Первый парень на деревне 1

— Ты с Живино не связывайся, и с этими, с комбината, тоже, они там все одинаковые, а бумагу тебе китайцы сделают, наши, с фермы, у них будка у фермы, и печать у них настоящая, не то что у этих, в Живино, и им тридцать дней не надо, им надо, чтоб по форме. Завтра вторник, они с девяти. Только ты там по форме, Андрюха, по форме, они без формы не разговаривают, я предупредил.

Какие в Пропадине китайцы и откуда у них печать — это были два «почему», а «почему» здесь не говорят. Хватало «где» и «с девяти».

В сарае допели и начали сначала. Витёк уехал поздно, мотороллер было слышно до самого поворота. Я пошёл в дом через крыльцо.

Из щели между дверью и косяком торчал конверт.

Плотный, белый, с окошком. В окошке был мой адрес — Пропадино, Верхняя, один, — напечатанный без единой ошибки, а в углу — логотип: бычок в строительной каске, как на колбасном наборе у главы. Марки не было. Калитки слышно не было, а в сарае всё это время пели. Постучать к ним и спросить, кто приходил, я успел подумать, но Мелкий как раз опять вступил раньше. Стало ясно, за чем они сегодня присматривали. Конверт вскрыл на кухне, под лампой, хотя света хватало и так.

Внутри лежали два листа. На первом был план, как в кадастровой выписке: улица Верхняя, мой участок, сарай, огород до самого кладбища. Всё это было обведено красным, толстым маркером, в два прохода. Поперёк стояла печатная надпись: «Санитарно-защитная зона». Дом на плане был нарисован пунктиром. Так на планах рисуют то, чего уже нет, — или то, чего скоро не будет.

На втором листе был берег: лодочная станция, мостки, песок до самого устья и три коттеджа Тихого берега, закрашенные красным сплошь. Поверх — «Под базу отдыха сотрудников». Внизу стояло «Согласовано», размашистая подпись и круглая печать, точно такая, какую мне сегодня утром поставили на копию заявления.

Я вернулся к первому листу. Внизу, под моим пунктирным домом, была та же графа, «Согласовано». Место для подписи оставлено такое же, с запасом.

Пустое. Пока.

Глава 6. Автобус не доехал

Внизу первого листа, под пустой графой «Согласовано», шли три строки мелким серым шрифтом. С прошлой среды дочитываю всё, что напечатано мельче заголовка: мелкий шрифт мне уже стоил малины и сарая.

«Возражения относительно границ зоны принимаются в письменной форме в течение тридцати дней с даты получения настоящего уведомления».

Конверт торчал в двери в понедельник, без марки и без почтальона. Тридцать дней — ровно столько же, и тем же словом «регламент», отсчитал мне на справку глава поселения. Два кабинета, две бумаги, а календарь у них, похоже, был один.

Утром на план встал чайник, чтобы лист не сворачивался в трубку, а в кастрюльке сварился кофе — настоящий, из «Пятёрочки». Пунктиром был нарисован дом, а меня на плане не было вовсе: я сидел тут же у чайника сплошной линией и пил кофе.

Сидеть месяц в двух очередях сразу мне не хотелось. «И печать у них настоящая, не то что у этих, в Живино, — наставлял меня вчера Витёк. — Завтра вторник, они с девяти». До девяти было ещё далеко, а с улицы в форточку уже тянуло мелким частым щёлканьем семечек.

Они сидели на моём заборе, у самой калитки, рядком, верхом на перекладине. Толян в середине, лицом к дому. Серый слева, с коробком. Мелкий справа. Шелуха у него летела ко мне в огород, на грядку, где из лебеды торчал чей-то прошлогодний лук. Калитку я красил вчера. Кривая зелёная полоса от дрогнувшей кисти теперь была у Мелкого на штанине.

— Слышь, начальник, утро доброе, чисто по-соседски, — Серый подбросил коробок и поймал, не глядя, — ты не смотри, что мы на заборе. Первое: мы присматриваем, согласно договору. Второе: откуда присматривать, в договоре, извини, ни слова, мы проверяли. А третье: сверху оно виднее, ты сам залезь, попробуй, место есть.

Возразить было нечего: договор я слышал сам.

— Доброе утро, мужики. — С кружкой я встал у крыльца, чтобы видеть всех троих. — Присматривайте, раз договорились, только слезьте с забора на лавку, она у сарая пустая. Шелуха у вас летит мне в огород, забор вчера крашеный, и одни штаны вы себе уже испортили.

Мелкий посмотрел на штанину, потом на меня и обрадовался.

— А спорим, начальник у нас до обеда вежливый, а после обеда всё, ну типа, городские все вежливые, пока у них кофе не кончится, а у него кофе одна пачка, я нюхал, — он спрыгнул было с забора, но только затем, чтобы вытащить из кармана огрызок мела и залезть обратно.

Писал он прямо по свежей краске, на калитке, печатными буквами, высунув кончик языка: «НАЧ. ВЕЖЛ. — М. до обеда». Серый заглянул ему через плечо и дописал ниже: «С. — до вечера». Толян в споре не участвовал и смотрел на дом, на угол у крыльца.

Мелкий взялся отрабатывать свою сам.

— А чего ты в кроссовках по росе, начальник, у нас так одни дачники ходят, а у дачников потом знаешь что, грибок, — он кинул семечку прицельно, мне на верхнюю ступеньку, — а кофе у тебя городской, на всю Верхнюю пахнет, а крышу мы тебе сделали, а спасибо ты не сказал, а малина у тебя вкусная была, кислая только.

Семечка отправилась на перила, а я отпил из кружки.

— Грибка у меня нет, кофе хватит до пятницы, а за крышу спасибо скажу, когда слезете с забора, лавка у сарая по-прежнему свободна.

— Не, ну ты чё, с лавки ж улицу не видно, ну типа, а нам надо улицу, Толян сказал, раз вчера конверт проморгали, пока пели, теперь с забора, чтоб мимо нас ни одна бумажка, а то позор на весь район, у нас такого сроду не было, чтоб к подопечному носили, а мы не видели, — Мелкий сунул руки в карманы и тут же вынул обратно.

Сердиться на такое было трудно, даже с шелухой в луке.

— Тогда спасибо, мужики, всерьёз: за крышу, за забор, за присмотр. Только шелуху в кулак, лук там чей-то прошлогодний, но грядка-то моя.

Серый тут же послюнил палец и стёр на калитке «до обеда».

— Спасибо сказал, Мелкий, при нас, при свидетелях, а спасибо с утра, это вежливо до обеда с запасом, так что должен ты своим же, чисто по-братски. — Под стёртым легла жирная черта.

Толян сплюнул шелуху — в кулак — и заговорил, глядя поверх меня, на угол дома:

— Венец у тебя, начальник, нижний, с угла, подгнил, я ещё с вечера смотрю, а ты про штаны. Значит, так: сидим тут, шелуху в кулак, про венец потом скажешь, и всё.

Про венец спросить я не успел. По Верхней, от изгиба, шёл дед: кепка, пиджак поверх майки, галоши на босу ногу, в авоське одна бутылка, и та полная, — для утра скромно.

— Городской, соли у тебя не найдётся, а то у меня яйцо сварено, а соли нету, а яйцо без соли, это не завтрак, это одна скорлупа, вот Фёдор с Путейской в семьдесят девятом так же пошёл к соседке за солью, а вернулся через три года и с баяном, так что ты мне сыпь в кулёк, я тебе доверяю, — дед остановился у калитки, подтянул носом, сморщился всем лицом и не удержал:

— Апчхи!

Забор опустел. Только что на перекладине сидели трое — и никого, одна шелуха ещё падала в лук. Из лопухов под забором, со стороны улицы, раздалось в три голоса, дружно и с уважением:

— Будьте здоровы, батя!

Дед вытер нос рукавом пиджака и посмотрел на меня.

— Соль-то есть, а?

Соль у меня была, начатая пачка из сельпо. Отсыпал в бумажный кулёк из-под гвоздей. Дед взвесил его на ладони, подмигнул мне, будто соль у нас с ним была общая тайна, и пошёл обратно к изгибу, покачивая авоськой.

Лопухи ещё постояли тихо. Потом из них по одному, пригнувшись, выбрались трое и гуськом ушли через двор к сараю. Мелкий нёс шелуху в кулаке, бережно, не просыпая.

Полчаса их просили слезть — вежливо, с условиями, при свидетелях, — а они сидели. Дед чихнул даже не в их сторону — они слетели. Старших тут, видно, уважают крепче, чем хозяев. Придётся учиться чихать.

На калитке осталось: «НАЧ. ВЕЖЛ.», жирная черта и «С. — до вечера». До вечера было далеко, а к девяти мне надо было к ферме.

Будку у фермы было слышно раньше, чем видно. Трансформатор стоял на двух бетонных столбах, между общагой и коровником, в самом конце Совхозной, в потёках масла. Гудел он низко и натужно. Табличка «Не влезай — убьёт» висела на сетке. Череп на ней был дорисован от руки, с чувством. На столбе, в прозрачных файлах, висели акты о незаконном подключении, подшитые по порядку. Первый, жёлтый до цвета чая, был «№ 1», восемьдесят седьмого года.

Рядом с сеткой стояла кирпичная будка дежурного электрика с окошком. На двери — «Проходная. Приём граждан: пн–пт 9–18, обед 13–14». Пахло маслом, мокрым бетоном и почему-то сургучом.

Очередь сидела на лавке вдоль стены: бабки в платках, с паспортами в полиэтиленовых пакетах, двое маленьких бородатых старичков в тапках на босу ногу, мужик в рабочей куртке с чемоданчиком.

— Ты, Люся, за мной стояла, я тебя видела, за мной, а не за Пашей, потому что Паша за пенсией, а ты за стажем, а стаж, это в окно после обеда, — бабка в клетчатом платке пересчитала очередь пальцем, от себя. Люся поджала губы, готовая спорить до самого обеда.

— За тобой, кто ж спорит, только стаж у меня, милая, подлиннее твоей пенсии, его и после обеда не всякое окно примет, — Люся прижала пакет с паспортом к груди обеими руками.

У двери висел ящик с номерками — красными, из отрывного блокнота, с круглой печатью на каждом. Мне достался семнадцатый, единственный во всём блокноте без печати.

В девять окошко открылось изнутри. Бабка в клетчатом платке первой сунула в него пакет:

— Лао Чжан, миленький, я первая, Люся за мной, а Паша вообще за пенсией, его не считай!

Очередь пошла быстро: бабки выходили довольные, пряча пакеты за пазуху. Минут через десять из окошка позвали:

— Семнадцатый.

За окошком сидел немолодой китаец в белой рубашке с нарукавниками, застёгнутый до последней пуговицы. На столе — табличка «Чжан Леонид Ванович, начальник проходной», стопка бланков и печать в кожаном футляре. На стене за его спиной висел стенд «Образец заполнения».

Номерок он перевернул, поискал печать и на обороте и вернул мне обеими руками, бережно.

— Без печати вы не пришли, заявитель, вы только пытаетесь прийти, а это, по форме, совершенно другое действие, оно тоже бывает, но записывается иначе и дальше окошка не идёт.

— Давайте так: номерок я взял из вашего ящика, другого там не было, и печати на нём нет не по моей вине, — номерок лёг обратно на подоконник, лицом вверх. — Поставьте на него печать, и я приду как положено, по форме, а пытаться дальше мне некогда, у меня тридцать дней на две бумаги.

Лао Чжан посмотрел на номерок, потом на меня, с интересом. Потом привстал со стула, торжественно, открыл футляр, подышал на печать, приложил к номерку и сел.

— Вот теперь вы пришли, номер семнадцатый, с печатью, здравствуйте. По какому вопросу?

— Мне нужна справка, что дом на Верхней, один, жилой и адрес у него есть, для прописки, и нужна она мне раньше, чем через тридцать дней.

На слове «справка» он коротко поморщился.

— Справки у нас нет, справку выдают в Живино, в другом окне, где вам её не выдали, а у нас выписка из похозяйственной книги, по форме, с печатью, и говорит она то же самое, что справка, только её дают.

Про Живино я ему не рассказывал.

Бланк приехал ко мне в окошко вместе с ручкой на бечёвке. Бумагу из Живина, с отметкой о приёме, Лао Чжан взял и погладил отметку пальцем, как гладят кота.

— Отказ тоже документ, прекрасный документ, лучше многих. Приложите.

Бланк вернулся: «прописка» по форме звалась «регистрация по месту жительства», а месяц писался словом. В отделе кадров я сам возвращал людям такие бланки и помнил, какое у них при этом делалось лицо. Теперь это лицо было у меня. Угадывать я бросил и пошёл к стенду.

Образец на стенде был заполнен лучше любого бланка, какой мне встречался в жизни: подпись не касалась линии ни одним хвостом. Переписал с него всё, что относилось ко мне, не добавив от себя ни одной запятой. Бабка в клетчатом платке, так и не ушедшая с лавки, одобрительно кивнула мне из-за плеча: «С образца, миленький, с образца. Он его сам писал, у него образец как икона».

Третий бланк Лао Чжан читал долго, графу за графой, водя по строкам колпачком ручки. Потом снял нарукавник и сказал почти нежно:

— Вот, видите, заявитель, графа к графе, приложение к приложению, теперь вы существуете.

Из-под стола появилась книга, толстая, прошитая суровой ниткой. Он нашёл страницу, вписал что-то, придерживая лист ладонью, снова привстал и приложил печать к выписке.

«Пропадино, ул. Верхняя, д. 1. Жилой дом». Печать круглая, по кругу — иероглифы, а в середине — герб Живинского поселения, с колоском. Глава поселения, выходит, отказал мне своим же гербом, только в другом окне.

— Спасибо, Леонид Ванович.

— Вы прочитали табличку, заявитель, это редкость, — он был доволен. — Отчество я вписал себе сам: графа была, а пустая графа по форме, брак. Следующий.

В Живине мне дали тридцать дней. Здесь всё заняло меньше, чем у главы — фотография.

В среду утром на остановке я был не первым. На скамейке под мозаикой сидел парень в тельняшке и вязаной жилетке, с картонной коробкой на коленях. Коробка время от времени говорила «ко».

На жилетке висели пуговицы — разные, десятка два, пришитые где попало. Лицо у парня было тёмное, почти чёрное, а выговор пропадинский, с растяжкой, — это я понял с первого слова.

— Доброе утро, вы, значит, городской, с Верхней, мне про вас тётя Роза говорила, а я Иван, Иван Михайлович Бахталов, с Совхозной, приёмный, — он переложил коробку на одно колено и протянул мне освободившуюся руку. — Вы не смотрите, что с петухом, петух для солидности, в райцентре без петуха меня никто всерьёз не примет.

Рука у него была сухая и крепкая.

— Андрей Павлович, с Верхней, городской, всё верно, я за пропиской, у меня выписка с печатью, и хочу успеть в МФЦ раньше, чем туда соберётся весь район. А вы в райцентр по делу?

Иван сел прямее, насколько позволяла коробка. Из нагрудного кармана жилетки он достал билет — автобусный, бумажный, в целлофановом пакетике, заклеенном скотчем со всех сторон.

— В пятый раз еду. Первый раз я вышел в шесть, или без пяти, это петух знает, сел, билет у Валерия Степановича купил, вот этот, он действительный, на нём даты нет, я узнавал, и на выезде у ПАЗа колесо. Отец потом сказал: в понедельник надо было, золотой, в понедельник дорога лёгкая. А тётя Роза сказала: в понедельник нельзя, яхонтовый, у меня в понедельник карты не ложатся, в четверг надо.

Коробка сказала «ко». Иван постучал по ней ногтем, петух затих.

— Второй раз в четверг: петух не пустил. Сел в дверях коробки, крыльями вот так, и я его туда, а он меня обратно, пока мы разбирались, ПАЗ ушёл, — Иван развёл руки, показывая крылья. Коробка поехала у него с колена; я её придержал. — Мерси. Третий раз я его не тем боком держал, головой к селу, а надо к району, это я потом в брошюре нашёл, там картинка.

— А четвёртый? — Коробку я так и держал с краю, на всякий случай.

— Четвёртый раз всё правильно было, петух к району, четверг, — Иван загнул четвёртый палец и посмотрел на него строго, — а отец с тётей Розой с утра опять заспорили, среда или пятница, и спорили до двадцати минут восьмого, а ПАЗ в пятнадцать, а я ж не могу уйти, пока старшие не договорили, это неуважение. А сегодня среда. Отец сказал: среда, и тётя Роза сказала: среда, первый раз за год оба одно сказали, и петух к району, и вышел я в шесть. Или без пяти.

Он убрал билет обратно в карман и застегнул клапан на пуговицу, одну из двадцати.

— А в райцентре вам куда, если не секрет?

— В книжный, за разговорником, французским, у меня старый, до сорок второй страницы, а дальше вырвано, — Иван погладил коробку, — а с ними ж только по-французски, а у меня дальше «коман сава» слов нет, неудобно перед ними.

Кто такие «они», Иван не пояснил. Петух в коробке переступил с ноги на ногу.

— А вы, говорят, с работы… ушли, — это он сказал осторожно, вполголоса, глядя на свою коробку.

— Меня заменили. Программой, нейросетью, если по-модному. Она теперь делает то, что делал я, и в отпуск не просится. — Сказал я это легче, чем ожидал. За месяц научился.

— Порча на нейросеть, это не ко мне, это к дяде Михаю, он с Совхозной, дом с зелёной крышей, скажете, что от Ивана, у него на прогресс скидка, а делать потом всё равно буду я, но договариваться к нему, у нас по порядку, — Иван подумал и прибавил серьёзно, для вежливости: — Бонжур.

Пустой ПАЗ пришёл и встал у павильона, не глуша мотор. Рисунок «ДЕДУЛЕ» так и висел под скотчем, выгоревший. Иван показал Валерию Степановичу билет в целлофане. Тот кивнул билету, как старому знакомому.

— Пятый, Ваня? Пятый. Садись, пятый, — Валерий Степанович развернулся ко мне всем корпусом, пока я отсчитывал мелочь. — А тебе, значит, к восьми в МФЦ, в восемь откроют, в восемь, а я на кольце без четверти, минута в минуту, так что успеешь, если по дороге не выскочишь.

Иван сел у окна и повернул коробку дыркой вперёд, в сторону района. ПАЗ обошёл круг и покатился вниз, к въезду, мимо указателя «Пропадино». У самого указателя мотор кашлянул, дёрнул автобус раз, другой и замолчал.

Валерий Степанович повернул ключ. Мотор не ответил.

— Семь шестнадцать, — он постучал по часам на внутренней стороне запястья, — шестнадцать, а он встал, он у меня на выезде ни разу не вставал, ни разу, на въезде вставал, на кольце вставал, а на выезде за семь лет ни разу!

— Я посмотрю, Валерий Степанович, я в моторах немножко понимаю, отец показывал, — Иван уже поднимался, прижимая коробку к животу. — Петуха не оставлю, он без меня нервничает.

Дверь с шипением открылась. Иван сошёл на обочину. Обе его ноги едва встали на асфальт, как мотор чихнул и завёлся с первого раза.

— Завёлся! Семь восемнадцать, восемнадцать, я и так тут две минуты стою! — Дверь зашипела обратно.

Держась за поручень, я привстал:

— Подождите, человек вышел, он сейчас сядет, ему только коробку поднять, минута, не больше, по вашим же часам.

— Человек в другой раз, у него всегда другой раз, а у меня расписание, без четверти на кольце, минута в минуту, — Валерий Степанович уже отпускал сцепление. ПАЗ пошёл.

В заднее стекло было видно, как Иван стоит у указателя с коробкой под мышкой и машет нам обеими руками сразу. В одной руке блестел целлофан.

— В другой раз! — донеслось до нас сквозь мотор, весело, без обиды.

Пятый раз. Дальше указателя он, значит, не бывал. Старые моторы глохнут и заводятся сами, это бывает, но у этого мотора выходило как-то очень уж против Ивана. Смотрел я назад, пока поворот не закрыл обочину и целлофан.

На повороте, где не было никакой остановки, Валерий Степанович притормозил сам, без просьбы. Клавдия Петровна, в том же сером плаще, с тем же пустым ящиком из-под яблок, поднялась в автобус и опять села рядом со мной.

— Опять, что ли, Ванька на обочине машет, я из окна видела, ну, значит, среда, — она поправила платок и наклонилась ко мне доверительно, — а стаканчик-то мой прижился, сынок, у крыльца, а я ему каждое утро: ну что, Коля, у кого рука не та? — а он молчит, а помидор прёт, так что пусть теперь сам и говорит, чья рука.

На кольцо с бронзовым быком ПАЗ пришёл без четверти восемь, минута в минуту.

От автостанции главная улица шла мимо аптеки и ломбарда, а между ними — салон. Вывеска у него, розовая, неоновая, горела и днём: «Шпилька». Одна буква мигала. В витрине стояло золотое кресло с бархатом, пустое, а на двери — «Запись на месяц вперёд».

МФЦ «Мои документы» занимал первый этаж бывшего Дома быта. К восьми у дверей уже стояли бабки с папками и мать с коляской. К терминалу все пошли не толкаясь, но быстро.

Терминал выдал мне талон с буквой «В». На табло над шестью окнами горели одни «А» и «Б», а буквы «В» не было вовсе, как будто мою ещё не завезли. Кондиционер дул в затылок, куда бы ты ни сел. Женщина у окна вязала что-то длинное и серое, начатое, судя по длине, ещё в прошлую очередь.

Табло не торопилось. Телефон пискнул: Зоя Максимовна писала, как всегда, без «здравствуйте»: «Андрей, среда. Что со свидетельством? Пара с котом звонит каждый день. Что с пятым?»

Про свидетельство телефон знал одно: «передано курьеру». Вчера он знал то же самое. Написал «продлеваю» — и стёр. Отправил правду: «Свидетельство у курьера. Про квартиру отвечу до пятого».

Пока табло не двигалось, мысли ушли в ФАП, на повторный приём — «вечером, когда все разойдутся». Думал об этом дольше, чем стоило.

Через дорогу, в окно было видно, стоял кофейный ларёк с настоящей кофемашиной. Табло, по всем признакам, могло без меня обойтись.

Кофе в ларьке варили крепкий, в бумажном стаканчике с крышкой. У кассы, вместо жвачки, стояла открытая коробка «Иванушки». Сбоку на ней мелко, под картузом: «Сила — в железе».

Когда я вернулся, табло уже ушло дальше моего номера. Прошёл он, пока я выбирал крышку. Девушка у терминала вздохнула над моим талоном и сама нажала за меня кнопку.

— Ваш вызывали дважды, так что теперь с начала, а кофе у нас в зале, между прочим, нельзя.

Новый талон был той же буквы, но много дальше. Хороший был кофе, но не настолько.

К своему стулу я шёл мимо второго ряда. Там, с краю, сидела женщина в тёмной рабочей куртке поверх спецовки, в резиновых сапогах, коротко стриженная, крупная, плечистая. Сидела она прямо, не касаясь спинки. На нагрудном кармане куртки был вышит бычок в строительной каске. Он уже смотрел на меня с колбасного набора у главы и с конверта, теперь — с её кармана.

Когда я поравнялся с ней, она повернула голову и потянула носом воздух — открыто, как нюхают молоко из холодильника, свежее ли.

— Кофе, из ларька, а под кофе: печь, мел, спички, сарай, дом старый, бугор, — она потянула ещё раз уже поверх моего плеча и кивнула сама себе. — Ты с Верхней, пропадинский. Ты мой. Садись.

Раз уж велели, я сел рядом и показал ей талон.

— Спасибо, только я вроде как… ничей, я по талону, а свой номер я только что прокараулил у ларька, так что сидеть мне теперь до обеда минимум.

Она посмотрела на мой талон, на табло и на мой кофе, по очереди.

— С ночной я, с обвалки, смена в семь кончилась, я сюда, за отца, отец по окнам не ходит, бригадир он, — она кивнула на зал, где полсотни человек сидели тихо, руки на коленях. — Гляди, сидят. У нас скотина перед убоем тоже тихая. Будто знает.

На табло дзынькнуло: её номер, четвёртое окно.

Она встала, вынула у меня из пальцев талон, вложила свой, взяла меня за локоть — не больно, но так, что спорить было некуда, — и повела к четвёртому окну, мимо всего ряда. Зал смотрел на табло, на свои колени, на кондиционер — куда угодно, только не на неё.

Меня пропускали вперёд второй раз за неделю. В сельпо — чтобы на меня не смотреть. Здесь меня вела за локоть женщина, на которую не смотрели сами. Это было неловко и, честно говоря, приятно.

— Валька. Бирюкова. Сиди, — сказала она мне в затылок, когда я уже садился на стул перед окном. Встала у меня за спиной.

В четвёртом окне сидела молодая женщина с бейджиком «Окошкина Оксана Игоревна» и с длинной прозрачной линейкой в руке. Номер был Валькин, человек на стуле — я, и вопросов у неё к этому не нашлось.

— Сейчас вы мне дадите паспорт, заявление и что у вас там ещё есть, потом вы подпишете вот здесь и вот здесь, потом вы пойдёте домой и будете ждать, — Оксана Игоревна протянула линейку в окно, плоской стороной ко мне. Документы поехали к ней на линейке, не касаясь рук.

Выписку из похозяйственной книги она подняла против лампы, на просвет. Увидела круг иероглифов с колоском посередине. Клавиатура под её пальцами пошла вдвое быстрее.

— Пропадинская, так бы сразу, с этой печатью у нас полрайона пенсию получает, и ни одного возврата, ни одного, а свидетельство где? Сейчас вы мне скажете, что оно едет.

— Почти угадали: свидетельство у курьера. Нотариус отправила его в пункт выдачи у нас в сельпо, и оно второй день «передано курьеру», — я показал ей телефон, раз уж он был в руке. — Едет оно или стоит, тут не пишут.

— Значит, подгрузим, как придёт, у пропадинских так всегда: сначала всё, потом бумага. — Линейкой она подвинула мне заявление. Я расписался там и там, где она показала её кончиком. — Паспорт оставляете.

— Как оставляю? — Паспорт уже лежал по её сторону окна, на линейке. — А я с чем поеду?

— Вы поедете домой и будете ждать, а паспорт с отметкой поедет следом, вместе со свидетельством, в сельпо, не беспокойтесь, у нас так всё Пропадино прописано.

Паспорт мне ещё никогда не доставляли. Тем более в сельпо и, судя по срокам, в один день с гамаком.

Оксана Игоревна положила линейку, взяла штамп, стукнула им по подушечке и приложила к заявлению с такой силой, что вздрогнули стёкла её окошка.

— К пятнице придёт в ваш пункт выдачи, и будете местный.

За спиной у меня Валька втянула носом воздух — ещё раз, напоследок, запоминая.