Шорохи

Галина Тарабрина

Шорохи

Глава 1

МАМА

Ты когда-нибудь задумывался, что мать — это единственный человек на земле, который знал тебя ещё до того, как ты родился? До того, как у тебя появилось имя? Она носила тебя девять месяцев. Внутри. Под сердцем. Каково это — носить внутри себя человека, который однажды скажет тебе: "Отстань"? Каково это девять месяцев чувствовать, как под сердцем бьётся вторая жизнь, а потом, через пятнадцать лет, слышать, как эта жизнь кричит тебе в лицо: "Ты мне никто"?

Она знала. Она всё знала и обо всём догадывалась ещё до твоего рождения. И всё равно рожала тебя. Потому что её любовь — это её приговор. Пожизненный.

Потом родила тебя и стала носить тебя уже не под сердцем, а в сердце, и ещё в какой-то невозможной точке, которая болит сильнее, чем любая её боль.

Вспомни.Ты маленький. Тебе пять. Зима. Ты болеешь. Температура шпарит под сорок, и мир для тебя — это мутная каша, в которой плавают тени. Ты не различаешь, где день, где ночь. Ты различаешь только одно — её руку на своём лбу, её голос. Она сидит рядом. Не уходит. Не спит. Меняет компрессы, шепчет что-то бессмысленное, но это единственное, что удерживает тебя от того, чтобы не сорваться в чёрную яму забытья. Конечно, ты не запомнил этого. Это понятно. Ты не вспомнишь, как она дрожала от усталости, как она молилась, только бы жил. Только бы дышал. Готова была отдать всё что угодно, но только бы ты открыл глаза. Ты никогда этого не узнаешь. Она тебе не расскажет. Потому что любовь, если она настоящая, не предъявляет счётов за ночные бдения.

А теперь тебе пятнадцать. Ты вырос. Ты хлопаешь дверью. Она остаётся с той стороны. И там, с той стороны, она умирает. Не физически — хуже. Она умирает в своей любви. Стоит, прижавшись лбом к двери, и не издаёт ни звука, но слёзы текут. Она слышит, как ты включаешь музыку. Слышит твоё безразличее. Ты даже не представляешь, что в эту секунду она чувствует. В ней всё ломается. Безжалостно больно. Ломается внутри то, что держало её всю жизнь. Но она всё равно встанет. Поломанная.

Всё равно утром сделает тебе завтрак. Не упрекнёт. Даже, возможно, сможет улыбнуться.

Есть одна сцена. Я не могу её забыть, хотя видела мельком, краем глаза, случайно.

Мать стоит у окна. Не плачет. Просто смотрит. Руки опущены. Она смотрит на улицу, а там — ты. Ты уходишь. Тебе пятнадцать, двадцать, тридцать — неважно. Ты уходишь, не обернувшись, и весь мир для неё сжимается до размера твоей удаляющейся спины. Она не окликает. Не машет. Она просто стоит и впитывает твой силуэт, запоминает. Она знает, ты вернёшься. Но она также знает и другое: каждый твой уход — это маленькая её смерть. Тренировка. Репетиция того дня, когда ты уйдёшь для неё навсегда. И она тренируется всю жизнь — отпускать. По миллиметру. По шагу. По гудку поезда. По чуть-чуть. А если без тренировки, то сердце не выдержало бы.

Помнишь комнату?

Твою комнату. Ты уже взрослый. Вещи раскиданы. Пахнет тобой, чем-то невыносимо твоим. Она входит, когда тебя нет. Садится на край твоей кровати. И сидит. Кладёт ладонь на твою подушку. Закрывает глаза. В этой одинокой темноте, в этой тишине она разрешает себе то, что не разрешает при тебе — быть слабой. Быть той, кто любит тебя до немоты. Она сидит так минуту, две, час. Ей так надо. Потом встаёт, поправляет одеяло, выходит. И ты снова видишь перед собой обычную, суетливую, ворчащую женщину. Привычную маму. И тебе в голову не приходит, что у твоей кровати, произошло таинство. Месса. Литургия любви, на которую тебя не позвали. Не позвали из жалости. Потому что ты бы не вынес её силы. Тебя берегли.

А ты замечал, что чаще всего она ест после всех? Доедает. Ты никогда не замечал, что она берёт не лучший кусок, а тот, что с краю. Присмотрись.

Она не смотрит на тебя, когда ты говоришь ей гадости. Боится, что ты увидишь, как твои слова больно входят в неё. Бережёт твоё сердце.

Она не просит прощения после ссор. А находит момент, когда ты уже остыл, и ставит на стол блюдо, которое ты любил в детстве. Ты думаешь это еда? Это не еда. Это белый флаг. Это капитуляция её гордости перед твоей жестокостью, перед твоей неблагодарностью.

А ты принимаешь это как должное. Ты принимаешь это так, как будто кто-то ещё в этом мире способен на такое.

А знаешь, что самое страшное? Она уже не ждёт твоего внимания, да что там, простой благодарности не ждёт. Вообще. Она не копит обиды. Она как вода перед тобой. Ты можешь плевать в неё, бросать камни, забывать о её существовании. А она всё будет покрывать, забывать, прощать, двигаться и жить во имя тебя. Просто потому, что по-другому не умеет. Она не выбирает любить тебя или не любить. Она любит, потому что перестать тебя любить – значит умереть самой.

А ты звонишь ей раз в месяц. Или в два. Или когда что-то нужно. Угадала?

И говоришь быстро, скупо, будто отмахиваешься. А она всё слышит.

Она слышит в твоём голосе только одно: ты не хочешь разговаривать. Но она всё равно радуется. И этому научилась радоваться. Ты приучил. Радуется, как ребёнок, которому дали самую лучшую конфету. Этой малости от тебя. Этому огрызку твоего внимания. Ей хватает. Понимаешь? Ей хватает твоего "нормально" и "потом перезвоню". Она кладёт трубку и ещё несколько минут смотрит на неё с надеждой, будто ты захочешь ещё раз перезвонить. Смешная.

А ты? А ты и думать забыл, ты в это время уже листаешь ленту, смотришь чужие смешные видео, переписываешься с теми, кто тебе никто, кому до тебя, на самом деле, нет никакого дела.

Ты тратишь своё время, свои лучшие слова на чужих людей. Стараешься угодить. Тратишь себя на тех, кто никогда не встанет ночью, если тебе будет плохо. На тех, кто не отдаст тебе последнее. А ей? А ей достаются объедки. И она ими давится, но улыбается.

Ты забыл, как она стояла над твоей кроваткой, когда ты ещё не умел говорить? Как её качало от усталости, но она продолжала петь для тебя? Помнишь, как она целовала твои крошечные пальцы и плакала от того, что ты — есть? Ты есть. Просто есть. А теперь ты не можешь найти для неё и пяти минут, потому что тебе "не о чем с ней говорить". Неужели?

Ты остаёшься навсегда её незакрытым гештальтом. Её вечным долгом. Ты её самая длинная молитва. Она может не верить в Бога, но она верит в тебя. Она может разувериться и разочароваться во всём: в людях, в справедливости, в этом мире, в себе. Но в тебе — никогда. Ты — её последний аргумент, что её жизнь была не зря.

И самое предательское то, что мама стареет. Да, она стареет.

Ты не замечаешь?

Некогда? Да это понятно.

Ты смотришь сквозь неё, как сквозь воздух. А воздух, между тем, редеет. Она уже не та, что таскала тебя на плечах. Она уже не та, что бежала за твоим мячом. Она уже не та, что могла не спать трое суток. Она тихо, по миллиметру, уходит. Сначала забывает, куда положила очки. Потом долго может смотреть на твою фотографию, будто не веря, что этот взрослый человек — тот самый мальчик, которого она купала в тазике и вытирала самым лучшим полотенцем.

Потом, незаметно, начинает путать дни недели. Потом звонит тебе без повода и молчит в трубку. А ты раздражаешься: "Что звонишь? Говори быстрее. Я занят". А она просто хотела убедиться, что ты есть. Что ты жив. Что она не зря.

А ещё она когда-то умрёт. Да. И не в каком-то абстрактном "когда-нибудь". А конкретно. В какой-то вторник. Или в ночь с воскресенья на понедельник.

Однажды наступит этот день.

Ты будешь стоять в морге и смотреть на её руки. На те самые, что перепелёнывали тебя, вытирали твои слёзы, месили тесто, обнимали тебя в твоих маленьких бедах. Они будут неподвижны. И вот тогда ты поймёшь, что с их остановкой из мира ушла не просто женщина. Из мира ушла твоя единственная точка опоры. Твой тыл. Твой личный заступник. Твоя невидимая стена, о которую часто разбивалось любое твоё горе, потому что она всегда вставала в проёме между тобой и хаосом этого мира. Защищала.

И ты будешь сидеть и вспоминать, как она резала тебе хлеб. Как намазывала масло до самых краёв, а ты злился. А ведь уже никто так не намажет. Как смотрела, когда ты был маленьким, как пахли её волосы, когда ты зарывался в них лицом. Вспомнишь, как она говорила тебе "береги себя", когда ты выходил из дома. Каждый раз. Без исключений. Даже когда ты хлопал дверью, не успев дослушать.

И вот тогда, ты завоешь.

Не закричишь. Не заплачешь. А завоешь — тихо, глядя в пол, потому что осознаешь, что ты никогда не говорил ей "спасибо". Никогда не говорил "прости". Никогда не видел, как она живёт, что её волнует. Ты даже не замечал, что она делает для тебя.

...Ты будешь перебирать её вещи. Найдёшь свои детские рисунки. Сломанную игрушку. Письмо, которое ты написал ей в детстве. Найдёшь её дневник, а там ни одной жалобы. Ни одной строчки обиды. Только одно: "Сегодня звонил. Слышала его голос. Счастлива". И ты заплачешь навзрыд, как ребёнок, потому что поймёшь: она жила тобой, от звонка до звонка.

А ты?

А ты от лайка до лайка.

И теперь, когда её нет, ты захочешь только одного, чтобы она была. Чтобы постучала в дверь. Чтобы вошла. Чтобы спросила, поел ли ты. Чтобы просто села рядом. Но никто не войдёт. Никто и никогда не будет любить тебя так. Вообще никто. Потому что так умеет любить только мать. И ты это знал. Знал и всё равно жил бездушно.

Ты не благодарил. Ты не обнимал. Ты не говорил "люблю". Ты думал — успеется. Вот теперь успелось. Пустота. Навсегда.

Ты слышишь, как в комнате тихо? Как никогда не было тихо при ней. Ты выходишь. Мир тот же. Солнце светит так же. Даже птицы поют. Люди куда-то идут. А у тебя внутри — всё обрушилось. Ты садишься на ступеньки и впервые плачешь. Не скупо, не сдержанно, а во всю глотку, как в детстве, когда разбил коленку. Но теперь коленка не болит. Болит другое. Болит то, что она больше никогда не выйдет из кухни с чашкой твоего любимого чая. Никогда не скажет: "Надень шапку". Никогда не обнимет так, как обнимала только она.

Так вот. Однажды ты приедешь к ней слишком поздно. Когда уже не надо будет никуда спешить, не надо будет отмахиваться, не надо будет смотреть в телефон. Будет пустая квартира. Будет тишина. Будет её халат, висящий на крючке. Будет её любимая чашка. Будут её лекарства. А ещё будет твоя тупая, животная, невыносимая боль, от которой уже не спрятаться за экраном.

И тогда ты поймёшь, что жил, как вор. Украл у неё время. Украл у неё слова. Украл у неё себя. И вернуть уже ничего нельзя. Ни-че-го.

Но если ты читаешь это сейчас, и твоя мама жива — остановись.

Лучше не читай дальше. Лучше встань. Возьми телефон. Набери её номер. Прямо сейчас. Не важно сколько тебе лет, не важно, что ты звонил ей только вчера.

Скажи ей: "Мама, я звоню просто так. Я просто хотел услышать твой голос".

И послушай, как на том конце ликует тишина. Слышишь?

Как она, задыхаясь, начинает спрашивать, всё ли в порядке. Какая в её интонации — паника, потому что ты звонишь не по расписанию и без повода, просто так.

Она к этому не привыкла...

И скажи ей то, чего не говорил никогда. Скажи ей те слова, которые ты забыл как выговариваются. Даже если не привык, скажи через силу. " Мама, я люблю тебя. Ты — единственная, кто любит меня без условий. И я хочу, чтобы ты знала, что это взаимно".

Это не сложно. Попробуй.

И ты услышишь в трубку сдавленный всхлип. И поймёшь, что ради этого звука стоило позвонить. Да что там позвонить, ради этого стоит жить.

Не благодари. Лучше просто скажи ей. Сегодня. Сейчас. Пока ты ещё сын (дочь). Пока она ещё есть. Пока ещё есть ты.

А если её уже нет — тогда просто сядь. И не сдерживай себя. Потому что слёзы по матери — это не слабость. Это разговор с ней на языке твоей обнажённой, оголённой, пронзительной благодарности, которую ты осознал очень поздно.

Глава 2

КВАРТИРА 42

Он не помнил, как это началось. Когда именно он начал смотреть в её окно? Наверное, когда впервые заметил, что она не задёргивает шторы.

Он начал смотреть случайно. Просто однажды вернулся домой поздно, не включил свет, сел в кресло перевести дух и увидел её. Она стояла на кухне, у окна, и пила что-то из синей кружки.

Её окно было напротив его, через двор-колодец. Расстояние было такое, что можно было разглядеть даже детали.

Обычное лицо, тёмные волосы, растянутая футболка. Но что-то в ней его остановило. Не объяснить.

Он не придал этому большого значения. Ну, женщина. Ну, окно. Ну, не задёргивает шторы.

А он? Ну что он – ну, смотрит иногда.

Потом он стал ловить себя на том, что возвращается домой быстрее. Спешит. Стал понимать, что откладывает дела, лишь бы успеть к тому времени, когда она выходит на кухню.

Он выучил её расписание. Утром — чай или кофе, обязательно из большой синей кружки, которую она держала двумя руками. Потом она уходила. Возвращалась уже вечером, с пакетами. Готовила быстро ужин. Не ела. Потом садилась у окна с книгой или телефоном. Иногда к ней приходили какие-то женщины, редко мужчины. По вторникам она приходила очень поздно, по четвергам у неё бывала подруга. Он не первый раз её видел. По пятницам приходил какой-то мужик. И ему это почему-то не нравилось, хотя какое его дело. Не то чтобы он ревновал, просто физически не мог выносить его приходов.

Он не знал, как её зовут, но хотел знать. Поэтому взял и придумал ей имя – Вера. Просто подумал, что она похожа на Веру, и с тех пор иначе не называл. Вера. Вера из дома напротив. Вера, которая по утрам выходит на кухню в растянутой футболке и пьёт что-то из большой синей кружки и смотрит в телефон. Вера, которая по вечерам садится на подоконник с ноутбуком, скрещивает ноги и долго так сидит, почти не двигаясь. Вера, которая иногда плачет. Беззвучно, потому что он не слышит, а только видит, как вздрагивают плечи.

Он не был психом. Нет. Он работал, встречался с друзьями, платил налоги...

Но каждый вечер, возвращаясь домой, он первым делом садился у окна, чтобы смотреть на её окно. Такое вот свидание.

Когда-то это произошло случайно, а теперь он стал смотреть специально. Это его мучило, но не сильно. Он оправдывал себя тем, что его кресло стоит именно так, и только поэтому он смотрит... Такое странное оправдание.

Шло время, он придумывал её жизнь.

Медленно, каждый день, по кусочкам.

Он придумал, что ей тридцать четыре. Не потому что это что-то значило, а потому что у неё были такие движения — ни молодые, ни старые.

Он придумал, что она архитектор. А потом передумал и решил, нет, скорее всего, она работает в библиотеке. Она не замужем. Она любит дождь, не любит готовить, читает много, спит мало. Придумал, зачем-то, что она боится пауков, но не убивает их, а просит выйти. Что она разговаривает с холодильником, когда её никто не слышит.

Он выдумал её всю. До мелочи. До тембра голоса. До любимого слова.

Он дошел до того, что разговаривал с ней. Ночью, сидя в темноте у окна, он шептал:

— Ну и что ты сегодня делала, Вера? Кто к тебе приходил? Что за суп ты варила? Почему не стала его есть? С кем ты смеялась по телефону?

Он знал, что это безумие. Что надо бы остановиться. Что так неприлично, но не мог.

А потом он решился.

Долго готовился, репетировал слова. Придумал, как подойдёт. Как бы между прочим, чтобы смотрелось естественно. Они столкнутся у подъезда, он сделает вид, что просто проходил мимо. Или лучше не так, не столкнутся — он просто сам к ней пойдёт и скажет: "Здравствуйте, я ваш сосед из дома напротив..." Ну, а потом как получится..., зато честно.

Он представлял этот разговор много раз. Представлял её реакцию. Как она улыбнётся. Или как смутится. Как скажет, что

тоже его замечала... и всё начнётся.

Он проснулся в шесть утра, хотя будильник стоял на семь. Просто открыл глаза — и сразу понял: сегодня.

Он долго лежал, смотрел в потолок и повторял просебя одну и ту же фразу: "Я просто подойду и скажу...". Голос в голове звучал то уверенно, то жалко. То как у

взрослого мужчины, то как у мальчишки.

Он встал. Прошёлся по квартире. Подошёл к окну. Она уже не спала. Стояла у плиты, что-то помешивая. Он смотрел на неё и чувствовал, как потеют ладони.

— Сегодня, — сказал он вслух. — Сегодня я с тобой познакомлюсь.

Слово "познакомлюсь" показалось ему дурацким. Как в анкете. Как в пионерском лагере.

Он отошёл от окна и начал собираться.

Сначала — душ. Мылся долго, тщательно, будто готовился к операции. Потом стоял перед зеркалом и разглядывал себя так, как не разглядывал никогда. Нос. Подбородок. Щетина.

Стоит ли побриться? Или оставить лёгкую небритость — говорят, женщинам нравится.

Он ещё не знал, что ей нравится. Поэтому на всякий случай побрился. Потом пожалел.

Потом решил, что к вечеру щетина чуть отрастёт, и это будет выглядеть естественно.

Он перебрал весь шкаф. Разложил на кровати самые приличные четыре рубашки, двое джинсов, один свитер. Смотрел на них и не мог понять, в чём из этого он будет выглядеть, как нормальный, спокойный человек.

Остановился на серой рубашке. Слишком скучная. Надел синюю. Слишком нарядная. Вернулся к серой. Потом надел свитер. Потом снял. В итоге остался в футболке и сел на кровать, понимая, что так может продолжаться до вечера.

Он позавтракал. Точнее, попытался. Поджарил яичницу, но не смог есть. Кусок не лез. Он представлял, как однажды они будут завтракать вместе. Она будет в той самой растянутой футболке и с синей кружкой. От этой мысли стало так хорошо, что он улыбнулся сам себе, но тут же поймал своё отражение в чайнике и смутился.

Он вышел из дома в десять. Решил, что надо проветриться. Ходил по району, заходил в магазины, делал вид, что рассматривает витрины, интересуется. На самом деле ничего не видел.

В час дня он зашёл в книжный. Долго стоял у полки, листал какие-то альбомы. Ему хотелось найти книгу, которая ей бы понравилась. Чтобы, когда они познакомятся, он мог сказать: "Я тут увидел одну вещь, кажется, она должна быть в вашем вкусе".

Но он не знал её вкуса. Поэтому не купил ничего.

В три он вернулся домой. Снова встал у окна. Её не было. В квартире было пусто. Он испугался: а вдруг она куда-то уехала?

Он сел в кресло и стал ждать.

В четыре она пришла. С пакетом. Он выдохнул.

В пять он снова начал собираться. Руки не слушались. Он попробовал завязать шнурки — получилось слишком туго. Переделал. Снова туго.

Он сел на пол. Закрыл глаза.

— Ты просто человек, — сказал он себе. — Она просто человек. Вы просто поговорите. Она улыбнётся. И всё.

Но внутри он понимал, что она не просто человек. Она та, которую он придумал. И ему страшно от того, что настоящая она окажется другой.

Он боялся не отказа. Он боялся, что она не совпадёт с его выдумкой. Что у неё окажется другой голос. Другой смех. Что она на самом деле не боится пауков, не любит дождь и не разговаривает с холодильником...

Он боялся, что разлюбит её.

И боялся, что не разлюбит.

В шесть он вышел из дома.

Перед подъездом остановился. Достал телефон, сделал вид, что смотрит сообщения. На самом деле просто тянул время.

Потом подошёл к ларьку. Купил белую розу. Продавщица спросила:

— На свидание?

— Что? А... не знаю. Может быть.

Продавщица улыбнулась:

— Ну удачи.

Он кивнул.

Перешёл двор.

Остановился у её подъезда.

Поднял голову.

В окне горел свет.

Дверь была приоткрыта, и он вошёл в подъезд.

Он поднялся на её этаж. Нажал на кнопку звонка.

Тишина.

Нажал ещё раз. Ещё раз. Постучал. Тихо.

Он подождал. Минуту, две... Потом спустился вниз, к консьержке. Старуха сидела в своей стеклянной будке и смотрела телевизор.

— Извините, — сказал он. — Я ищу женщину. Она живёт на четвёртом этаже, квартира сорок два. Не знаю её имени. Невысокая, тёмные волосы, лет тридцати.

Консьержка подняла на него глаза. Сняла очки.

— Сорок два? Там давно никто не живёт. Квартира пустует.

Он замер.

— Этого не может быть. Я вижу свет. Вижу её. Каждый день. Квартира сорок два.

Старуха посмотрела на него с подозрением:

— Может, вы номер квартиры перепутали?

Он не ответил. Выскочил на улицу. Поднял голову. Окна четвёртого этажа были тёмными. Он стоял, смотрел, и внутри всё тряслось.

— Вера, — прошептал он. — Вера, ну что же ты...

Он не знал, что думать. Что это было? Сон? Галлюцинация? Розыгрыш? Кто-то специально включал свет, чтобы... Хотя, зачем бы это. Кто-то наряжался в женщину, варил суп, читал у окна? Что за цирк?

Но он помнил её. Слишком отчётливо. Слишком живо. Помнил синюю кружку. Помнил растянутую футболку. Помнил, как однажды она стояла у окна и смотрела как будто прямо в его окно, прямо на него. Он же видел! Видел, как она улыбалась!

Он начал сомневаться в себе. В своём рассудке. В том, что он вообще видел. Может, он всё придумал? Может, он сходит с ума? Может, никакой Веры не было?

— Нет, — сказал он вслух. — Нет, нет, нет.

Он стоял и смотрел как дурак, на тёмные стёкла. Потом достал телефон, открыл камеру, сфотографировал дом. Увеличил снимок. Пересчитал этажи. Первый, второй, третий, четвёртый. Вот оно. Вон то окно. Крайнее справа. Он же сто раз его видел. Он же знает его, как своё собственное.

Он начал пересчитывать. Сбился. Начал снова. Палец дрожал, как у пьяного...

Потом перешёл на свою сторону. Поднялся к себе. Подошёл к окну. Вот его кресло. Вот его подоконник. Вот отсюда он смотрел.

Он отошёл на шаг. Потом на два. Потом вернулся и сел в кресло. Именно так, как сидел всегда.

Окно было на месте. То самое. Четвёртый этаж, крайнее справа. Он был уверен.

Он сидел и смотрел до тех пор, пока в глазах не начало двоиться. Потом встал. Снова спустился. Снова перешёл двор. Снова поднялся. Снова подошёл к двери.

Сорок два.

Точно.

Он стоял и смотрел на цифры. Потом медленно, очень медленно развернулся и пошёл вниз. Сел на лавочку, положил белую розу рядом. Она уже начала вянуть.

И вдруг понял.

Не было никакой Веры. Не было синей кружки. Не было растянутой футболки, ничего не было.

Он всё это придумал.

Сам.

От начала до конца.

Он влюбился в женщину, которой никогда не существовало. Нигде.

Он вернулся домой. Сел в кресло. Уставился в тёмное окно напротив. И просидел так до утра.

А утром встал, умылся, оделся и пошёл на работу.

Надо было как-то дальше жить.

...К психиатру он записался не сразу.

Сначала он три дня не выходил из дома. Лежал на диване, смотрел в потолок. Иногда вставал, подходил к окну, отдёргивал штору. Окно напротив было тёмным. Он стоял, смотрел, потом возвращался на диван.

На четвёртый день он поймал себя на том, что разговаривает вслух с самим собой.

— Она была, — говорил он. — Я же видел. Я не сумасшедший. Я видел её. У неё была синяя кружка. Она из неё пила.

Потом замолкал. Потом снова:

— Может, я ошибся подъездом. Может, консьержка старая, она не всё знает. Может, она специально? А зачем ей специально? Нет, не может быть.

Но я же видел.

На пятый день он позвонил психиатру. Номер нашел в интернете. Психиатр, нужен срочно психиатр крутилось в голове. Он долго сидел с телефоном в руке, не решаясь набрать.

Отважился.

Женский голос в трубке спросил:

— Вас что-то беспокоит?

Он хотел сказать: "Я влюбился в женщину, которой не существует". Но сказал:

— Мне нужна консультация.

Ему назначили на четверг.

В четверг он пришёл в клинику. Обычное серое здание, каких он всю жизнь избегал. Внутри пахло хлоркой и чужой бедой. Он сидел в очереди, смотрел в пол и думал: только бы не встретить знакомых. Ему понравилась мысль о знакомых, что это сейчас его волнует. Значит он ещё не совсем ку-ку.