Лекарь-недоучка для Генерала Тьмы

Двор раскинулся перед нами, как сцена из чужой жизни: ухоженные клумбы, мраморные статуи, дорожки, выложенные узорчатой плиткой. Я шла, не глядя по сторонам, только вперед к парадному входу с резными дверями, за которыми скрывалась надежда.

Мы почти достигли цели, когда раздался окрик:

– Стоять!

Двое слуг, те самые, что с утра стояли у ворот, бросились к нам. Их шаги гулко отдавались по каменной мостовой, а лица искажала ярость.

Нас схватили грубо, без слов. Я попыталась вырваться, но хватка была железной. Лекса вскрикнула, ее пальцы судорожно вцепились в мою руку.

– Пустите! – крикнула я, но голос утонул в шуме.

Нас буквально волокли к воротам, я спотыкалась на ровном месте, платье цеплялось за неровности камня, а в глазах темнело от бессильной ярости. Лекса всхлипывала, стараясь не отставать, но ее сил явно не хватало.

И тогда раздался голос, знакомый, но звучавший сейчас как‑то иначе:

– Остановитесь! Отпустите их!

Дигори выбежал из боковой аллеи, его плащ развевался за спиной, а лицо было бледным от волнения. Он бросился к нам, расталкивая слуг.

– Дигори… – выдохнула я, и в этом шепоте смешались облегчение и горечь.

Он не ответил сразу. Резким движением отстранил слуг, встал между нами и ними. Его голос, когда он заговорил, звучал твердо, почти холодно:

– Я сказал – отпустите. Это мои гости.

Слуги замерли, переглянулись, но не осмелились возразить. Руки, державшие нас, разжались.

Лекса тут же прижалась ко мне, дрожа всем телом. Я обняла ее, чувствуя, как ее сердце бьется в унисон с моим.

Дигори подошел ближе. В его глазах читалась смесь вины и тревоги, будто он сам не знал, как поступить дальше.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он тихо, но я уловила напряжение в его голосе.

Я подняла голову, глядя ему прямо в глаза:

– Ты обещал помочь. Мы пришли за помощью.

Тишина повисла между нами, тяжелая, колючая, полная невысказанных слов. Где‑то вдали, за стенами поместья, шумел город, но здесь, в этом дворе, время будто остановилось.

Дигори медленно кивнул, словно принимая нелегкое решение.

– Извини, не могу пригласить тебя в дом. Подожди тут, никуда не уходи, – бросил Дигори, и в его голосе сквозила неловкость, почти стыд. – Я сейчас вернусь.

Он развернулся и быстрым шагом направился к парадным дверям. Его фигура, прежде такая уверенная, сейчас казалась какой‑то сгорбленной, словно невидимая тяжесть навалилась на плечи. Двери бесшумно распахнулись, поглотив его, а я осталась стоять на выложенной плиткой дорожке.

Время тянулось невыносимо медленно. Каждая секунда растягивалась в вечность. Я сжимала руку Лексы, стараясь не показывать, как дрожат мои пальцы. Она молчала, но я чувствовала ее вопрошающий, тревожный взгляд.

Слуги держались поодаль, но их присутствие давило. Я ловила на себе их взгляды – колючие, презрительные, будто мы были грязными пятнами на идеально вычищенной поверхности этого поместья. Один из них что‑то шепнул другому, и оба хмыкнули, но подойти не решились.

Когда ожидание стало почти невыносимым и я уже начала мысленно прокладывать путь к выходу, двери снова распахнулись.

Дигори появился на пороге. В руках он держал увесистый кошелек и потрепанную сумку. Лицо его было бледным, а в глазах читалась смесь вины и беспомощности.

– Здесь деньги, – он протянул кошелек. Металл глухо звякнул, ударившись о мою ладонь. – А тут твои вещи, которые мне удалось спасти во время конфискации вашего поместья, – сумка была тяжелой, словно наполненная не одеждой, а осколками прошлого. – Прости. Это все, чем я могу помочь.

Я уставилась на эти предметы в своих руках, будто они могли объяснить то, что не решался сказать он. В горле встал ком, но я сглотнула его, заставляя себя поднять глаза.

– Но… – голос дрогнул, и я замолчала. Что сказать? Где обещания? Где клятвы? Где хоть капля той уверенности, с которой он уверял, что вытащит нас?

– Родители расторгли помолвку сразу же после вашего ареста, – Дигори виновато опустил взгляд, избегая моего. – Они уже подыскали мне другую партию.

Тишина. Только шелест листьев где‑то вдали и глухое биение моего сердца.

– Хорошо, – ответила я, собрав всю волю в кулак. Голос звучал ровно, хотя внутри все кричало. – Спасибо и на этом.

Я крепче сжала кошелек и сумку. Лекса потянула меня за рукав, но я не обернулась. Просто шагнула вперед, прочь от этого дома, от его обещаний, от иллюзий.

Глава 11

После встречи с Дигори на сердце осталась глухая, вязкая пустота, словно кто‑то вынул изнутри все теплое и живое, оставив лишь холодную, гудящую пустоту.

Я шла, машинально переставляя ноги, а в голове крутилось одно: «Больше не на кого надеяться».

Мы свернули в узкий переулок, где тени домов ложились на мостовую резкими черными полосами. Воздух здесь был гуще, пропитан запахами сырости и старых отбросов. Я прислонилась к стене, закрыв глаза. В висках стучало, а мысли метались, как загнанные птицы.

– Сестренка, – тихий голос Лексы прорвался сквозь гул в голове. – Мы куда‑то идем?

Я заставила себя открыть глаза. Ее лицо – бледное, с темными кругами под глазами – резануло по сердцу. Сколько она уже вытерпела? Сколько еще выдержит?

– Да, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Мы найдем место, где можно передохнуть.

Оглянулась по сторонам, переулок был пуст. Лишь где‑то вдали слышался приглушенный лай собаки и скрип телеги. Убедившись, что нет посторонних глаз, я достала кошелек, который Дигори вложил мне в руку. Металл холодно блеснул в тусклом свете.

Внутри лежали золотые монеты, уложенные аккуратными рядами. Их блеск казался насмешкой: столько денег, а все равно некуда идти.

«Если экономить, этих денег хватит, чтобы снять комнату на пару месяцев и не голодать», – подумала я, перебирая монеты кончиками пальцев. Они были тяжелыми, реальными, но это не меняло главного. А что дальше?

На этот вопрос у меня не было ответа. Пока что не было.

Лекса молча наблюдала за мной, обхватив себя руками. Я заметила, как она вздрогнула от сквозняка, пробирающегося между домами.

– Сейчас сделаем кое что, – сказала я, захлопывая кошелек и пряча его в складки плаща. – А потом найдем крышу над головой, прежде чем стемнеет.

Она кивнула, не задавая больше вопросов. И в этой покорности было что‑то такое, от чего внутри все сжималось.

Найти постоялый двор не проблема. Но в оборванной и грязной одежде нас никто не примет.

Для себя найти чистую одежду не составило труда. Я открыла сумку, которую передал Дигори. Внутри лежали пара платьев, лекарская накидка и несколько книг по лекарскому делу.

Переодевалась прямо в переулке, опасливо озираясь каждый раз при подозрительных звуках. Ткань нового платья приятно холодила кожу, но даже это не могло заглушить чувство, что мы все глубже погружаемся в неизвестность.

Приведя себя в сносно приличный вид, мы поспешили на рынок – время поджимало, а солнце уже клонилось к закату.

На рынке воздух дрожал от множества звуков: перекрикивались торговцы, скрипели тележки, где‑то заливисто смеялись дети. В этом гуле было что‑то живое, настоящее – словно город напоминал: жизнь продолжается, несмотря ни на что.

Я сразу направилась к лавке с детской одеждой. Хозяйка, сухонькая женщина с проницательными глазами, окинула нас быстрым взглядом, не брезгливым, а скорее оценивающим, и молча выдвинула несколько платьев.

Я выбрала простое, но добротное: мягкий лен теплого песочного оттенка, с неброской вышивкой по вороту – крошечные листочки, будто случайно зацепившиеся за ткань.

Когда я накинула его на Лексу, ее лицо словно озарилось изнутри. Она робко провела рукой по юбке, потом подняла на меня глаза, а в них плескалось тихое счастье.

– Нравится? – спросила я, и голос дрогнул.

Она кивнула, не говоря ни слова, но улыбка, робкая и светлая, сказала больше любых слов.

Я купила еще пару сменных комплектов, а напоследок несколько простых украшений для волос: тонкие серебряные заколки с крошечными цветочными мотивами, изящные, словно капельки утренней росы на паутинке. Лекса осторожно потрогала их пальцами, будто не веря, что это теперь ее вещи.

– Можно мне одну? – прошептала она.

– Конечно, – я закрепила заколку у нее в волосах. – Ты выглядишь прекрасно.

Ее щеки порозовели, и на миг мне показалось, что все наши беды остались где‑то далеко, за горизонтом.

Прежде чем отправиться на постоялый двор, мы заглянули в небольшую уличную забегаловку, неприметную, но с аппетитными запахами, плывущими из приоткрытой двери.

Хозяин, хмурый мужчина с седыми усами и крепкими, натруженными руками, молча поставил перед нами две глубокие миски с горячим овощным рагу. Над поверхностью поднимался пар, разнося аромат тушеной моркови, лука и пряных трав. Рядом легли ломти свежего хлеба, еще теплого, с хрустящей корочкой.

Лекса осторожно взяла ложку, помедлила, будто боясь нарушить это хрупкое мгновение, а потом начала есть – медленно, с благоговейной сосредоточенностью.

Я наблюдала, как ее глаза загораются при каждом кусочке, как она смакует каждый глоток бульона, и внутри что‑то сжималось от боли и нежности одновременно.

Я тоже ела, но вкус едва ощущала, слишком сильно билось сердце, слишком много мыслей роилось в голове. Но тепло миски в ладонях, запах свежего хлеба, тихое сопение Лексы рядом – все это создавало иллюзию покоя, хрупкого, как мыльный пузырь, но такого нужного.

Когда миски опустели, Лекса откинулась на спинку скамьи, провела рукой по животу и улыбнулась:

– Я больше никогда не буду голодной, да?

У меня перехватило дыхание. Я потянулась к ее руке, сжала холодные пальцы.

– Никогда, – сказала твердо, хотя знала: слова – всего лишь обещание, а реальность может оказаться куда суровее.

Закончив с едой, мы вышли на оживленную улицу. Время близилось к вечеру, а вокруг по прежнему царила суета.

И вдруг – словно удар в грудь.

Перед нами плавно прокатила уже знакомая карета, ее лакированные бока отражали солнечные лучи. Занавеска на окошке была приоткрыта, и я мгновенно узнала сидящих внутри.

Онерия.

Она склонилась к Дигори, что‑то радостно щебетала, ее глаза блестели, а губы растягивались в широкой, самодовольной улыбке. Каждое движение нарочито изящное, каждое слово, наверное, пропитано ядом и триумфом.

А он…

Дигори сидел неподвижно, его лицо было мрачнее тучи. Плечи опущены, взгляд устремлен вперед, будто он пытался мысленно сбежать из этой кареты. Он терпеливо слушал ее болтовню, но в каждом жесте читалась немая усталость, почти отвращение.

Мое сердце сжалось – не от ревности, нет. От горького понимания: он теперь часть этого мира, мира Онерии, мира тех, кто лишил нас всего.

Лекса потянула меня за руку:

– Нимуэ, ты в порядке?

Но я не ответила. Схватив ее за руку, словно завороженная, пошла за каретой. Ноги сами несли меня вперед, а взгляд не отрывался от этого окна, за которым разворачивалась сцена, от которой внутри все переворачивалось.

Не знаю, что мной двигало. Может, желание понять, может, надежда увидеть что‑то, что оправдает его. Или, наоборот, подтвердит худшие опасения.

Мне было важно знать, куда они отправились вместе и что их связывает…

Глава 12

Через два переулка карета плавно остановилась напротив свадебного салона. Витрины сияли мягким светом, в них переливались кружева, мерцали атласные ленты, а манекены в пышных нарядах словно замерли в безмолвном торжестве.

У меня внутри все похолодело. Кровь отхлынула от лица, пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Я ожидала всего: встречи с советниками, визита в банк, даже тайного совещания. Но только не этого.

Дверь кареты распахнулась, и первым вышел Дигори, мой бывший жених, тот, кто клялся в любви и верности под звездным небом, кто обещал защищать меня до конца дней. Он протянул руку Онерии, и этот жест, некогда такой знакомый, такой теплый, теперь казался чужим, почти оскорбительным.

Она появилась следом, плавно, словно скользя по воздуху. Счастливо улыбаясь, изящно ступила на мостовую. Ее платье шелестело, переливаясь в свете вечерних фонарей, а на губах играла та самая улыбка: самодовольная, торжествующая, будто она только что выиграла партию в сложной игре.

А Дигори…

Его лицо не выражало никаких эмоций. Взгляд был потухшим, отстраненным, как у человека, который давно смирился с неизбежным. Он стоял рядом с ней, но казалось, что мысленно он где‑то далеко за тысячи миль от этого места, от этой женщины, от всего происходящего.

– Дорогой, не будь таким букой, улыбнись, – пропела Онерия, беря его под руку. Ее голос звенел, как хрустальный колокольчик, но в нем слышалась нотка раздражения. – У нас же радостное событие!

Она потянула его к входу в салон, а он… подчинился. Без сопротивления, без протеста, просто позволил ей вести себя, как ведут послушного пса на поводке.

Я стояла в тени переулка, чувствуя, как внутри разгорается странное пламя – не ревность, нет. Что‑то глубже, острее. Обида? Гнев? Или просто горькое осознание, что человек, которому я доверяла, оказался не тем, кем я его считала?

Лекса, все это время молчавшая, тихо потянула меня за рукав:

– Нимуэ…

Я не ответила. Просто смотрела, как они исчезают за стеклянными дверями салона, как их силуэты растворяются в ярком свете, а потом медленно отвернулась.

В воздухе пахло приближающимся дождем. Где‑то вдалеке прогремел первый раскат грома, будто сама природа вторила моему внутреннему хаосу.

Да, я не любила Дига, но была привязанность, симпатия и уважение. Я верила ему.

Конечно, можно было предположить, что Дигори вынудили так поступить. Что за его отстраненностью скрывается не равнодушие, а безвыходность. Что где‑то под этой ледяной маской еще теплится тот человек, который когда‑то смотрел на меня с теплотой и говорил слова, от которых сердце замирало.

Но я… просто не желала этого понимать. Не хотела вникать в его мотивы, не стремилась искать оправдания. Внутри будто выросла стена, холодная, непробиваемая, и каждый раз, когда я пыталась представить его доводы, эта стена лишь становилась выше.

«Он мог бороться, – билась в голове упрямая мысль. – Мог хотя бы попытаться».

А вместо этого, покорно идет под руку с Онерией, словно манекен, словно человек без воли, без голоса.

Эта мерзавка Онерия забрала у меня все.

Не просто титул, не только имущество. Она отняла ощущение безопасности, веру в справедливость, даже тень надежды на то, что где‑то в этом мире еще осталось место для честности и преданности.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была отрезвляющей, реальной, в отличие от тех иллюзий, в которых я жила последние месяцы.

– Нимуэ, – тихо позвала Лекса, ее голос был взволнован. – Ты вся дрожишь.

Я опомнилась. Только сейчас почувствовала, как холод пробрался под одежду, как зубы начинают выбивать мелкую дробь. Но это был не холод вечера – это была внутренняя стужа, разъедающая изнутри.

– Все в порядке, – сказала, но голос прозвучал хрипло, неубедительно.

Лекса придвинулась ближе, обхватила себя руками. В ее глазах читалась тревога – не за себя, а за меня. И это вдруг стало последней каплей.

Я глубоко вдохнула, пытаясь унять бурю внутри. Нужно было сосредоточиться. Нужно было думать не о прошлом, а о настоящем. О том, что у меня осталось.

А осталось у меня только одно – она. Лекса.

Ее рука в моей ладони, ее дыхание рядом, ее жизнь, которую я обязана защитить, несмотря ни на что.

– Пойдем, – сказала тверже, чем чувствовала себя на самом деле. – Нам нужно найти место для ночлега.

Если я думала, что снять комнату на постоялом дворе не составит труда, то жестоко ошибалась. Мы обошли уже шесть заведений и везде нас встречали одинаково: холодным взглядом, коротким «нет» и торопливым захлопыванием двери перед носом.

Сначала я пыталась сохранять достоинство:

– Не могли бы вы предоставить нам комнату на ночь? Мы заплатим, – говорила я, выкладывая на стойку пару монет.

Но хозяева даже не смотрели на деньги. Кто‑то отворачивался, кто‑то качал головой, не дослушав, а одна трактирщица брезгливо поморщилась:

– У нас приличное заведение. Идите туда, откуда пришли.

Ее взгляд скользнул по недорогому платью Лексы, по моим грязным волосам и по сумке, которую я прижимала к груди, как щит.

К седьмой гостинице я подходила уже без иллюзий. Ноги гудели от усталости, а в висках стучало в такт шагам. Лекса молча шла рядом, но я чувствовала, как она устала.

– Еще немного, – шепнула я, сжимая ее руку. – Мы найдем место.

Хозяйка последней гостиницы, на которую у меня оставалась надежда, окинула нас взглядом, не скрывая раздражения. Она стояла за массивной деревянной стойкой, скрестив руки на груди, и ее поза говорила яснее слов: «Вам здесь не рады».

– Мест нет, – отрезала она, даже не дослушав.

Я сделала шаг вперед, пытаясь поймать ее взгляд.

– Хотя бы чулан, на одну ночь, – голос дрогнул, но я заставила себя продолжить. – Утром мы уйдем. Пожалуйста. Приближается гроза. Не выгоняйте нас.

Ветер уже носил по улице первые капли дождя, а вдали глухо рокотал гром.

Женщина замерла, ее пальцы нервно постукивали по столешнице. Она оглянулась на лестницу, ведущую наверх, потом снова на нас. Что‑то в ее взгляде изменилось – не сочувствие, нет, скорее расчет.

– Хорошо, – наконец прошептала она, понизив голос так, что мне пришлось наклониться ближе. – Но только на одну ночь. И без шума. Если кто-то узнает что я вас впустила …

– Мы будем тише воды, ниже травы, – поспешно заверила я.

Она кивнула, достала ключ из ящика и бросила его на стойку. Металл глухо стукнулся о дерево.

– Четвертый этаж, последняя дверь слева. И чтобы к утру вас тут не было.

Я схватила ключ, едва не выронив его от волнения.

– Спасибо. Правда, спасибо…

Но хозяйка уже отвернулась, делая вид, что занята бумагами.

Мы поднялись по скрипучей лестнице. На четвертом этаже пахло сыростью и старыми коврами. Я дрожащими руками вставила ключ в замок, повернула и дверь со скрипом отворилась.

Комната оказалась крошечной: кровать с продавленным матрасом, колченогий стул и окно, занавешенное пыльной шторой. Но это было убежище. Настоящее.

Лекса опустилась на край кровати, ее плечи поникли.

– Наконец‑то, – выдохнула она.

Я подошла к окну, отодвинула штору. Дождь уже хлестал по мостовой, размывая огни фонарей. Гроза пришла.

А мы – мы были в безопасности. Хотя бы на эту ночь.

Меня не покидала навязчивая мысль – не спроста нам отказали во всех гостиницах… не спроста…

Глава 13

Поспать мне удалось лишь самую малость. Большую часть ночи я провела в полудреме, то проваливаясь в тревожные видения, то выныривая из них, будто из ледяной воды. В голове крутились мысли – одна мрачнее другой.

Как быть дальше? Где найти крышу над головой? Хоть какую‑то работу…

Даже наличие денег не спасало положения. Они лежали в кошельке, тяжелые и бесполезные, словно камни. Как будто кто‑то нарочно выстраивал препятствия на нашем пути – невидимая рука, методично перекрывающая все лазейки.

«Это все проделки Онерии», – твердо решила я. Сомнений не осталось. Ее влияние, ее связи, ее жажда окончательно стереть нас из этой жизни…

Ранним утром, когда небо только начало сереть, а воздух пропитался прохладной свежестью, я тихонько спустилась на первый этаж. Лекса еще спала, свернувшись под одеялом, как маленький зверек. Ее лицо в рассветных сумерках казалось особенно бледным, почти прозрачным. Я задержалась на мгновение, глядя на нее, затем неслышно вышла из комнаты.

Хозяйка постоялого двора обнаружилась на кухне. Она металась между столами, гоняя поваренка – щуплого мальчишку с испуганными глазами.

– Пошевеливайся! – ее голос резал утреннюю тишину, как нож. – Скоро постояльцы проснутся, а у тебя еще ничего не готово!

Она дергала его за рукав, указывала на недочищенные овощи, на невымытую посуду, на все, что только попадалось под руку. Мальчик съеживался, но молча хватался за новое задание.

Я сделала шаг вперед, стараясь не привлекать лишнего внимания:

– Простите…

Хозяйка резко обернулась. Ее лицо, еще мгновение назад пылающее гневом, мгновенно стало холодным и непроницаемым.

– Что? – бросила она, не скрывая раздражения.

– Я хотела спросить… – я запнулась, подбирая слова. Язык вдруг стал неповоротливым, а в горле пересохло. – Прежде чем мы уйдем, можно ли нам купить у вас немного еды?

Хозяйка смотрела на меня без сочувствия и без вражды, а так, будто оценивала, стоит ли тратить на меня время.

Наконец, она выдохнула, коротко, раздраженно:

– Сколько у вас есть?

Я достала из кармана несколько монет, положила на стойку. Они звякнули, и этот звук показался слишком громким в напряженной тишине.

Хозяйка скользнула по ним взглядом и протянула руку.

Отдавая деньги, я заметила на ее запястье странную сыпь – красноватую, с четкими границами. Что‑то знакомое шевельнулось в памяти: симптомы, способы лечения, необходимое количество магии.

– Простите, а у вас это давно? – неловко кивнула на ее запястье. – Я лекарь, могу помочь в благодарность за приют.

Ее глаза на миг расширились, затем сузились. Она опустила рукав, будто пытаясь скрыть пятно, но тут же передумала и снова подняла ее.

– Третий день уже, – буркнула она. – Ничего не помогает. Ни мази, ни примочки…

– Могу попробовать снять воспаление, – предложила я, чувствуя, как внутри разгорается слабый огонек надежды. – Это займет всего несколько минут.

Хозяйка колебалась. Ее пальцы нервно теребили край фартука, а взгляд метался между моим лицом и высыпанием на руке.

– Хорошо, – наконец произнесла она.

Мы разместились в хозяйской комнате на первом этаже – просторном помещении с тяжелым дубовым столом, полками, заставленными глиняной посудой, и узким окошком, занавешенным выцветшей ситцевой шторой. Воздух здесь пах травами, древесным дымом и чем‑то уютным, давно забытым.

Я осторожно взяла больную руку хозяйки. Ее кожа была теплой, чуть шершавой от постоянной работы, а сыпь на запястье выглядела тревожно – ярко‑красная, с неровными краями, будто кто‑то небрежно обвел контур чернилами.

Женщина напряженно следила за моими движениями, ее пальцы слегка дрожали, но она не отстранилась.

Сделав пару плавных пассов над пораженным участком, я сосредоточилась, позволяя внутреннему зрению проникнуть сквозь поверхностный слой кожи.

Теплое покалывание в ладонях подсказало: магия откликается. Я закрыла глаза, углубляясь в диагностику.

Через мгновение картина прояснилась: воспаление только‑только начало распространяться, не успев пустить глубокие корни. Клетки реагировали на чужеродный раздражитель, но защитный барьер кожи еще держался.

Нам повезло, заболевание на ранней стадии. Вылечить его не составит труда, без дополнительной помощи зелий.

Я глубоко вдохнула, собирая внутреннюю энергию в единый поток. В сознании возник знакомый образ – родник света где‑то в глубине груди. Мысленно потянулась к нему, ощущая, как тепло разливается по рукам, концентрируясь в кончиках пальцев.

– Сейчас будет немного прохладно, – предупредила, не отрывая взгляда от запястья. – Не пугайтесь.

Легким движением я наложила ладони на пораженный участок. Магия потекла плавно, словно теплая вода, проникая сквозь кожу, нейтрализуя воспаление, восстанавливая поврежденные ткани. В воздухе заплясали едва заметные искорки, они вспыхивали и гасли, будто крошечные светлячки, привлеченные моим заклинанием.

Хозяйка вздрогнула, но промолчала. Ее глаза широко раскрылись, когда краснота начала бледнеть прямо на глазах, словно кто‑то аккуратно стирал ее невидимой губкой.

– Что это?.. – прошептала она, не веря своим глазам.

– Это просто работа, – тихо ответила я, продолжая направлять поток энергии. – Через несколько минут от сыпи не останется и следа.

Когда я наконец убрала руки, на запястье хозяйки не было ни покраснения, ни отека. Только легкая бледность напоминала о недавней проблеме.

Она подняла руку, внимательно разглядывая ее, затем перевела взгляд на меня. В ее глазах читалось что‑то новое – не просто удивление, а осторожное доверие.

– Никогда не видела ничего подобного, – произнесла она, проводя пальцем по здоровой коже. – Ты действительно умеешь лечить…

После лечения хозяйка, все еще пребывая в легком ошеломлении, собрала нам скромный, но сытный завтрак: пару ломтей свежего хлеба, кусок сыра, вяленое мясо и маленький кувшин травяного отвара. Ее движения стали мягче, в голосе больше не звучало той резкости, что утром.

Я тихо разбудила Лексу. Сестра приоткрыла глаза, сонно улыбнулась, увидев меня, но тут же встрепенулась, заметив собранную сумку.