На глубине не больно

Таня Кель

На глубине не больно

Глава 1

Этан

Я начал собирать её в первый же день.

Ещё не знал имени, не слышал голоса, лицо увидел только вскользь: с двадцати метров. Но камера уже работала. Угол был выставлен правильно, и этого хватило.

В этот день такси встало у шлагбаума. Лейкпорт. Калифорния. Сорок в тени, да и то не факт.

Я вышел, перекинул сумку через плечо и за три секунды зафиксировал всё: двадцать машин на парковке, две камеры наблюдения, слепая зона у них справа, у забора. Привычка. Всегда замечал то, на что другие не обращали внимания.

Пальмы декорацией стояли вдоль дороги, за территорией блестело озеро.

Я взглянул на дорогущие часы на запястье. Мне они нравились, потому что были сделаны для воды. А вода – единственное место, где мне не нужно притворяться кем-то.

На груди качнулась камера. Сто двадцать градусов захвата. Включил, забыл, живёшь. Двести тысяч подписчиков ждали контент, и я давал им это. Всем интересно наблюдать за жизнью загорелого пловца с ленивой улыбкой и олимпийскими амбициями. А сейчас мы приехали на Универсиаду. Отличная выйдет вечеринка.

Мне было тринадцать, когда я впервые понял, что умею отключать чувства и врубать объектив. У одноклассника умерла собака, он рыдал в школьном коридоре, согнувшись пополам, а я стоял рядом и думал: если снять его лицо, сколько это соберёт лайков? Мальчик тогда посмотрел на меня, в надежде увидеть сочувствие, и я отыграл роль. Он даже поверил. Все всегда верили. Мою пустоту никто не замечал.

Я записывал с четырнадцати, и к двадцати это вошло в привычку. Вот и сейчас я это делал.

Джекс торчал у входа с парнями из сборной. Все трое – в командных поло, даже подстрижены одинаково. Их что, на одном заводе штамповали?

Мой друг перекрикивал всех. Ублюдок всегда это делал.

– Тауэр! Живой! – Он подошёл и врезал по плечу так, что дёрнулась камера. – Чувак, тут жарче, чем в сауне с гимнастками.

– Откуда тебе знать, идиот? Ты там никогда не был.

Парни заржали и Джекс тоже. Он умел смеяться над собой, когда настроение позволяло. В остальное же время он был первосортным мудаком. Но мудаки в моём мире водились стаями, Джекс хотя бы не маскировался.

Потом подъехал белый автобус с логотипом гимнастической федерации. Пыльный. С боковым зеркалом на скотче.

Я обратил на него внимание только потому, что камера смотрела в ту сторону. А я давно привык замечать всё, что попадало в кадр.

Из автобуса посыпались тонкие и жилистые девушки с затянутыми в хвост волосами и одинаковыми сумками. Тренер… все они похожи. У них это была жёсткая женщина за пятьдесят. Она не улыбалась и сразу же начала раздавать указания металлическим голосом.

А вот её я увидел третьей или четвёртой. Мозг мгновенно сфокусировался на одной из спортсменок, потому что девушка выделялась из общей массы. Светлые густые волосы беспорядочно выбивались из хвоста, но это не выглядело неряшливо. Зелень глаз была неправильная, слишком яркая, как пересвеченный кадр.

Незнакомка схватилась за обмотанную изолентой ручку сумки и пошла за остальными.

Детали. Я сразу записывал их себе в память. Рост – ниже меня на голову. Вес – пятьдесят килограмм, плюс-минус. Шикарные аппетитные формы для спортсменки. Обычно они плоские, как брёвна. Что-то с походкой не то: опора на правую ногу, левое колено сгибает чуть осторожнее. Старая травма?

Мозг раскладывал, сортировал, подшивал. Мне всегда нравился этот процесс.

Джекс, разумеется, не смог промолчать.

– Твою ма-а-ать, – протянул он, облизнувшись. – Вот это ножки. Я б их себе на плечи закинул и…

Девушка обернулась, потому что этот дебил разве что во всё горло не орал.

Она медленно подошла. Я ждал стандартного поведения, что зальётся краской, опустит глазки или ускорит шаг, убегая от нас, но спортсменка злобно посмотрела на Джекса, как на дегенерата и прошипела:

– Закончи предложение. Давай. Я подожду.

Друг от неожиданности приоткрыл рот, и из него вылетело только невнятное мычание.

– Я шестнадцать лет гну спину, чтобы такие, как вы, неудачники, аплодировали с трибуны. – Она говорила спокойно, но со сталью в голосе. – Я не твоя фантазия, мудак. Твой уровень – только ладошка. Не натри.

В наступившей тишине я слышал чуть ускоренный стук своего сердца. Лишь по нему я определял, понравилось мне что-то или нет.

Джекс стоял с лицом обосравшегося кота. Ему не шло. Я знал этого мудака. Он запомнит. Может, даже ответит что-то едкое.

А я заступлюсь за девчонку? Вряд ли. В чужие конфликты я не лез. Не мой стиль. Сейчас я только снимал.

Незнакомка повернулась и пошла. Явно нервничала: хвост раскачивался, пальцы впились в ручку до побелевших костяшек. Она ни разу не оглянулась.

Я смотрел ей вслед и фиксировал каждое движение. Хорошо девчонка приложила Джексу. Мало кто так мог.

– Сучка, – выдохнул он.

Я не ответил, смотрел в камеру. Угол идеальный.

Что ж. Она заинтересовала меня. А это плохо. В первую очередь для неё.

Вечером я сидел на кровати в одноместном номере – это та привилегия, которую отец выбил через спонсоров – и пересматривал запись.

Нужный момент нашёлся с третьей попытки. Я поставил его на паузу.

Какая шикарная злость у этой девчонки. И она прекрасно ложилась на её красоту. Зелёные глаза горели огнём, губы сжались. Мне нравились чистые эмоции у других людей. Они не лживы.

Я сохранил кадр в отдельную папку в телефоне. Для своей коллекции по этой девушке. Это только начало. Я чувствовал, что скоро моя папка потолстеет.

Ночью мне не спалось. В два часа поднялся и вышел в коридор. На информационной доске у лестницы висело расписание тренировок.

Я нашёл нужную строку, сфотографировал: гимнастика, зал В, 6:00.

После того как вернулся, открыл ноутбук и зашёл в систему аккредитации Универсиады. На странице женской сборной начал листать.

Мия Андерсон. Двадцать лет. Бревно, вольные, многоборье. Фотографию прилепили скучную. Паспортную. Картинка не имела ничего общего с лицом в моей папке. Здесь не было жизни.

Я мазнул взглядом дальше, увидел номер комнаты, этаж, корпус. Состав сборной: шесть человек. Тренер: Рита Волкова.

Записав все заметки, я закрыл ноут и лёг спать.

Мия Андерсон пока ещё не догадывалась о моём существовании. Вряд ли она сегодня меня запомнила. Зато я уже утром буду знать всё о ней, вплоть до медицинской истории.

Мне нравилось это: знать о людях больше, оставаться невидимым, но замечать всё, собирать информацию о человеке. Я это делал по разным причинам: компромат, власть, влияние. Но сейчас появилось новое чувство – любопытство.

Многие бы посчитали это слежкой, но я называл это интересом.

Я поставил будильник на 5:40. Зал В открывался в шесть. Её зал.

Глава 2

Мия

Будильник сработал в пять, но я уже не спала, лежала на спине и просто пялилась в потолок. Не хотелось ни о чём думать, потому что каждая мысль была разрушающей.

Но всё же надо вставать.

Я спустила ноги с кровати и натянула легинсы, выстиранные до такой степени, что чёрный стал серым, а ткань на коленях просвечивала. Кроссовки, давно пережившие свой срок, привычно сели на ноги.

Набрала маме. Она взяла трубку после третьего гудка. Голос сонный, и я тут же пожалела, что позвонила так рано, но мне нужно было услышать только одну вещь.

– Как Тайлер? Ингалятор есть? – спросила я.

– Да. Хватит на неделю, может, чуть больше. Не волнуйся.

– Я не волнуюсь. Обними его.

Каждый раз, когда мама просила не переживать, я начинала пересчитывать доллары и делить их на вдохи моего десятилетнего брата, у которого астма решала, будет ли он нормально спать ночью или задыхаться, сидя на кровати, прижимая к лицу маску. А она стоила восемьдесят баксов без страховки. Это четыре смены мамы на кассе. Вот в таком кошмаре я жила.

Зал В в шесть утра был пустой, и я добилась этого специально, уговорив Риту дать мне тридцать минут до общей разминки. Тренер согласилась, потому что ранний приход в её мире означал дисциплину, а дисциплину она уважала куда больше, чем людей.

Стянув кроссовки, я вышла на ковёр босиком. Тишина стояла такая плотная, что я слышала собственное дыхание. Подошла к бревну, положила ладони на гладкую кожу снаряда, и пальцы легли привычно. Я любила это ощущение. Оно давало покой.

Закрыла глаза.

Здесь, в пустом зале, в полшестого утра, пока город спал и никто не смотрел, моё тело принадлежало мне. Не Рите, которая решала, сколько мне есть и под каким углом приземляться. Не стипендиальному комитету, от которого зависело, доучусь я или вылечу к чёрту. Не Тайлеру. Хотя ради него я была готова отдать всё, включая это бревно. Несколько минут тишины, когда можно двигаться так, как хочу.

Пара секунд чистой, прозрачной, звенящей свободы.

Потом дверь хлопнула, загремели сумки по полу, зал наполнился голосами и шагами. Свобода кончилась, как всегда, слишком быстро.

В столовой я взяла овсянку, варёное яйцо и воду. Рита стояла за моим плечом и контролировала каждое движение.

– Без масла, – бросила она, когда я потянулась к маслёнке.

Я убрала руку. Шестнадцать лет в гимнастике, и я до сих пор не могла намазать масло на овсянку без разрешения взрослой женщины.

Плюхнувшись за стол, я увидела его. Вчерашнего парня с камерой.

Он сидел через два ряда и ел так, будто еда была его личным развлечением. На подносе перед ним стояло столько, что хватило бы на троих: бургер, картошка, протеиновый коктейль, банан, какой-то батончик сверху. Пловцы сжигали по пять тысяч калорий в день и могли жрать что угодно, когда угодно, и никто не стоял у них над душой с запретом на масло. Он делал это с таким невозмутимым удовольствием. Свободный, чёрт возьми!

Я посмотрела на свою овсянку и ощутила тошноту.

Парень был красивым, и бесило именно это, сложно не заметить такого. Не модельная или мальчишеская красота, а какая-то тяжёлая, мужская. Широкие плечи, мускулистые руки, привыкшие отталкивать воду тысячи часов напролёт. Каштановые волосы спадали мокрыми прядками, видимо, после утреннего бассейна, и синие яркие глаза лениво сканировали любую мелочь, словно ему было скучно. Половина девчонок в столовой на него смотрела. Кто-то отводил глаза, кто-то не утруждался. Он, казалось, не замечал, но это напускное. Уверена, он видел каждый взгляд и считал их, как медали.

Пловец откусил от бургера кусок, поднял глаза и заметил меня. Не перестал пялиться. Просто жевал и смотрел, и в этой наглой неторопливости было что-то настолько бесцеремонное, что у меня загорелись уши.

Я отвернулась первой. Зачерпнула овсянку и заставила себя проглотить.

Он ел свободно, мне же требовалось разрешение.

В одиннадцать вечера подвал тренировочного корпуса был пустым и тихим. Мне это подходило.

Я нашла грушу в дальнем углу, за стеллажами с матами, и молотила по ней без перчаток, потому что мне требовалось выбросить из себя всю злость, скопившуюся за день, а не думать, как правильно это сделать. В ушах орал трэп, басы вибрировали в голове, и я колотила, пока костяшки не загорелись, а руки не стали тяжёлыми.

Послышался какой-то шум сзади.

Тело среагировало мгновенно.

Я почувствовала движение воздуха за спиной.

Секунда, и, развернувшись, я ударила кулаком в грудь, вложила в удар весь свой вес.

Парень перехватил запястье. Пальцы плотно сомкнулись на нём, и я узнала синие глаза мгновенно, потому что даже в полутёмном подвале они умудрялись быть яркими. Это он. Тот пловец!

– Неплохой удар. Для маленькой девочки, – пророкотал красавчик.

Голос спокойный, почти ласковый. От этого стало хуже, потому что по спине от его баса побежали мурашки.

– Отпусти руку. Или следующий будет в яйца, – зашипела я.

Пловец не отпустил. Рывком развернул меня спиной к себе и прижал, зафиксировав обе руки. Мощная грудь была твёрдой и горячей. Я чувствовала, как его сердце бьётся ровно, спокойно, будто он не перехватывал удар, а разминался перед заплывом.

Я вмазала локтем под рёбра. Он выдохнул, хватка ослабла на секунду, и этого хватило.

Подсечка.

Опорная нога ушла, пловец рухнул на маты, а я оказалась сверху, колено упёрла ему на грудь, а ладонью схватила за горло.

– Не. Трогай. Меня.

Он лежал подо мной. Я ждала злости или рывка. Но он просто смотрел снизу вверх, и уголок рта медленно пополз вбок.

– Ты сидишь на мне.

Только сейчас я осознала, что колено съехало и я сидела на нём верхом. Наши лица находились в двадцати сантиметрах друг от друга. Его дыхание касалось моих губ.

Меня в мгновение прошило током.

Я резко вскочила. Подхватила кроссовки, наушники и рванула к лестнице. Меня трясло и вряд ли от страха.

Чёрт!

Уже на ступеньках позволила себе оглянуться.

Парень лежал на матах. Не встал. Смотрел в потолок. Лицо как лицо. Правда, что-то хищное проскочило, голодное в его чертах. По позвоночнику прошёл холод.

Я отвернулась и побежала наверх.

Уже в комнате я легла и уставилась в потолок. Тело не хотело успокаиваться.

Соседка дрыхла, свернувшись под одеялом, и тихо сопела. Я завидовала человеку, который просто ложится и засыпает.

Ситуация в подвале крутилась в голове. Что со мной произошло? Почему тело так отреагировало.

Я снова вспомнила детали: сильные пальцы на запястье, грудь за спиной, дыхание на губах. Это что? Возбуждение? Да не может быть!

От этого я даже прыснула. Хотелось рассмеяться, но вдруг стало страшно.

Я подняла руку и посмотрела на запястье. Там, где он держал, кожа порозовела. Я потёрла это место пальцами и разозлилась на себя за то, что вообще заметила.

Потом открыла соцсеть. В два часа ночи в голову приходят самые паршивые решения.

Нужный мне пловец нашёлся почти мгновенно. Этан Тауэр.

Двести тысяч подписчиков. Колонка пестрила снимками с яхт, вечеринок, бассейнов. Фотки выглядели как рекламный ролик жизни, не имевшей ко мне ни малейшего отношения.

На одном кадре он стоял на палубе в плавках и смеялся, запрокинув голову, а солнце подсвечивало его, как киногероя, и под фото было три тысячи лайков. И примерно столько же комментариев. Мне даже смотреть не надо, все они от бесчисленных фанаток.

Я с грустью взглянула на своих четыреста подписчиков. Последний раз что-то публиковала полгода назад. На фото я стояла с грамотой и натянуто улыбалась.

М-да. Разница между нашими мирами настолько огромна, что от неё звенело в ушах.

Я закрыла приложение, положила телефон экраном вниз и натянула одеяло до подбородка.

С чего вообще я думаю об этом парне? Как будто других забот нет.

Глава 3

Этан

В этот вечер я никак не мог заснуть. Лежал и трогал рёбра там, где эта бестия вмазала локтем. На том месте наливался горячий синяк. Девчонка весом от силы килограммов в пятьдесят пять уложила меня на маты, села сверху и взяла за горло. А я лежал под ней и не двигался. И что самое интересное, не хотел даже шевелиться. Нравилось, что она сидела на мне, и это было проблемой.

В три ночи я открыл ноутбук и в очередной раз загуглил её. Интернет выдал немного, но мне хватило. Юниорские медали: бронза на национальных два года назад, серебро на каком-то региональном первенстве. У Мии была травма колена в восемнадцать, после операция, полгода восстановления. А вот и упоминание стипендии в университетской газете, короткая заметка с фотографией. Она там улыбалась. Стипендия была единственной причиной, по которой она вообще могла учиться, и это читалось даже между строк казённого текста.

В соцсети ни верификации, ни рекламы. В описании профиля стояла цитата: «Не упала».

Значит, сильная. Так просто её не сломить.

Я не подписался. Рано. Добавил ссылки в папку, где лежал скриншот её лица в ярости. Папка росла, и мне нравилось на неё смотреть.

В шесть утра я стоял у входа в зал В, и врать себе про случайность не имело никакого смысла. Я пришёл, потому что хотел её видеть. Вчера тоже приходил, но наблюдал за Мией недолго: надо было идти в бассейн.

Зал имел балкон для зрителей, и я сел наверху с камерой на нагрудном креплении. В своём влоге я показывал утро в олимпийской деревне, атмосферу Универсиады, тренировки сборных. Сейчас камеру направил на себя, но угол выставил шире обычного, так, чтобы захватывать ковёр и бревно внизу. Я знал, что делаю с того самого момента, как сел и проверил кадр на экране телефона.

Мия вышла на бревно в 6:15. Хвост, легинсы, сосредоточенное лицо. Она двигалась на снаряде легко, порхала, как бабочка. Ноги, бревно, воздух – всё сливалось в одно непрерывное движение, от которого невозможно оторвать взгляд.

Потом появился тренер и началось.

Рита Волкова орала так, что слышно было на балконе.

– Жирная! Медленная! Бесполезная!

Мия стояла на бревне и спокойно принимала это, почти безэмоционально. На последнем элементе она дрогнула, едва не сошла со снаряда, и Рита добавила что-то тише, чего я не расслышал, но по губам прочитал: «Жирная корова, ты позоришь меня».

Я проверил запись. Угол захватил всё: Мию на бревне, Риту с перекошенным лицом, каждый жест. Кадр был чётким, звук, скорее всего, тоже.

Я бы мог это стереть, перемонтировать влог или вырезать тренировку, оставить только свою голову и болтовню на камеру. Это заняло бы пять минут.

Но я перевёл взгляд с экрана на Мию, которая молча сходила со снаряда с опущенными плечами, и закрыл превью.

Оставил всё как есть. Вечером я всё это залил в сеть и стал ждать.

К полуночи ролик набрал четыреста тысяч просмотров, норма для моего канала. Ненормальным стало другое: кто-то в комментариях вырезал фрагмент с Ритой и запостил отдельно. Его подхватили. Какие-то пользователи с навыком чтения по губам расшифровали шипение Риты.

К утру клип обогнал по просмотрам мой влог в три раза.

Скандал раскачался за считаные часы. Репосты, комментарии, теги федерации. Мэриан Лойд написала у себя в блоге: «Это то, что мы называем тренерством? Кто защитит спортсменок?»

Мы с ней дружили с детства. Наши отцы были знакомы, и каждое лето я торчал у Лойдов на веранде, пока она командовала мной так, будто родилась с мегафоном в руке. Сейчас она только начинала в журналистике, но её блог каким-то образом вырос до пятисот тысяч подписчиков, потому что Мэриан обладала редким талантом – копать до дна и при этом не выглядеть мерзко. Она приехала освещать Универсиаду, и я знал, что рано или поздно мы пересечёмся, но не думал, что поводом станет моё же видео.

Под постом висел мой влог с тайм-кодом и стоп-кадром Ритиного лица.

Я читал всё это, лёжа на кровати. Наверное, должен бы чувствовать вину или удовольствие. Но во внутри что-то легонько покалывало, напоминало ощущение перед стартом, когда стоишь на тумбе и ждёшь сигнала.

Мия пришла на следующий вечер ко мне в комнату. Громко постучала в дверь.

Я лежал на кровати в шортах, без майки, не торопился открывать, потому что знал, что это она, и хотел, чтобы девушка постучала ещё раз. И она сделала это.

Когда я открыл, Мия стояла в коридоре. Бледная. Взъерошенная.

Вошла, не спрашивая разрешения, и начала орать.

– Ты сраный мажор!

Её голос сорвался, но дальше она кричала так, что стены вибрировали.

– Ты знаешь, что у меня стипендия висит на волоске из-за любого скандала. У меня брат с астмой! Ему нужны ингаляторы, а не вирусные ролики. Мама пашет на трёх работах и засыпает с телефоном на подушке, потому что боится пропустить звонок из больницы. А у тебя папочкин траст, из которого ты, придурок, оплачиваешь свою жизнь.

Она задыхалась, слова налезали друг на друга, и в какой-то момент я перестал вникать в смысл и начал слушать звук. Низкий, хриплый, рваный, как музыка, от которой невозможно оторваться.

Когда Мия замолчала, я встал. Медленно.

– Закончила?

– Удали!

Я достал смартфон, нашёл влог, нажал «удалить». При ней. Молча.

Показал экран с подтверждением и убрал телефон в карман.

Извиняться я не стал: любое извинение сейчас прозвучало бы фальшью, и она бы это почувствовала. А может, я действительно не жалел. Разобраться в себе до конца не успел.

Девушка выдохнула, развернулась и пошла к двери.

Джекс стоял в коридоре с телефоном в вытянутой руке. Камера смотрела прямо на неё. Он улыбался.

– Горячая. Люблю, когда орут.

Мия выбила телефон, и он хлопнулся об пол, экран треснул. Джекс перехватил её за локоть и сжал, я увидел, как побелели его пальцы на её коже.

Ублюдок! В этот момент во мне всё вмиг загорелось.

Я вышел из комнаты.

– Не трогай.

Видимо, что-то зловещее было в моём лице. Тьма. Иногда она просачивалась наружу.

Джекс посмотрел на меня и отпустил руку Мии.

– Покажи телефон, – почти приказал я.

– Чувак, ты серьёзно?..

– Покажи!

Он поднял, повернул в мою сторону разбитый, но всё ещё функционирующий экран. Видео с её криком было уже отправлено в групповой чат с тремя контактами.

– Удали.

– Уже ушло, братан. Что я…

– Удали у себя.

Я почти рычал. По моим венам тёк жидкий гнев. Позже разберусь с причинами.

Джекс удалил, глядя на меня волком, а потом быстро ушёл.

Всё это время Мия стояла у стены, и ярость в её глазах уже сменилась просто тупой злостью.

Она упорхнула, не сказав ни слова.

А я закрыл дверь и сел на кровать.

Проверил, есть ли вина. Честно, как проверяют пульс: приложил ладонь, прислушался. Ничего. Вместо вины работал ясный и спокойный расчёт.

Она зависит от стипендии. Стипендия зависит от репутации. Репутация горит с двух концов: тренировка с Ритой расползлась по сети, запись её срыва у меня в комнате ушла по чатам. Два вирусных видео за сутки. Если комитет увидит оба, а он увидит, вопрос не в том, снимут ли стипендию, а когда.

Если я решу эту проблему, найду людей, уберу видео, прикрою от последствий, она будет мне обязана. Не благодарна. Нет. Благодарность ничего не стоит. Именно обязана. Это поводок. Его не видно, но он чувствуется при каждом шаге.

Я поймал себя на этой мысли. Мне стоило от неё отдёрнуться, как от чего-то мерзкого. Но я не стал. Просто отложил. Пока она не нужна, но скоро пригодится.

А после я лёг, закрыл глаза. Её голос всё ещё звенел внутри. Хриплый. Рваный. Она была прекрасна в ярости. И абсолютно уязвима.

Глава 4

Мия

Видео с моим срывом расползлось по закрытым чатам за ночь, и к утру о нём знали все.

Я поняла по столовой. Шёпот шёл за мной волной: стихал, когда я проходила мимо, и поднимался за спиной. Никто не говорил в лицо. В лицо неудобно, зато за исподтишка можно всё.

Нат подсела первой. Улыбка у неё выглядела приторно и фальшиво.

– Видела твоё кино. Оскар за драму, – проворковала она.

Я не ответила. Тратить слова на Нат означало признать, что её мнение что-то для меня имеет вес. А оно бесполезно. Мы с ней скорее конкурентки, чем союзницы.

Рита подождала до тренировки. Увела к стене, в сторону от остальных, и заговорила тихо, а тихая Рита всегда была хуже кричащей.

– Ты устроила сцену у пловца. Ночью. Одна. – Женщина смотрела, не мигая. – Мне не нужна шлюха в команде.

Меня будто к земле прибило, в секунду потемнело в глазах. Но шестнадцать лет гимнастики научили одному: сначала выдержи, потом бей.

– Я пришла потребовать удалить видео. – Голос, слава богу, не дрогнул. – Видео, на котором вы называете меня жирной коровой.

Рита заткнула рот. Не от стыда. Я сомневалась, что стыд входил в её рабочий набор эмоций. Она поняла: если продавит дальше, я заговорю громче. А это плохо, тут везде камеры, потом будут комиссии и конец карьеры.

Тренер отошла. А я стояла у стены и дышала, пока руки не перестали трястись. За что мне всё это?

В обед пришло письмо примерно такого содержания: «Уважаемая мисс Андерсон, в связи с поступившей информацией об инцидентах, связанных с вашим участием в Универсиаде, стипендиальный комитет просит предоставить письменное объяснение…»

Я прочитала дважды, буквы расплылись, потому что экран дрожал.

Чёрт! Чёрт! Чёрт!

Подтекст был простой: скандал может повлиять на финансирование. Написано вежливо, но на языке бюрократии их гладкие и вылизанные фразы означали, что они меня уничтожат, если им будет удобно.

Я писала ответ два часа. Перечитывала бесконечное количество раз. Каждое предложение рождалось в муках: одно лишнее слово, неверный тон, и летит всё. Стипендия, учёба, ингаляторы Тайлера, мамина аренда. Всё это держалось на моих словах в окошке электронного письма.