Наследники. Полк

— Чужие бумаги читать нельзя.

— Я случайно увидел.

Отец несколько мгновений разглядывал его, потом убрал папку в шкаф к коробке. Ключ повернулся дважды, и дверца плотно встала на место.

— Вот когда научишься отличать случайно увиденное от того, куда полез сам, тогда и поговорим о следах. Сейчас иди умойся и рубашку замочи, пока грязь не въелась.

Никита поднялся, но возле двери остановился. Отец снова надел очки и вытирал со стола разлитый чай. Теперь ожидание следующего дня не казалось пустым обещанием.

— Пап, — позвал он. Алексей Олегович поднял голову. — Я научусь.

— Знаю, — сказал тот, улыбнулся и протянул руку, но Никита уже вышел в коридор, чтобы не расплакаться при нем.

До вечера он несколько раз возвращался мыслями к ключу. За обедом следил, куда отец переставляет солонку, заметил трещину на ручке кувшина и увидел, что коробок спичек оказался в другом кармане. Обычные вещи вдруг начали оставлять следы, которых раньше Никита не искал. Он не знал, отзывалась ли кровь, и постепенно перестал задавать себе этот вопрос.

Утром шишка на затылке болела меньше. Отец ушел раньше, оставив на столе записку с требованием не лезть к шкафу, деньги и сетку для хлеба. Никита взял их и пошел длинной дорогой мимо двора Воеводиных, заранее зная, что домой вовремя не попадет.

Саша, Миша и Леша сидели возле сарая. Красная тряпка висела на гвозде над их головами, синяя лежала у Саши на коленях, а Варя стояла напротив и требовала отдать ей флаг, который спасла она. Миша держал сестру за лоб вытянутой рукой и не позволял дотянуться.

— Дозор опоздал, — сказал Леша, заметив Никиту. Варя перестала толкать брата и поправила косу.

— Я не опоздала. Я за вами следила.

— Из своего двора? — Миша отпустил ее и спрятал синюю тряпку за спину. — Мама тебя одну не выпустила.

— Все равно следила!

Варя гордо вскинула голову и подошла ближе к красному флагу. Саша увидел Никиту и снял красный флаг с гвоздя. Вчерашней злости на его лице не осталось, однако к рисунку на земле он не позвал.

— Голова как? — спросил он. Никита ответил, что нормально, и поставил сетку возле стены. — Мы сегодня старшим оба флага вернем. Они признали, что красный наш, а синий мы удержали.

— Я удержала! — напомнила Варя.

Миша сунул тряпку ей в руки и велел отнести, раз она теперь Дозор.

— Я тоже пойду, — сказал Никита.

Саша пожал плечами, соглашаясь, и протянул ему красный флаг. Никита взял ткань, но уходить никто не спешил. Леша вертел в пальцах медную монету, подбрасывал и ловил тыльной стороной ладони. Вчера Никита не обратил бы внимания, однако теперь заметил, что тот всякий раз закрывает монету правой ладонью, а смотрит на левую.

— Чего ты там прячешь? — спросил он. Леша остановился и показал обе руки. Монеты не было. — В правом рукаве.

Леша встряхнул рукой. Медяк выпал на землю и покатился к ящику. Миша наступил на него раньше, чем Леша успел поднять.

— Как увидел? — спросил он.

Никита посмотрел на складку рукава, где ткань еще не расправилась, и вспомнил отцовское предупреждение.

— Просто увидел.

— Врешь. Я сам не заметил, когда он спрятал, — Миша поднял монету и перебросил Саше. — Еще раз сделай.

Леша забрал медяк, велел Никите отвернуться и несколько раз хлопнул ладонями по карманам. Потом мальчишки поменялись местами. Никита слышал шорох одежды, тихий смех Вари и специально громкие шаги Миши.

— Смотри, — разрешил Саша.

Миша сразу перестал шаркать ботинком и замер рядом. Все четверо стояли перед ним. Леша держал руки на виду, Миша сунул ладони в карманы, Варя прижимала к груди сумку, а Саша почесывал подбородок. Монета могла быть у любого.

Никита сразу выбрал Мишу. Тот слишком старательно прятал руки и улыбался, ожидая, что его назовут. Потом вспомнил вчерашний урок и заставил себя посмотреть на остальных. На пальцах Леши осталась зеленоватая полоса, значит, монету он передавал. Варя сердилась, что ее втянули в игру, и держала сумку обеими руками, не касаясь карманов. Саша стоял дальше всех и делал вид, что происходящее его не интересует.

Возле его правого ботинка лежала свежая крошка земли. Такая же прилипла к колену, хотя до игры Саша сидел на ящике и штаны оставались чистыми. Никита посмотрел на землю между досками. Один комок был разломан, в узкой щели темнело круглое углубление.

— Монета не у вас, — сказал он. Миша перестал улыбаться. — Саша в землю спрятал. Возле ящика.

Варя первой бросилась к щели, раздвинула землю пальцами и вытащила медяк. Леша присвистнул, Миша вынул пустые руки из карманов, а Саша перестал улыбаться и развернулся к Никите.

— Ты видел, как я прятал?

— Я же отвернулся.

Никита развел руки, показывая, что ничего не мог подсмотреть.

— Тогда откуда знаешь?

Саша больше не вертел монету и ждал ответа. Никита сжал красную тряпку и почувствовал, как под ладонью собирается пот. Он мог рассказать про землю, грязное колено и зеленый след на пальцах Леши. Но тогда Саша кивнет и скажет, что это любой мог заметить.

— Я увидел, — ответил Никита.

Саша не засмеялся, не потребовал доказательств и не отвернулся к Мише. Он положил монету на ладонь и попросил показать еще раз.

Глава 5. Новый полк

Батьков пришел в себя от голоса Горского, который за дверью объяснял кому-то, что пять минут не считаются посещением и умирать в палате он не собирается, потому что койка уже занята. Женщина отвечала строже и тише, Добрыня перебивал, дверь несколько раз дернулась, а потом распахнулась, пропуская его внутрь вместе с недовольным окриком медсестры.

— Пять минут, — предупредила она и указала на Стаса. — Разговаривать ему нельзя, волноваться тоже, вставать тем более. Если позовет — выйдете сразу.

— Он меня не позовет, — сказал Горский и прикрыл дверь перед ее рукой. — Я ему нравлюсь.

Стас попробовал усмехнуться, но боль прошла от груди под лопатку и заставила прижаться затылком к подушке. Повязка стягивала ребра, при каждом вдохе внутри царапало, а левая рука слушалась неохотно из-за иглы под пластырем. Добрыня остановился у кровати, оглядел его и сразу отодвинул стул подальше, когда Батьков повел пальцами по простыне, собираясь приподняться.

— Даже не думай! Наташка велела тебя к койке привязать, если начнешь изображать здорового.

— Сам как? — Стас выговорил это на одном выдохе и поморщился. Горский коснулся уха, возле которого еще оставалась подсохшая ссадина, и уселся на стул.

— Голова трещит, нос цел, в башке теперь слишком много всякого, а жена считает, что я обязан лежать рядом с тобой. Значит, жить буду, назло вам всем.

Он говорил привычно, однако ладонь на колене подрагивала, а под глазами легли темные круги. Стас помнил кровь на вороте, скользкий лед под ногами и плечо Добрыни, за которое держался, пока из груди вытекало тепло. Потом осталась вода, чужие руки и обрывки голосов, а больница начиналась уже с белого потолка, кислорода возле губ и Натальи, которая повторяла, что операция закончилась и он обязан дышать.

— Давно я здесь?

Горский посмотрел на часы и переставил стул ближе.

— Почти сутки. Несколько раз просыпался, но толку от тебя не было. Ты спросил про Стасю, послал на хрен врача и снова отключился.

— Не посылал я никого. Не звезди.

— Вот он тоже так говорит. Видимо, вы оба были без сознания.

Стас прикрыл глаза и дождался, пока боль перестанет подниматься к горлу. В памяти оставалась Келья, белое лицо над черной плитой и крик, от которого трескался камень. Потом приходил мокрый берег, руки Рамона на его куртке и Оксана, прижимавшая сына к себе. Она обещала дождаться, а Стас обещал вернуться за ней, хотя понятия не имел, как исполнит это обещание.

Горский перестал ерзать на стуле и положил локти на колени. Он пришел не для того, чтобы проверить повязку или рассказать, сколько Батьков проспал, и тот видел это по тому, как Добрыня несколько раз начинал говорить, но вместо слов проводил ладонью по шраму.

— Оксана? — спросил Стас, когда ждать стало бессмысленно. Горский потер ладонью затылок и придвинулся еще ближе.

— Живая. Дышит сама, врачи говорят, состояние стабильное, но не просыпается. Ударов по голове не нашли, остальное тоже проверили. Они не понимают, почему она в коме.

Батьков смотрел на край одеяла, где белая ткань сбилась возле неподвижной руки. Оксана лежала через несколько палат, врачи искали причину ее состояния в анализах и снимках, а она ждала Рамона на мокром берегу, куда никто из них не умел вернуться.

— Рамон с ней?

Добрыня кивнул и сразу продолжил, не оставляя ему времени на следующий вопрос.

— Не отходит. Сидит возле кровати, держит ее за руку и разговаривает. Врачи выгоняют, когда мешает осмотру или уже сам начинает падать, Хлыстов уводит его поесть, а через полчаса пацан возвращается. Сегодня Андрюха принес ему одежду и чуть не запихнул в душ силой.

— Он должен поспать.

— Скажи ему об этом сам. Меня послал, Вихрова послал, Хлыстову сообщил, что без него Оксана останется одна и обязательно уйдет дальше. Наташку слушает минут пять, а потом опять сидит возле матери.

Стас повернул голову к окну. За стеклом виднелся серый корпус напротив, в нескольких окнах горел дневной свет, на подоконнике лежала чья-то забытая маска. Рамон нашел мать совсем недавно, успел назвать ее мамой и поверить, что больше не придется ждать, когда она вернется. Теперь он сидел возле живого тела, из которого Оксана ушла, потому что Стаса нужно было вытащить к остальным.

Он вдохнул глубже и тут же пожалел об этом. Мальчишка привел его с мокрого берега, отбивался до последнего и все равно сделал то, о чем просила мать. Стас вернулся к своим, а Рамон заплатил за это человеком, которого только недавно успел обрести.

— Батя, — позвал Горский и взялся за край стула. — Даже не начинай.

— Я ничего не сказал.

— Вот и не говори! У тебя сейчас такое лицо, как будто ты собираешься наказать себя за все несчастья Руднограда разом.

Стас повернул к нему голову. Добрыня выдержал взгляд, хотя пальцы на стуле сжались крепче, и первым не отступил.

— Она из-за меня осталась. Рамон опять один из-за меня.

— Он не один. И она не умерла.

— Ты знаешь, где она.

— Знаю. Поэтому и говорю: не умерла, — Горский подался вперед и уперся локтями в колени. — Пацан обещал ее вернуть. С таким выражением, что Навь уже может начинать бояться.

Стас вспомнил Рамона у воды: мокрые волосы прилипли ко лбу, одна нога поднята над темной гладью, а сам торгуется с мертвым человеком и угрожает прыгнуть неизвестно куда. Если мальчишка решил вернуть мать, он полезет за ней один, едва поймет, как открыть путь. Остановить его приказом не получится, а оставить без помощи Стас уже не сможет.

— Где Стася?

Горский откинулся на спинку и отвел руку от стула.

— Здесь.

— Где именно?

— По больнице шкерится. У Оксаны была, к тебе не идет. Боится походу.

Стас провел языком по пересохшим губам. Воды на тумбочке не было, а до кнопки вызова он дотянулся бы только правой рукой, если бы повернулся, чего тело сейчас не позволяло. Горский заметил, налил воду из бутылки и поднес стакан с трубкой, не произнеся ни одной шутки. Стас сделал несколько глотков и отодвинул его ладонь.

— Найди ее и приведи.

— Силком тащить, что ли?

— Я чувствую, что она специально не идет. Приведи ее ко мне, Добрыня.

Тот поставил стакан, поднялся и поправил рукав. У двери оглянулся, проверил, не собирается ли Батьков воспользоваться его отсутствием и встать, затем пригрозил позвать Наталью и вышел в коридор.

Стас остался слушать шаги за стеной и считать вдохи, на которых боль не доходила до плеча. Он не знал, что скажет Стасе, когда она войдет. Все нужное он уже прокричал ей в Келье, лежа возле ее ног, и там каждое слово казалось единственным способом вернуть ее. Теперь повторить их было труднее.

В коридоре проехала тележка, кто-то остановился возле двери и ушел дальше. Потом донесся голос Горского, сначала далекий, потом совсем рядом.

— Батьков тебя зовет.

Стася ответила тише, он не разобрал слов, но Добрыня сразу повысил голос:

— Ему нельзя волноваться, поэтому ты сейчас зайдешь и прекратишь заставлять его волноваться! Очень сложное лечение, понимаю.

— Добрыня, я не могу...

— Ногами до двери можешь дотопать. Дальше разберетесь сами.

— Ему лучше без меня.

— Он сейчас полезет тебя искать, разорвет швы и сдохнет уже окончательно! Тогда будешь рассказывать, как заботилась о его здоровье! В палату, Стася. Бегом.

Дверь открылась. Горский пропустил Стасю вперед, показал Батькову большой палец и исчез раньше, чем девушка успела обернуться. Снаружи он сообщил медсестре, что посетитель сменился и ее условия не нарушены, после чего голоса удалились к посту.

Стася осталась возле двери. На ней были широкие больничные штаны и темная кофта, явно принесенная Натальей; влажные волосы лежали на плечах, обе ладони закрывали свежие повязки. Она смотрела на Стаса так внимательно, что он невольно проверил, прикрыта ли грудь, и только потом заметил, как ее пальцы впились в бинты.

— Подойди... пожалуйста...

Стася сделала один шаг и остановилась возле стены.

— Тебе разговаривать нельзя. Я только посмотрю и уйду.

— Уже посмотрела. Иди сюда.

Она приблизилась к кровати, но стул оставила на месте и сесть не попыталась. Стас протянул руку, Стася опустила взгляд на его пальцы и убрала свои за спину.

— Руки обморозила? — спросил он. Девушка покачала головой, а потом кивнула, поймав его взгляд.

— Немного. Ничего серьезного.

— Покажи.

— Наташа уже обработала. Там смотреть не на что.

— Тогда дай руку.

Стася не сдвинулась с места. Стас подождал, но левая рука начала дрожать от напряжения, и пришлось опустить ее на одеяло. Девушка тут же шагнула ближе, поправила край простыни возле запястья и отдернула пальцы прежде, чем он успел коснуться.

— Я тебя не боюсь, — сказал Стас. Она застыла возле кровати, продолжая смотреть на его руку.

— Зря.

— Это мне решать.

— Ты не видел, что там было.

— Видел достаточно.

Стася покачала головой. Ее взгляд скользнул по повязке на груди, задержался там, где под тканью уходила рана, и она отступила.

— Я ничего не слышала. Не видела вас, не чувствовала, что делаю. Там мог умереть Рамон, Оксана, Наташа, все остальные. Ты вернулся, а я едва не убила тебя снова...

— Но не убила же.

— Потому что ты меня остановил! А если тебя рядом не окажется? Если я опять сорвусь и уже никого не услышу?

Она говорила негромко, но с каждым словом отходила дальше, пока спиной не коснулась стены. Стасу хотелось подняться, взять ее за плечи и прекратить этот разговор одним движением, однако даже глубокий вдох заставил прижать локоть к боку.

— Тогда будем искать другой способ, — сказал он.

— Кто будет искать? Ты? Опять полезешь ко мне, когда я стану убивать всех вокруг?

— Если понадобится, обязательно полезу.

— А мне не понадобится! — Стася прижала перевязанные ладони к груди и тут же опустила, заметив, куда смотрит Стас. — Я не могу остаться рядом и ждать, когда это повторится!

— Значит, решила уйти.

Она не ответила. За дверью прошли двое, в коридоре кто-то засмеялся и получил замечание медсестры, а Стася стояла возле стены, подготовившая все слова заранее и теперь не способная произнести главное.

— Когда? — спросил Стас. Девушка подняла голову.

— Тебе надо поправиться.

— А потом исчезнешь?

— Так будет безопаснее.

— Для кого?

— Для тебя. Для всех.

Стас провел ладонью по одеялу и остановился возле края. Стася следила за ним, готовая броситься сразу, если он попытается сесть, но подойти сама не решалась.

— Ты опять за меня все решила? — спросил он.

— Я чуть тебя не убила...

— Меня убил Кзальдр. Не ты.

— Я уничтожила его и не остановилась! Если бы ты не пришел...

— Пришел же.

— В следующий раз можешь не успеть!

Боль ударила под ребра, когда Стас все-таки приподнялся на локте. Стася оказалась возле него сразу, подхватила за плечо и попыталась уложить обратно, забыв спрятать руки. Он перехватил ее левое запястье и удержал, пока она не перестала тянуться к подушке.

— Посмотри на меня, — потребовал Стас. Стася подняла глаза, и он продолжил, экономя воздух между словами. — Я вернулся не для того, чтобы ты от меня сбежала.

— Ты не понимаешь, что осталось во мне...

— Понимаю больше, чем ты думаешь.

Она попыталась высвободить руку, но он не отпустил. Сил удержать ее не осталось, и все же Стася сама перестала тянуть.

— Тогда должен понимать, почему я не могу быть рядом.

— Нет! Я понимаю, почему тебе страшно. Остальное ты придумала за меня.

— Стас...

— Я сказал тебе в Келье правду. Не слова, которые пришлось сказать, чтобы ты остановилась. Правду!

Стася замерла. Он чувствовал под пальцами тугой край повязки и слабое движение пульса, видел, как она старается не смотреть на его грудь, и не собирался снова доказывать уже сказанное другими словами.

— Я опасна, — тихо произнесла она.

— Знаю.

— Оно никуда не ушло.

— Знаю.

— И ты все равно хочешь, чтобы я осталась?

— Я для этого с того света и вернулся.

Она закрыла глаза и наклонила голову. Несколько прядей упали на щеку, Стас поднял руку, но до волос не дотянулся, и Стася сама перехватила его пальцы. Держала осторожно, не позволяя коснуться бинтами кожи, а потом прижала его ладонь к виску.

— Я не знаю, как с этим жить, — сказала она.

— Я тоже. Разберемся.

— А если не сможем?

— Тогда поругаемся. Горский поможет, у него получается.

Стася всхлипнула и неожиданно рассмеялась, сразу зажав рот плечом. Стас почувствовал, как вместе со смехом дрогнула ее рука, и провел большим пальцем по краю бинта.

— Сядь рядом, — попросил он. Она осторожно вернула его руку на одеяло и отодвинула стул к кровати.

— Только пока ты не уснешь.

— Потом тоже.

Стася села, однако через несколько мгновений поднялась и поправила подушку, потому что Стас продолжал лежать неудобно. Он позволил уложить себя, дождался, пока боль ослабнет, и снова нашел ее пальцы на краю кровати.

— Мне надо будет уйти, — сказала она, не отнимая руки. — Хотя бы к Оксане.

— К Оксане пойдешь. От меня не уйдешь.

Стася посмотрела на дверь. Ее пальцы выскользнули из его ладони, она поднялась, дошла до порога и положила руку на ручку.

— Останься, — сказал он. Пальцы Стаси замерли, так и не нажав на ручку, а сама она несколько мгновений стояла к нему спиной, потом вернулась, опустилась на стул и положила перевязанные ладони рядом с его рукой.

— Пока ты не уснешь, — повторила она.

Стас переплел пальцы с ее пальцами и закрыл глаза. Стася больше не пыталась уйти.

***

Горский нашел Климова в конце коридора возле закрытого окна. Алексей стоял боком, засунув руки в карманы, и смотрел на больничный двор, где между корпусами разгружали машину с бельем. Услышав шаги, он немного повернул голову, узнал Добрыню и снова уставился за стекло, словно надеялся, что тот пройдет мимо.

— Потом закончилось, — сказал Горский.

Климов вынул руки из карманов и развернулся. На щеке возле шрама дернулась мышца, однако больше он ничем не показал, что помнит их последние слова в Келье.

— Батьков очнулся?

— Очнулся. Стасю я к нему загнал, так что минут десять у нас есть.

Алексей посмотрел в сторону палаты. Отсюда двери не было видно, но путь к ней Добрыня различал отчетливо: тот начинался возле ног Климова, проходил через весь коридор и не обрывался у палаты, возвращаясь к лестнице, по которой можно было спуститься к Оксане и Волковой. Алексей мог сколько угодно торчать у окна и делать вид, что задержался здесь случайно, но уходить из больницы он не собирался.

— Ты меня вспомнил, — сказал Климов.

— Частями.

Добрыня остановился возле стены. Голова до сих пор болела, кровь несколько раз снова начинала идти из носа, а Наталья перед уходом пригрозила лично уложить его в соседнюю палату, если он еще раз полезет в чужую память. Сейчас он никуда не лез. Обрывки сами толкались изнутри, стоило посмотреть на человека со шрамом: темная комната, отцовский голос и Климов, который стоял возле двери, ожидая приказа.

— Ты был рядом с моим отцом, — продолжил Горский. — Я был маленький, но тебя помню.

— Тебе нельзя сейчас пытаться вытянуть остальное.

— А тебе нельзя указывать, что мне делать.

— Я видел, что с тобой происходит, когда память возвращается.

— Ты много чего видел и много лет помалкивал. Еще немного потерпишь.

Климов оттолкнулся от подоконника и сделал шаг к нему. Добрыня не сдвинулся, хотя пол опять качнулся, а боль добралась до затылка и неприятно дернула возле правого уха.

— Я не знаю, что именно он с тобой сделал, — сказал Алексей. — Если полезешь напролом, можешь себе навредить.

— Значит, рассказывай сам.

Климов остановился. Добрыня ждал, но тот снова повернул голову к окну и провел ладонью по шраму от виска к подбородку. За стеклом хлопнула дверца машины, двое рабочих понесли к корпусу свертки с бельем, возле служебного входа закурил водитель. Алексей следил за чужими движениями, лишь бы не смотреть на человека, который видел его решение остаться в полку еще до того, как он сам согласился его признать.

— Мой отец архивариус, — сказал Горский. — Кто он?

Климов не ответил.

— Я же все равно узнаю. Можешь заставить меня вытаскивать по одному обрывку, истекать кровью и вспоминать, что вы оба со мной сделали. Но в конце я узнаю.

Алексей резко повернулся.

— Я с тобой ничего не делал!

Голос ударился о стены, медсестра возле поста подняла голову, и Климов понизил его, хотя назад не отступил.

— Я не трогал твою память. Даже не знал, что он туда полез.

— Зато потом узнал.

— Потом было уже поздно.

— Для кого?

Климов закрыл рот и отвернулся. Добрыня сделал еще шаг, сокращая расстояние между ними.

— Кто он?

— Цензор.

Алексей произнес имя человека, рядом с которым прожил почти сорок лет, и сам поморщился, как если бы только теперь услышал, во что оно превратилось.

— Что это значит?

— Он главный у архивариусов.

— Главный?!

— Не путай с Батьковым. У архивариусов нет полка и никогда не было Главного. Цензор руководит всеми отделами, получает дела, решает, что оставить полиции, а что забрать, кого отстранить и где провести зачистку. Без его решения никто ничего не делает.

— И ты тоже.

Климов посмотрел на него.

— И я.

Добрыня оттолкнулся от стены и подошел ближе. Воспоминание шевельнулось, показывая край большого стола, отцовскую руку поверх закрытой папки и мужской силуэт возле двери. Лица снова не было. На его месте оставалось пустое пятно, закрытое так тщательно, что боль начиналась от одной попытки посмотреть.

— Когда ты пришел к нам, сказал, что он приказал зачистить Волкову, — произнес Горский. — Зачистить — это убить?

Климов отвел взгляд.

— Сейчас да.

— А раньше?

— Раньше это означало другое.

— Как удобно.

Алексей дернулся и развернулся к нему всем телом.

— Думаешь, мы ездили по городу и убивали всех, кто увидел нечисть?

— Я пока вообще не знаю, что вы делали. Поэтому спрашиваю.

— Мы убирали следы! — Климов говорил уже громче, забыв о медсестре возле поста. — Изымали материалы, закрывали дела, меняли то, что люди не могли объяснить. Если человек видел слишком много, Цензор подчищал память о необъяснимом. После этого люди возвращались домой, к семьям, на работу и больше не искали то, что могло их убить.