Дом на Птичьем острове. Книга третья: Белый ворон

Коля встал, осмотрел двор, окинул взглядом маленький клочок земли, огороженный местами покосившимся забором.

«Что она находит в этой даче?» – с досадой подумал он в очередной раз. Достал телефон, посмотрел на список уведомлений и время.

«Долго ее нет», – размышлял он, направляясь к искореженному другу. Общее ощущение тревоги усиливалось еще и отсутствием жены. Он прошел к калитке, где возле сарая сгрузили то, что недавно было его машиной.

Коля никогда не тяготел к материальному. Заработанные за жизнь квартиры отдал при разводе женам, купил еще одну для родителей. В итоге, уйдя от второй жены, жил какое-то время с ними. Автомобилей у него было всего два за его долгую жизнь. Старенькая «японка» появилась давно, еще в той его, армейской жизни – праворульная «королла». Да и ее, скорее, он отцу купил – тот уже на пенсию вышел, они с мамой переехали поближе к месту службы сына, и он хотел порадовать отца.

А потом ему машина и не требовалась, как-то так справлялся. Когда решился на еще один автомобиль, по сути, не машину покупал, а хотел семью спасти, и машина была возможным инструментом сплочения, попыткой собрать, склеить то, что уже неумолимо разваливалось. Хотя насколько наивно было так думать…

Он тогда приехал в автосалон на окраине Москвы, толком не зная, чего же хочет. В голове была картинка из какого-то фильма. Там семья – муж, жена и трое детей – на большом автомобиле, похожем на микроавтобус, едет путешествовать. Загружают вещи, берут с собой велосипеды, укладывают палатку, походную плитку, стол, стулья и много всего еще. Дети дружно, как муравьишки, носят вещи, передают отцу, он аккуратно все раскладывает, жена веселая, все напевают песенку, яркие краски лета, и они колесят по стране с остановками возле красивых озер, у подножия заботливых гор.

И он почему-то решил, что если купить такой автомобиль, то, может, получится, как в том фильме, где все вместе куда-то едут, наполненные общим счастьем.

– Вы какую машину ищете? – спросил его тогда менеджер-продавец, молодой парнишка в тесном офисном костюме с торчащими из него худющими руками и ногами.

– Семейную. Такую, чтобы на дальние расстояния все вместе, – ответил он, скорее отмахиваясь от помощи, чем принимая ее.

– О, это вам надежная машина нужна. Я понял! – быстро сориентировался парнишка. – Идемте за мной.

Он двинулся вглубь салона. Коля последовал за ним машинально, продолжая осматривать машины, стоящие по пути.

– Стойте! – вдруг скомандовал менеджер, резко развернувшись. – У нас кое-что есть именно для вас.

– Да? И что же? – недоверчиво переспросил Коля, скорее из любопытства, ему было интересно наблюдать за работой парня.

– Вот! – торжественно произнес тот.

– «Гелендваген»? – удивился Коля. – Так это же совсем не семейный автомобиль, а скорее наоборот.

– Ну да! Гелик, он же как для вас создан. – Парень распахнул водительскую дверь, приглашая Колю сесть за руль. – Вы сядьте. Просто посидите, прочувствуйте его, и пойдем дальше выбирать то, что вы себе представляете.

– Да? Ну ладно, уговорил, – и Коля сел в «гелендваген», а потом и выехал на нем из салона.

Это была на сто процентов его машина. Они сразу срослись, сошлись характерами, поняли друг друга с полуслова, и он, будучи уже совершенно одиноким в своей рушащейся семье, обрел отдушину. Уходил в подземный паркинг, который арендовал рядом с домом, и возился с машиной. Впрочем, тут не было ничего нового, так поступают мужчины по всему свету, скрываясь в гаражах от того, что их не устраивает дома.

А картинка из фильма? Он продолжал ее лепить из того, что еще оставалось. Купил палатку – самую лучшую, двойную, с прихожей для вещей и походной кухни и спальными местами для четверых. Девчонки тогда обрадовались, прыгали вокруг него и кричали, что их ждет поход. А жена? Юля молчала как обычно. Ничего нового. Он и кемпинг нашел с удобствами, чтобы ей и детям было комфортно. Там и туалет, и душ, и к электричеству можно подключиться. Природа невероятная, река рядом, холмы, цветущий яблоневый сад и даже ресторан на территории.

Пока ехали, Юля не проронила ни слова, так же натужно улыбалась, по приезде почти не выходила из ресторана и ушла ночевать в отель, оставив его с дочками в палатке. А наутро не вышла к ним завтракать, сообщив, что ей вся эта природа в детстве надоела.

Больше не ездили. Палатка и кресла так и пылились в том паркинге. После развода и переезда к родителям Коля все оставил, даже не было мысли подарить кому-то или продать, не хотелось прикасаться к этим вещам.

Остался лишь гелик. Друг. Да, он был его другом. Чтобы как-то переключиться, отвлечься, он сосредоточился на машине. Оказывается, с ней столько всего можно сделать. Машина была пожившая, как и ее хозяин. За время эксплуатации кожа местами потерлась, сохраняя следы времени и чьей-то жизни, может, счастливой, а может, и нет – кто ж его знает. Коля нашел потрясающих ребят, живущих своим делом, горящих им. Полностью перетянул кожу салона. Сам немецкий концерн, выпускающий машины этой марки, позавидовал бы качеству кожи, ровной строчке швов, перфорации на спинках сидений, филигранной перетяжке руля и рукоятки переключения передач. Торпедо сияло обновленной отделкой красным деревом, панель приборов – новеньким пластиком, расширенные колесные арки сделали машину зрительно еще солиднее и выше. Принимая работу, Коля сиял так же, как и его новый друг.

– Вот это у тебя машина! – восхитилась Лиса, когда он в первый раз приехал за ней. – Знаешь, она тебе очень подходит, вы с ней оба такие цельно-брутальные, что ли!

Потом, уже позже, когда они стали ближе, она призналась, что ей даже неловко было сидеть в его автомобиле, который выглядел так, будто его только что забрали из салона либо сделали предпродажную подготовку.

– У тебя так чисто в машине, что я чувствую себя какой-то неряхой, – смущенно сообщила Василиса, усаживаясь на переднее пассажирское сиденье.

Колю тогда удивила ее реакция. Подумал, почему она обращает внимание на такие вещи?

А сегодня он уже знает ее саму и историю ее детства, знает отношение жены ко многим вещам. Чего-то так и не понимает, например ее любви к этой даче, а что-то, наоборот, принимает и рад, что они совпадают.

Коля стоял возле погибшей машины, у которой не открывалась ни одна дверь, был полностью искорежен капот и выбиты все стекла, и в который раз недоумевал: как могло произойти, что они все живы? Вот уж действительно провидение! Мысли перескакивали в голове, не желая структурироваться.

Он то и дело возвращался к аварии, к разговору с приехавшими гаишниками, которые сразу поняли, в чем, точнее, в ком причина произошедшего, и тоже повели себя совершенно нестандартно, непредсказуемо, предложив ему не оформлять аварию. Пожалели? Или узнали где-то себя? А может, тоже недоумевали, несмотря на свой колоссальный опыт, узнав, что они все трое выжили.

– Слушай, командир, мы тут поговорили, – сказал старший из них, отведя Колю в сторону. – Нет смысла ничего оформлять. Машина твоя, и она под списание, полной страховки у тебя нет, ущерб не возместят, других участников нет, все живы. Если мы сейчас оформим, потом проблем не оберешься. Ты давай эвакуатор вызывай и увози его, – он кивнул на дымящийся гелик. – Увози, чтобы он не отсвечивал тут.

Они дали Коле телефон своего эвакуаторщика. Тот приехал быстро. Как загрузили машину, Коля почти и не помнил. Болевой шок все-таки был. Он не был пристегнут, и удар пришелся как раз по грудной клетке, да не один удар, а по нескольку на каждый переворот. Или это нервы? Он проигрывал в голове другие возможные варианты развития событий в этой аварии, картинки всплывали, повторялись, двигаясь по кругу, толпились, натыкались одна на другую. Все варианты были ужасны. Только то, что случилось с ними, в реальности было невозможно, и оттого становилось еще страшнее.

Машину сгрузили на даче, которую он не принимал и не понимал с самого начала их с Василисой поездок сюда. Но она так любила тут бывать, копаться в цветниках, слушать птиц, бродить по лесу, что он ей уступал, желая сделать приятное. А потом, и правда, в Москве многие ездят на выходные на дачу, так почему бы и нет?

Обойдя машину кругом, Коля еще раз убедился, что тут нет никаких вариантов. Только на металлолом, даже какие-то запчасти снять не представляется возможным, искалечено все, кроме людей. Бывает же такое…

Он стал искать в телефоне номер ребят, которые ему тюнинговали машину, – пусть забирают, невозможно на это смотреть.

На улице начинало темнеть. Василисы так и не было. Коля набрал номер жены, трель звонка раздалась где-то в доме.

– Вот ведь! Она телефон не взяла, – обеспокоенно произнес он и бросился в дом за Егором и смартфоном жены.

Вечер опустился незаметно, как всегда бывает в начале лета. В сумерках лес стал выглядеть совсем по-другому. Белые звездочки цветов скрылись в полумраке потемневшей травы, деревья тревожно шелестели листвой, от поднявшегося ветра все вокруг стонало, шуршало и трещало – говорило на своем языке, словно подсказывая Василисе, что ей давно пора уходить отсюда.

Да она и сама знала.

Брела, то и дело оглядываясь, пытаясь сориентироваться и понять, куда выходить, точнее, откуда она зашла.

– Вот, видишь, тут тропинка, там осина с березой переплелись, а вот и наша просека. Запоминай. В лесу нужно ориентироваться, иначе два шага в сторону – и все! – инструктировала ее Санька, когда они, осмотрев ее наследство, вышли прогуляться в лес.

– Ты уверена, что именно так запоминать нужно? – засомневалась Лиса, разглядывая два причудливо сросшихся дерева. В развилке ствола осины росла береза, превращая их в единый, доселе невиданный вид, делая одним целым, сотканным из разного.

– А то! Я известный следопыт! – засмеялась Сашка. – Меня дед учил, я с ним с четырех лет в лес ходила, мы грибы там всякие собирали, ягоды.

– Да, у нас лесов нет, но я читала где-то, что в лесу по сторонам света ориентируются. Что вроде мох на дереве – со стороны севера, а еще по солнцу как-то. Слушай, может, просто не пойдем туда одни, вдруг и правда заблудимся?

– Да брось ты! Тут не лес, а так, пролесок, вон дорога шумит, слышишь? На нее и выйдем всегда, если что.

– Дорога? Как думаешь, далеко она?

Потом они наткнулись на тропинку, местами заваленную старыми мшистыми стволами, корягами и причудливыми ветками, пробираясь по которой они и вышли на проселочную дорогу, ведущую к железнодорожной станции.

Василиса продолжала кружить по лесу в поисках той тропинки, как ниточки, которая точно выведет к дому, где ее наверняка уже ждут и беспокоятся.

Пока бродила, все время возвращалась мыслями к аварии, которая, верно, теперь навсегда останется в ее памяти. Сколько должно пройти времени, чтобы память хотя бы не стерла, а приглушила эти воспоминания? Отчего же машина перевернулась? У нее были свои предположения, которые она не хотела озвучивать даже самой себе, не то что мужу и сыну, ведь тогда… – Василиса осекала себя в очередной раз, не позволяя думать об этом. Остановилась, еще раз огляделась в надежде увидеть свет в садовых домиках их поселка. Но опять ничего. Лишь ропщет листва да недовольным треском вторят ей ветки.

Сердце ее болело за Колю, она знала характер мужа, его гиперответственность, способность замыкаться в себе в тяжелых ситуациях, не раскрывать душу, когда больно. Ей было страшно, что он опять замолчит и она не сможет понять, о чем он думает, растопить его не сможет. Они еще так мало женаты, и сколько им еще предстоит узнать и принять друг в друге, чтобы удержаться вместе.

Когда они только начали встречаться, произошло несколько подобных моментов, когда Коля «каменел» – так она для себя называла это его состояние. Из веселого, открытого и улыбчивого человека он вдруг – ей казалось, что вдруг – превращался в кого-то другого. Холодного, незнакомого ей чужака, отстраненность которого пугала.

Перемена была настолько разительной, что Лиса не понимала, как ей быть. Она боялась к нему подойти, что-то спросить, обнять, думая, что это она виновата, а в чем – не понимала и тоже погружалась в молчание, уходила в себя, копалась внутри, перебирая их последние разговоры, вспоминая, где же она повела себя не так, чем его расстроила или ранила, изнуряя тем самым не только себя, но и Колю. Потом, так и не найдя причины, начинала злиться, пыталась мириться, узнать, что не так, а он либо молчал, либо говорил с ней, как с посторонней, хотя нет, в такие моменты он с посторонними говорил намного дружелюбнее, чем с ней. Это было ужасно.

В ее детстве, на ярмарочной площади в Краснодаре, куда они с родителями частенько приезжали по выходным, выступал гастролирующий кукольный театр. Заезжие артисты раскрывали огромный потертый и поживший фибровый чемодан, ставили его на ящики из-под фруктов, соорудив из них подобие помоста, и перед ним устраивали спектакль.

Нутро чемодана служило фоном для веселых сценок. Обитое ситчиком в мелкий яркий цветочек, оно символизировало и цветущий луг, по которому путешествовала Крошечка-Хаврошечка, и уютную избу, где бабка скребла по сусекам и лепила свои пирожки, и солнечные лесные дорожки, по которым катился румяный Колобок.

Шумные артисты с ожившими куклами в руках, лихой гармонист, от всего сердца растягивающий свою гармонь, распахнутая душа чемодана – все это пело, плясало, выворачивало наизнанку, заставляя плакать и смеяться всю ярмарочную площадь. Василиса стояла, забыв о том, где находится, погрузившись в сказку, мечтала, переживала и радовалась вместе с героями и со всеми, кто был в этот момент рядом с ней, стараясь запомнить все-все до мельчайших подробностей, чтобы потом пересказать подружкам, еще раз осмыслить, прокрутить во сне и проиграть со своими куклами.

И вдруг чемодан захлопывался. Все резко менялось. Праздника больше не было. Музыка уступала место рыночному шуму, грохоту тележек и крикам «Посторонись!» от снующих мимо грузчиков. Мама брала ее за руку и торопливо уводила с места представления. Маленькая Василиса всегда со страхом ждала этого момента, мечтая и молясь внутри себя, чтобы сегодня спектакль не закончился…

– А ты, когда с женой ссорился, тоже так молчал? – спросила Василиса у Николая, когда после их первой размолвки и отстранения на несколько дней она все-таки дозвонилась ему, договорилась встретиться после работы в центре вестибюля станции метро, и они помирились.

Тогда, едва увидев друг друга, они оба неуверенно заулыбались, мгновение переглядывались, ожидая ответной реакции, и она, несмотря ни на что, бросилась ему в объятия, соскучившись так, будто они не виделись год.

– Да, молчал, – нехотя ответил Коля.

– А она что?

– Тоже молчала.

– И как же вы мирились?

– Ну, проходило время, и я отходил, жизнь же продолжается.

– А она?

– Жена? Жила, будто ни меня, ни ссоры не было.

Василиса так не умела. Для нее состояние ссоры было подобно маленькой смерти. Она с детства шла мириться первой. Ее не смущали друзья Игоря, часто подшучивающие над ней, не выводили из себя проделки Наташи, которая тоже пыталась посмеиваться, и не всегда по-доброму. Василиса сглаживала конфликты, умело выходила из них, не давая унижать себя, деликатно ставя на место обидчика, могла и свою вину признать, если чувствовала, что сама виновата. Состояние мира для нее было важнее собственных амбиций.

Лишь однажды, когда мама утаила от нее смерть Паши, она долго не могла себя заставить простить. Понять не получалось еще дольше… Да, пожалуй, только не так давно она смогла осознать, что же тогда двигало матерью. Слишком серьезно и больно ее ранило то предательство.

Однажды потеряв любимого, она боялась прожить такую боль еще раз, может, поэтому долгое время не вступала в отношения, придумывая себе все новые и новые предлоги не быть замужем. А теперь с Колей, с ее Колей, было все иначе. В нем сошлись все ее представления о любимом, все детские и девичьи мечты… В нем было что-то от ее отца – не зря же говорят, что девочки выбирают мужчин, похожих на отцов. Хотя чем он похож? Точно не внешностью, но было в нем что-то неуловимое, какой-то стрежень, воля или сила, которая удерживала Лису подле Николая.

Она находила в нем черты и Юры, и Макса, по чуть-чуть от всех, кого она когда-то любила или мечтала полюбить, останавливая себя, не разрешая, а то и запрещая. Теперь же от нее это не зависело, она просто любила так как умела: пронзительно, остро, чувственно, проникновенно, ощущая себя его частью, и это чувство настигло ее слишком, даже неприлично рано, когда они только-только встретились.

Хотя нет, на их первом свидании, там, в кафе, куда Коля привел ее за руку, она еще не могла любить его. Просто удивлялась возможности такой встречи, присматривалась, узнавала знакомые черты, которые нравились ей в других, а тут они все открылись в одном человеке. А Коля просто говорил: долго, увлеченно, смакуя детали, вспоминая моменты своей жизни, чтобы щедро поделиться ими с ней.

Говорил о своей маме. Это было настолько необычно и удивительно, что она слушала завороженно, удивляясь про себя. Вспоминая шаблонные фразы про маменькиного сынка, тут же сама себя стыдила и говорила, что он совсем не такой, всматривалась в его лицо, стараясь запомнить каждую морщинку, впитывала его улыбку – так не улыбался никто из тех, кого она когда-либо знала… Да и сейчас, спустя год после их знакомства, она, думая о муже, в первую очередь представляла его серые дымчатые глаза, в которых сквозь туман то и дело выныривали наружу веселые солнечные лучи, озарявшие его самого изнутри, и его улыбку, абсолютно мальчишескую, искрящуюся и открытую всему миру.

Как в человеке военном – а она до Коли никогда с военными дела не имела, и они все представлялись ей суровыми и холодными, – в нем было много истинно мужского, жесткого, цельного, но внутри у него был совсем другой мир: чувственный, открытый и невероятно ранимый. Его-то она и полюбила.

Мы любим в человеке не внешность, настоящая любовь – это единение душ. Внешность с годами меняется, а душа всегда остается прежней. И если вы соприкоснулись на уровне души, это самое настоящее сокровище, которое нужно беречь и приумножать, помогая друг другу становиться лучше, – вот мерило крепкого брака.

Василиса продолжала брести по лесу, ругая себя, что так легкомысленно поступила, по сути бросив своих мужчин в столь тревожную для всех них минуту. Коля ее уже точно ищет, Егор волнуется, и она своим поведением сделала еще хуже там, где нужно было поддержать.

От чувства вины она ускорила шаг, свернув в сторону, где, как ей показалось, все-таки шумит дорога, в надежде выйти на шоссе, а там уж она разберется.

Ей хотелось скорее увидеть Колю, обнять мужа и сына, за которого тоже тревожилась, хотя он вроде бы еще не понял всей серьезности произошедшего или ей так казалось. Егор по мере взросления становился все менее открытым, переживания держал в себе. Перестал рассказывать, как дела в школе, что его тревожит, и выведать, о чем он на самом деле думает, было почти невозможно. Лиса переживала, а Коля ее успокаивал, говорил, что это возраст такой. Сегодня же Егор вообще молчал.

– Что там у него внутри творится? – произнесла она вслух, вздрогнув от звука своего голоса, остановилась и огляделась еще раз. – Нет, не туда опять вышла. Ну надо же!

Она уже устала, ноги промокли окончательно, руки и щиколотки саднило от порезов острой колкой травой и ожогов крапивы, платок сбился, а тут еще и комары окружили звенящим роем, выгоняя ее из своего царства.

– Господи, ну почему нельзя вот так подумать – и оказаться дома! Ну что со мной не так? Зачем я тут брожу? – в сердцах, совсем по-детски громко проговорила Василиса.

В кустах что-то промелькнуло, и на ее голос выбежал большой черный пес с горящими в лесном полумраке угольными глазами, запахом потной мокрой псины и высунутым от бега розовым влажным языком. На темном кожаном потертом ошейнике болтался обрывок веревки.

Василиса остолбенела от неожиданности и страха. Собака остановилась напротив. Настороженно принюхалась. И что-то для себя решив, подбежала ближе к замершей от страха Василисе и стала дружелюбно прыгать вокруг нее, словно встретила старую знакомую.

– Ты кто? – спросила Василиса, поежившись и оглядываясь по сторонам в поисках хозяина пса, но внутренне чуть расслабилась, увидев, как собака радуется.

Пес безостановочно лаял, суетился, подскакивал, чуть отбегал в сторону, потом опять возвращался, смотрел на Василису, снова лаял и опять чуть отбегал вперед.

– Ты что, зовешь меня? – сообразила она, еще раз оглянулась, убедившись, что никого нет, и последовала за собакой, размышляя, что за веревка болтается у нее на ошейнике.

Собака убегала вперед, терялась среди деревьев. Потом возвращалась за Василисой, суетилась вокруг нее, поскуливала и опять куда-то бежала.

Мокрые ноги заледенели, идти было трудно, к вечеру на лес вместе с сумерками опустился чуть заметный морок тумана.

«Погоня за собакой по тому же самому лесу… Какие удивительные ситуации подбрасывает нам жизнь», – размышляла Лиса, то и дело спотыкаясь о коряги. Она уже отбросила в сторону увядший пучок крапивы, с которого начался этот лесной поход от самой себя и своей семьи. Шла с пустыми руками, поеживаясь от холода и растирая себе предплечья.

У них с Егором тоже была собака, и она вот так же бежала за ней по этому лесу, по той самой тропинке, которая ведет к станции от крайней улицы садового товарищества.

Лайт был маленький, с толстой кругленькой малышачьей попой, которая то и дело перевешивала его то на одну, то на другую сторону, со смешными пухлыми лапами и гладкой насыщенно-рыжей, похожей на бархатную подушку шерсткой. Пузико, лапы и мордочка были абсолютно рыжими, а от носа до затылка тянулась, как ленточка, белая полоска. У него были милейшие, стоящие торчком полупрозрачные розовые ушки и малюсенький черный нос. Одним словом, красавчик необыкновенный! Порода была необычная и даже загадочная, Василиса о такой никогда не слышала – бассенджи. Узнал про эту породу Егор, а она списалась с заводчицей. Они с сыном ждали, пока щенок родится, потом – пока подрастет, и наконец-то им разрешили его забрать, когда тому исполнилось два с половиной месяца.

– Как назовем? – спросила Лиса, когда, выбирая из шести рыжих комочков с белыми пузиками и ленточками на лбу, Егор прижал к себе именно этого.

– Лайт! Я уже придумал! – быстро ответил сын.

– Почему Лайт? – удивилась Лиса.

– Мам, ну что? А подумать? – возмутился сын.

– А, Базлайтер тебе покоя не дает! – засмеялась она, переглядываясь с женщиной-заводчицей. – Подходит нам Лайт?

– Вполне. Вам как раз на букву «Л» нужно.

Решение взять собаку принимали совместно. Наверное, это был их первый серьезный и осознанный выбор, хотя нет – первой была договоренность искать «нормального мужа», как выразился Егор. Может, сын и не заметил, как она заручилась тогда его согласием, но она сама-то помнит и знает это. Потом Егор поссорился с лучшим другом, у него сменился так сильно любимый им тренер по водному поло, да еще и с успеваемостью начались большие проблемы.

Пока мать, то есть Василиса, порхала, воодушевленная предстоящей встречей с будущим мужем и отцом их небольшого семейства, сын грустил. Нет, внешне он был так же спокоен, по-своему рассудителен, местами шаловлив, как все подростки, но она хорошо его чувствовала, потому и завела с ним разговор. И Егор высказал опасение, что когда появится этот самый их новый папа, которого он сам же и просил когда-то, то Василиса вдруг переключится на него и совсем забудет своего Егора.

Сказал, словно выстрелил, быстро так пробормотал, а потом отвернулся и молча потянулся к холодильнику за колой. Точно нервничал очень. Лиса его обняла, прижала, развернула к себе (Где то время? Сейчас уже так и не сделаешь: не дастся!) и уверила в том, что его она любит больше всех на свете и никогда никого так уже не сможет полюбить, потому что сын у нее один и другого быть не может. Сказала и сама испугалась этих слов, в которых еще раз прозвучал ее приговор.

– Мам, а давай собаку купим или где их берут, собак? – еще раз выпалил перепуганный так же, как и она, сын.

Потом они кормили щенка из пипетки, покупали какой-то редкий корм, возили к ветеринару, были на связи с заводчицей. В доме появился еще один ребенок, а с ним – совместные хлопоты, заботы и новые радости.

Мария Антоновна, правая рука в рабочих делах Василисы, тоже полюбила Лайтика и каждый раз, приходя к ним, приносила для него собачьи вкусняшки. Первый месяц нахождения малыша дома они как-то справлялись. Егор летел из школы домой, Лиса, напротив, задерживалась с утра, щенок все время был под присмотром.

Когда Лайт чуть подрос, времени сидеть с ним ни у кого не оказалось. Решили, что в четыре месяца пес уже вполне себе взрослый и может оставаться дома один.