещё полчаса. Выпила два мохито, сказала пару слов какой-то девушке из компании, которая тут же забыла, о чём говорила. Синель сидел всё так же, через два стула, и между ними было расстояние в метр и пропасть в сто километров. Когда Ева встала, он не шевельнулся. Не проводил взглядом. Ничего.

Ева вышла из клуба и остановилась на тротуаре, обхватив себя руками. Ночной воздух обдал её холодом, и она втянула его полной грудью, пытаясь вымыть из головы запах сигарет, дешёвый парфюм и то, чего она не хотела признавать: запах Синеля, который она всё равно улавливала даже на расстоянии, даже через шум, даже через весь этот клуб.

Она достала телефон, вызвала такси. Приложение показало: машин рядом нет. Время ожидания — сорок минут. Ева обновила. Тридцать пять. Обновила снова. Тридцать два. В такое время, в этом районе, поймать машину было почти нереально: выходные, центр, спрос превышал предложение в десятки раз.

Она стояла на ветру, ёжась, и прокручивала в голове вечер: как старалась не смотреть, как чувствовала его кожей, как Лидка ушла и бросила её, как всё в её жизни летело в пропасть, и единственный человек, который мог бы хоть что-то изменить, сидел через два стула и делал вид, что её не существует.

Дверь клуба открылась, и из неё вывалилась шумная группа, потом ещё кто-то, потом тишина. Потом снова скрип двери, и на этот раз — знакомые шаги. Ева бы узнала их из тысячи: чуть ленивые, уверенные, с той особой ритмикой, которая была у него.

Она не обернулась. Стояла, уставившись в телефон, будто там было что-то важнее всего на свете.

— Машины нет? — голос Синеля прозвучал за её спиной, близко, слишком близко.

— Нет, — коротко ответила Ева, не поворачиваясь.

— Подвезти?

Пауза. Ева сжала телефон так, что пальцы побелели. Внутри всё закричало: нет, нет, нет. Только не с ним. Только не в замкнутом пространстве. Только не снова.

— Нет, спасибо, — ровно произнесла она. — Я дождусь такси.

— Сорок минут, — сказал Синель, и она поняла, что он тоже смотрел в приложение. Или просто знал, как устроен этот район ночью. — Тут ночью не ловятся. Могу подвезти, это пять минут.

— Я сказала — нет, — повторила Ева, и голос дрогнул, выдавая то, что она пыталась скрыть.

Синель помолчал. Каролина, стоявшая в дверях клуба и наблюдавшая за ними, видела, как он стоит за спиной Евы, засунув руки в карманы, как напряжены его плечи, как он борется с собой. Это не было похоже на Синеля, которого она знала. Тот Синель не мучился сомнениями. Тот Синель брал, что хотел, и уходил. Этот — стоял на тротуаре в два часа ночи и ждал отказа от девушки, которая не была в его вкусе.

— Ева, — тихо произнёс он, и это было второй раз, когда он назвал её по имени.

Первый — в спальне. Второй — здесь, на ветру, под фонарём, который бросал на них обоих жёлтый, больничный свет.

Она обернулась. Их глаза встретились, и на этот раз Ева не отвела взгляд. Она смотрела на него, и в её глазах было всё: страх, злость, благодарность, которую она ненавидела, и то непрошеное, незваное чувство, которое расцветало где-то под рёбрами каждый раз, когда он оказывался рядом.

— Это ничего не значит, — прошептала она, повторяя его собственные слова.

Синель сжал челюсть. Каролина видела, как дрогнул мускул на его щеке, и подумала: «Боже, он даже не может с ней спорить».

— Ничего, — согласился он. — Просто подвезу. Ты выйдешь, и мы забудем. Как в прошлый раз.

«Как в прошлый раз» — эти слова повисли между ними, и оба поняли, что «забыть» не получилось ни в прошлый, ни в этот. Ева закрыла глаза на секунду, потом открыла.

— Ладно, — выдохнула она.

Они пошли к парковке. Синель шёл впереди, Ева — в двух шагах позади. Каролина смотрела им вслед, пока они не свернули за угол, потом достала телефон и вызвала такси для себя. Она не собиралась ехать за ними. Но знала, что эта ночь — не последняя, когда им придётся делать вид, что между ними ничего нет. И чем дольше они будут это делать, тем сильнее будет взрыв, когда всё наконец прорвётся наружу.

Синель открыл ей дверь. Ева села на переднее сиденье, и салон пах им — его парфюмом, табаком и тем неуловимым, что она запомнила с той ночи и что теперь не давало дышать ровно. Он сел за руль, завёл двигатель. Машина тронулась.

Они ехали в тишине. Улицы были пустыми, фонари мелькали за окном, как секундные стрелки, отсчитывая время, которое оба считали последним. Руки Евы лежали на коленях, сжатые в кулаки. Руки Синеля — на руле, сцепленные так, что побелели костяшки. Между ними — рычаг коробки передач и пропасть, которую ни один не решался перешагнуть.

Они проехали один квартал, второй, третий. На четвёртом Ева вдруг сказала:

— Здесь. Останови здесь.

Машина остановилась у обочины, фары выхватили из темноты фасад старого дома, жёлтую полосу подъездной двери и еще чего-то. Она потянулась к ручке, пальцы уже легли на холодный пластик, но прежде чем она успела нажать, Синель резко, почти грубо схватил её за запястье.

Ева вздрогнула, обернулась — и в этом движении было всё: испуг, вопрос, и тот самый подлый, предательский проблеск облегчения, будто ей одновременно хотелось вырваться и остаться.

— Подожди, — хрипло бросил Синель, и сам удивился, насколько чужим прозвучал его голос.

Она замерла, не отнимая руки, но и не подаваясь вперёд. Смотрела на него широко распахнутыми глазами, в которых плясали отсветы уличных фонарей, делая взгляд почти чёрным.

Синель не дал ей шанса сказать хоть слово. Он рванул её к себе — не грубо, но так, что сопротивляться было бессмысленно, — и тут же прижал к себе, впившись в её губы. Поцелуй был не нежным, не осторожным, не тем, каким целуют, чтобы утешить. Это был поцелуй, в котором копилась вся эта ночь: напряжение у барной стойки, ярость от того парня на танцполе, бессилие оттого, что он не мог подойти, не имел права, и эта мучительная необходимость сейчас, немедленно доказать себе, что она здесь, с ним, и что между ними есть что-то, что нельзя стереть ни словами, ни временем.

Ева на секунду застыла, будто её ударили. Её ладони упёрлись ему в грудь, пальцы сжались в кулаки, готовые оттолкнуть. Но потом что-то в ней сломалось. Или, наоборот, встало на место. Плечи опустились, пальцы разжались, скользнули вверх, к шее, и она ответила — не так уверенно, не так дерзко, как хотелось бы, но искренне, отчаянно, будто этот поцелуй был единственным способом выдохнуть всё, что копилось внутри.

Он скользнул ладонью по её спине, притянул ещё ближе, чувствуя, как её тело вздрагивает от каждого прикосновения, как она пытается держаться ровно, но не может — дрожит, прижимается, будто ищет опору там, где опоры быть не должно. Его пальцы запутались в её волосах, он чуть откинул её голову, чтобы видеть лицо, чтобы убедиться, что она не закрыла глаза, что смотрит на него, что понимает, кто её целует.

— Не делай вид, что тебе всё равно, — выдохнул он ей в губы, почти шёпотом, но в этом шёпоте была сталь. — Не надо. Я вижу.

Ева хотела что-то сказать — оправдаться, оттолкнуть, может быть, даже ударить, чтобы вернуть себе контроль. Вместо этого она снова прильнула к нему, будто боялась, что если отпустит хоть на секунду, то всё рассыплется.

Где-то за окном проехала машина, фары мазнули по стеклу, на мгновение ослепив их, и в этой вспышке Ева увидела его лицо совсем близко: напряжённые скулы, тёмные от желания глаза, линию сжатых губ, которые только что целовали её. И в этот момент она поняла: она не хочет, чтобы это заканчивалось. Не хочет выходить, не хочет возвращаться в подъезд, в свою комнату, в ту жизнь, где она невеста Кузнецова, где всё расписано, решено и не подлежит обсуждению. Здесь, в этой тесной полутьме машины, рядом с Синелем, она была просто женщиной, которая хочет быть желанной, а не выбранной.

Синель снова накрыл её губы своими, на этот раз медленнее, будто пытался не разрушить, а собрать по кусочкам. Его рука скользнула по её плечу, по локтю, до запястья, и он переплёл их пальцы, крепко, до лёгкой боли, словно боялся, что она исчезнет, растворится, как сон.

Когда он наконец отстранился, они оба тяжело дышали. Ева смотрела на него, не отводя глаз, и в её взгляде не было ни упрёка, ни страха — только горькое понимание: они перешли черту, которую нельзя было пересекать, и теперь придётся жить с этим.

— Ты не можешь просто так взять и… — начала она, но он не дал ей договорить.

— Могу, — жёстко сказал Синель.

Ева закрыла глаза, прижалась лбом к его плечу, вдыхая его запах, пытаясь удержать этот момент, спрятать его где-то глубоко внутри, чтобы потом, когда всё рухнет, у неё осталось хоть что-то настоящее.

Синель провёл ладонью по её волосам, осторожно, почти нежно, и на секунду в нём проснулось то самое чувство, которого он боялся больше всего: не страсть, не одержимость, а потребность защищать. Не потому что она слабая, а потому что она — его слабость. И это пугало его до дрожи.

— Иди, — тихо сказал он, отводя руку, будто боялся снова коснуться. — Иди, пока я не сделал что-то, о чём мы оба потом пожалеем.

Ева медленно отстранилась, провела ладонью по лицу, стирая остатки этого безумия, и потянулась к двери.

Дверь тихо щёлкнула, закрываясь за ней. Синель остался один в полумраке салона. Он смотрел, как она идёт к подъезду, как оглядывается на секунду, прежде чем скрыться за дверью. Он привязал ее к себе невидимой нитью, и теперь, куда бы она ни пошла, эта нить будет натягиваться, пока не порвётся — или пока не утянет его следом.

Синель вернулся домой после трёх часов ночи. Квартира встретила его тишиной и запахом табака, который он курил днём. Он швырнул ключи на столик в коридоре, прошёл в гостиную, включил свет и замер. Каролина сидела в кресле у окна, подтянув колени к груди, с кружкой остывшего чая в руках. Она смотрела на него спокойно, без удивления, будто знала, что он вернётся именно сейчас, именно в таком состоянии — с горящими глазами, со сжатыми кулаками, с губами, на которых ещё чужой вкус.

— Ты что тут делаешь? — глухо спросил Синель, хотя уже знал ответ.

— Жду тебя, — просто сказала Каролина. — С тех пор как увезла ту простыню, жду, когда ты придёшь и скажешь мне, что я была права. Или докажешь, что я ошибалась.

Синель прошёл мимо неё на кухню, открыл холодильник, достал воду, сделал глоток. Руки не дрожали, но внутри всё вибрировало, как натянутая струна. Он чувствовал её… Запах Евы на своих губах, её пальцы на своей шее, её дрожь, когда он притянул её к себе в машине. И это сводило с ума.

— Я не хочу обсуждать это, — бросил он через плечо.

— А я и не собираюсь обсуждать, — Каролина встала, поставила кружку на подоконник. — Я скажу, а ты послушаешь. Потому что ты мой брат, и я единственный человек, который скажет тебе правду в лицо, а не за спиной.

Синель повернулся к ней, прислонился к кухонной стойке, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемым, но Каролина знала эту маску — он надевал её, когда внутри уже всё горело, а снаружи нужно было казаться каменным.