Первый парень на деревне 1

— Свози. Бензин с меня, анекдот с тебя, раз уж без них у вас тут никак, — согласился я.

Коза перегрызла верёвку, спустилась с крыльца и пошла вниз по Центральной, деловито, по своим делам. Никто за ней не побежал.

Я вернулся в сельпо. Дверь открылась без скрипа. Колокольчик над ней не звякнул: его, видимо, придержали изнутри. Спор о козе кончился, коробка бабы Нюры стояла на полу у стены, и очередь стояла тихо — тишиной людей, которые только что о чём-то договорились. Буханка серого лежала на краю прилавка, отдельно от всего, завёрнутая в бумагу.

Продавщица смотрела в счёты. Подвинула мою буханку ещё ближе к краю, ко мне, щёлкнула костяшкой и объявила в зал, на всю очередь:

— Вас много, а я одна, справок не даю, а кто про новенького спрашивал, так видит он, видит.

Очередь обернулась ко мне разом, вся, как один человек. Баба Нюра с бабой Полей — первыми, плечом к плечу.

Глава 5. Письмо комбината

До прилавка я прошёл вдоль всей очереди, взял буханку с края, сказал «спасибо» в счёты и пошёл обратно. Головы поворачивались за мной до самой двери.

Из сельпо я шёл с буханкой под мышкой через всю Центральную и пытался понять, что мне сейчас выдали вместе с хлебом. Предупредила продавщица их про меня или меня про них, я так и не решил. Решил другое, уже на бугре: спрашивать про копыта и руки у тех, у кого они есть, не буду, раз тут так не делают, а смотреть буду во все глаза — в лицо, как велел Витёк, но во все.

Дома сбор фельдшера заварил по ярлыку, двойной. Кружку на ночь выпил, повернувшись, как велели, против часовой, — ёж смотрел на это с подушки с большим сомнением. В субботу я выспался и открыл глаза, когда солнце уже перебралось с санатория на мою сторону озера. Последний раз я так спал в феврале, когда в офисе отключили отопление и всех отпустили по домам.

Ночью пошёл дождь, первый за неделю, мелкий и ровный, до самого утра. В воскресенье я вышел с кружкой на крыльцо и увидел, что на крыльце никого нет.

За три утра я привык, что утро у меня начинается с них: трое на ступеньках, газета с горкой семечек, Мелкий привстаёт, когда скрипит дверь. Теперь ступеньки были мокрые и пустые. Шелуха лежала на траве дорожкой, от крыльца через весь двор до сарая.

Дверь сарая была приоткрыта на ладонь. Из щели пахло спичками.

Они сидели внутри на ящиках: Толян посередине, на самом большом, Серый у стены, Мелкий у двери, поближе к свету. Газета с семечками лежала на перевёрнутом ведре. На гвозде, где у людей висит коса, висела гитара с изолентой на грифе. В углу с крыши капало в банку из-под краски, такую полную, что капли падали уже не в неё, а в лужу вокруг.

Серый приподнял кепку над макушкой и вернул на место.

— Ты не удивляйся, начальник, мы тут по договору, чисто по-соседски. Первое: на крыльце дует, а мы ж с ночи. Второе: с крыльца дом видно хуже, чем отсюда, а отсюда тебе двор, калитка, кто пришёл, кто ушёл, всё как на ладони. А третье: ну, дождь, по-братски, мы ж не железные.

Я поставил кружку на ящик у входа, под гитару, а сам прислонился к косяку. Сарай был мой, как и всё, что в нём и вокруг. Я в него никого не пускал. С другой стороны, про сарай в договоре не было ни слова, а в их договорах, как выяснилось в среду, самое важное — то, о чём ни слова.

— Раз уж вы у меня теперь живёте, мужики, хочу понимать, до каких пор. Из района я вернулся, в ФАП сходил, сегодня воскресенье, и никуда я не еду, ни в район, ни в город, ни на рыбалку. Какие у меня, по-вашему, дела? Я спрашиваю, чтобы знать, во сколько вам открывать.

— Первое: свидетельство, начальник, где оно, нету, в среду, говоришь, а среда, она когда ещё, — Серый загнул палец с длинным жёлтым ногтем, — второе: прописка, где она, тоже нету, а это ж район, там месяц не срок, а третье: домничейпокабумагнет, так что смотреть за ним надо вдвое, чисто по-братски, мы ж не для себя стараемся.

Третий пункт расслышал только потому, что со среды слушал Серого до последней буквы.

— Третий вычёркиваем, — я даже не стал отлипать от косяка, — дом мой, нотариус при мне поставила печать, и ничьим он не был ни дня, ни часа, ни пока вы сидели на крыльце. А первые два я и сам помню.

Серый полез за коробком, посмотрев на меня, как в среду, — очередной зачёт сдан. Толян сидел на своём ящике лицом к дому. Дождался, пока Серый чиркнет спичкой просто так, для порядка, сплюнул шелуху себе под ноги и заговорил, глядя на дом в щель двери:

— Значит, так, начальник: свидетельства нет, прописки нет, значит, ты у нас по делам, а пока по делам, присматриваем, отсюда, из сарая, и всё. Оговорено.

Я прокрутил это ещё раз, по словам. «Пока по делам». Дела у меня — бумаги: свидетельство и прописка. Кончатся бумаги — кончатся дела, а с ними и присмотр. Сказал это не я, а Толян, при свидетелях, своими словами. Выход у меня был один: оформиться быстрее, чем они тут обживутся.

— А чё, а нам тут нормально, сухо почти, — Мелкий заёрзал на ящике и подался ко мне так, что ящик под ним качнулся: — Только капает, прям Толяну за шиворот ночью капало, а Толян не встал, он же не встаёт, он так и сидел до утра, а у меня в кроссовке вода, а если б крыша рухнула, так на всех троих, а мы ж, ну типа, нам-то ничего, нас крышей не убьёшь, нас вообще мало чем убьёшь, а вот гитару жалко, гитара у нас одна.

Толян постучал Мелкого костяшкой по колену. Мелкий оглянулся на гитару с таким видом, будто это она проболталась.

— А чем убьёшь, если не секрет? — спросил я у гитары, раз Мелкий на неё оглядывался. — Мне для присмотра надо знать, чего вам в сарае не ставить.

— Первое, начальник, это не секрет, это тайна следствия, — Серый перекатил коробок с костяшки на костяшку и спрятал в кулак, — второе: смотря кто спрашивает, а ты пока спрашиваешь как жилец, бумаги-то нету, а третье: в сарае у тебя, чисто по-братски, ничего такого и нету, мы смотрели.

Я показал на банку в углу.

— Раз присматриваете, присмотрите, чтоб не рухнула. Малина, помнится, росла у дома, и за ней вы присмотрели, по договору. Сарай тоже у дома, крыша у сарая. Только за малиной вы присмотрели так, что её не осталось, а за крышей прошу присмотреть так, чтобы она осталась.

Серый открыл было рот — видимо, на «первое», — но закрыл, когда Толян шевельнулся на своём ящике.

— Сарай при доме, крыша при сарае, а стропила у тебя, начальник, ещё при прадеде повело, — Толян впервые за утро поднял на меня глаза, — рухнет, нам же на голову. Присмотрим.

В сельпо я пошёл к девяти, к открытию. Внутри стояли и говорили про козу человек шесть — баба Нюра с бидоном, баба Поля, двое мужиков с Путейской в одинаковых жилетах.

— …а к вечеру вернулась, и на рогах табличка «Осторожно, окрашено», не наша, не пропадинская, у нас таких не пишут, у нас пишут «Не лезь», это она в Живино ходила, я вам говорю, к родне. — Баба Поля показывала руками размер таблички, гордо.

Когда я вошёл, говорить про козу не перестали. Перестали смотреть.

Смотрели на полки, на весы, на липкую ленту с мухами под потолком — куда угодно, только мимо меня. Не грубо, на полшага шире, — так на меня смотрели в отделе в последнюю неделю, когда про программу знали уже все, кроме меня: вежливо и мимо. Тогда я это понял, только когда увидел торт со словом «Уда». Здесь торта не было, но понял я сразу. От этого было почти смешно. Почти. Баба Нюра сказала мне «здравствуйте» в полку с крупой. Очередь пропустила меня вперёд, хотя я не просил. Никто при этом на меня не взглянул.

Продавщица глаз не подняла, но она их и раньше не поднимала. Буханка серого опять лежала на краю прилавка, в бумаге. Сдачу она дала гематогеном. Глаза держал, как велел Витёк: в лицо, на руки, на товар. Под прилавок не смотрел.

Вечером, когда я вышел к бочке умыться, крыша сарая была чёрная и новая. Рубероид лёг внахлёст, без единой складки, прижатый рейками. Гвозди на рейках стояли в линию. Пахло смолой и спичками. Рубероид был новый, пах магазином, а откуда он — на это из сарая отвечала только гитара.

Банка в углу стояла вверх дном. Капать в неё было нечему.

Витёк приехал утром и поставил мотороллер у калитки, не глуша. Мотор тарахтел на всю Верхнюю.

В коляску я сложился, как в прошлый раз: колени к подбородку, руки деть некуда. Каску Витёк отдал мне ту самую, пятничную, из-под яиц. Внутри она ими и пахла, и немного бензином.

Шесть километров шли бетонкой, потом лесом, потом снова бетонкой. У таблички «Живино» бетонка сразу, по линейке, сменилась асфальтом. Первой показалась колокольня, белая, над липами. Потом люди.

Самым странным оказалось то, что люди в Живине были везде. Женщина с коляской у аптеки. Мальчишка на самокате. Мужик в шлёпанцах мыл из ведра машину с петербургскими номерами. У остановки под стеклом висело расписание. Судя по виду, ему верили. Пахло свежим асфальтом, хлебом и, откуда-то из-за заборов, навозом. За неделю в Пропадине я успел забыть, что так бывает: улица, где идут не по делам, а просто идут.

Витёк сбросил газ и проводил их взглядом, повернув голову так, что мотороллер повело к обочине.

— Собака, Андрюха, гляди, настоящая, и на поводке, и не лает, и хозяйка за ней с пакетиком, как за начальством, у нас-то собак нету, я говорил, у нас только с того берега лают, а тут вон ходит себе, и ничего, и никто на неё не смотрит, кроме меня.

Витёк вертел головой на каждую калитку, на каждую машину и на каждый пакетик. Редко, видно, выбирается из села.

Администрация была двухэтажная, кирпичная, с флагами над входом, пандусом и табличкой «Администрация Живинского сельского поселения». На двери висел лист: приём граждан по вторникам и четвергам. Был понедельник. Дверь, однако, была открыта. В коридоре, прямо напротив входа, висела доска под стеклом: «Лучшее ТОС района — Пропадино».

На доске было моё село. Продавщица за прилавком, глаза в счёты. Баба Поля с белой козой на верёвке. Трое в «адидасе» с граблями на субботнике у клуба — Мелкий на фото жмурился, Толян смотрел в кадр строго, для паспорта. Снимки были все сделаны при ярком солнце, в самый полдень, без единой тени.

— Вы из Пропадина? Из Пропадина, вижу, вижу, — из кабинета в коридор вышел мужчина в пиджаке поверх свитера, в июне, с папкой под мышкой и телефоном, нацеленным туда, откуда лучше свет, — Сухоруков, Геннадий Петрович, глава поселения. День у нас сегодня не приёмный, но раз уж вы приехали, да ещё новый житель, да ещё молодой, из Петербурга, это же прямо в отчёт, это возвращение к земле, лучшие практики. Заходите, заходите.

В кабинете у него стоял флаг, а рядом с флагом, как второе древко, прислонённая к стене, стояла палка для селфи. На подоконнике лежал колбасный набор в целлофане, с бантом, — «к празднику», сказал он, перехватив мой взгляд. На целлофане был нарисован бычок в строительной каске. Телефон на столе зажужжал, на экране высветилось «Каменская Э. Р.». Глава, не глядя, сбросил звонок и перевернул телефон экраном вниз.

— Мне нужна справка, что дом на Верхней, один, жилой и адрес у него есть, для прописки, больше ничего, ни фото, ни отчёта. — Я положил на стол паспорт и копию заявления от нотариуса.

Глава раскрыл папку, но в неё не смотрел. Смотрел он в окно, на мотороллер Витька у крыльца, прикидывая кадр.

— Поймите правильно, Андрей Павлович, мы в рамках программы развития территории. Ваш дом по генплану, по перспективному генплану, попадает в санитарную зону, это не я, это перспектива, я лично к вам со всем уважением. И справку мы, конечно, рассмотрим, но вы же понимаете: выдать справку, что дом жилой, на объект в санитарной зоне, это, как бы сказать, в рамках, но не совсем. — Он отодвинул штору пальцем, чтобы в кабинет пошло больше света.

Я не сел, хотя он показал на стул.

— Санитарную зону чего? У меня сарай, огород, две яблони и малина, которой больше нет. На санитарную зону тут не набирается.

— Перспективного предприятия, партнёра поселения, — глава показал глазами на потолок, — которое, между прочим, восстановило нам храм, вы колокольню видели, и вообще, для района это градообразующее, а у вас, в Пропадине, территория перспективная, самая перспективная, лучшее ТОС.

«Перспективный» — это слово я уже слышал, в среду, от нотариуса, вместе с «о нём уже спрашивали». Я всегда чувствовал, когда мне продают: страховку к кредиту, тариф с роутером в подарок, «последний номер в отеле». Главе продавать было нечего. Он продавал меня кому-то другому и хотел, чтобы я при этом не мешал.

— Генплан ваш утверждён, Геннадий Петрович? — спросил я тише, чем говорил он. Глава это заметил.

— Прорабатывается. В рамках. — Он с облегчением нашёл в папке листок, в который тоже не посмотрел.

— Значит, зоны пока нет, а справку вы мне уже не даёте, — я положил ладонь на паспорт, чтобы он не уехал по столу обратно ко мне. — Дом жилой, я в нём живу неделю, и стоит он там, где стоит, лет сто. Зона ваша на бумаге, которой ещё нет, а справка мне нужна на бумаге, которая есть сегодня. Давайте так: заявление я напишу сейчас, а вы на копии поставите, что приняли. Дальше: либо справка, либо отказ, письменно и с причиной: отказы я, с вашего позволения, собираю. А фотографироваться будем, когда справка будет у меня в руках.

Он не спорил. Он вообще, кажется, не умел спорить: только соглашался и делал по-своему. Бланк он нашёл, ручку тоже, отметку поставил — круглую, с номером, — и развёл над ней руками:

— Вот и отлично, вот и договорились, мы это так и оформим: приём граждан в неприёмный день. Рассмотрим в установленный срок, тридцать дней, это регламент, это не я, это закон, я бы и быстрее, со всей душой, но закон, вы же понимаете.

Тридцать дней — это уже июль. Однушка на Ржевке столько ждать не станет: у Зои Максимовны на неё, судя по тону, очередь.

— Давайте хоть на фото, пока светло, вы не хотите, я уважаю, а вы, молодой человек, пропадинский? Молодёжь поселения, на своём транспорте, на фоне храма, это же прекрасно, это на доску. — Он уже выходил на крыльцо, поднимая телефон и поглядывая на солнце над липами.

Витёк слез с мотороллера и встал рядом с ним по-школьному, для фотографии: руки по швам, кепка козырьком строго вперёд, лицо серьёзное. Глава отошёл к свету, присел, щёлкнул три раза. Витёк не моргнул ни разу.

— Мне ещё в район, надо засветло, и не спрашивайте почему, сам не знаю, привычка. — Глава пожал мне руку, уже садясь в машину.

Утро было в самом разгаре, а темнеть здесь не собиралось до середины июля.

В «Пятёрочке» я взял пачку нормального молотого кофе, не «три в одном» из сельпо. У кассы простоял с ней дольше, чем нужно: давно такого в руках не держал. У входа на лавке сидели две бабки с тележками.

— Пропадинские, гляди, опять все сто процентов проголосовали, все как один, и все долгожители, у них там, говорят, и в девяносто на танцы ходят, — одна сказала это другой на весь магазинный порог и кивнула на нас с Витьком.

— Воздух у них. И вода. Я бы тоже голосовала. — Вторая, как о погоде, кивнула и поправила тележку.

— Пакет нужен? — спросила кассирша у Витька.

— Нужен, а как же, я ж из Пропадина, нам без пакета нельзя, а меня сейчас глава сфотографировал, на доску, на фоне храма, так что вы меня, может, ещё увидите, в коридоре, под стеклом, — Витёк выпрямился и поправил кепку, чтобы кассирша могла сверить.

Кассирша кивнула дежурно и дала пакет.

— Под стеклом, Андрюха, понял, под стеклом, как Толян, как тётя Галя! — кричал Витёк через плечо всю обратную дорогу, на каждой кочке оборачиваясь проверить, слышу ли я. — А она мне сама пакет, я даже не просил, сама, вежливо!.. — На выбоине его подбросило вместе с мотороллером, но продолжил он с того же слова: — Вежливо, и собака эта, может, и не породистая была, а всё равно, на поводке, и никто на неё не смотрел, а на меня смотрели, ты видел, на меня там смотрели как на незнакомого!

Я сидел в коляске, колени к подбородку, прижимал к себе кофе и думал, что в Пропадине его знают все с рождения.

К обеду понадобилась связь. Надёжнее всего она ловилась у колодца, если встать на левую сторону бетонной плиты и поднять телефон над головой: у межи за огородом палка то была, то нет. Бетонная плита была мокрая всегда, даже в сушь. Журавль скрипел над головой.

Телефон, поймав свою палку, вывалил на меня всё накопленное за день: рассылку банка, чат бывшего отдела, где кто-то поздравлял кого-то с чем-то, и напоминание, что гамак будет в пункте выдачи в пятницу. Потом зазвонил номер, которого у меня не было.

— Андрей Павлович? Добрый день, Каменская Эльвира Ринатовна, юридический отдел акционерного общества «Краснобойский мясокомбинат», — голос был гладкий, с улыбкой, которую было слышно даже в трубке, а где-то у неё на столе щёлкала ручка, туда-сюда, — у вас оформление наследства, прописка, компания в курсе, и именно поэтому она хотела бы вам кое-что облегчить.

«Облегчить» в устах юридического отдела звучало стоматологическим «сейчас будет немножко неприятно», так что я промолчал. Молчание её не смутило.

— Вы же кадровик, вы понимаете, что такое оптимизация: иногда имущество выгоднее передать тому, кто может им распорядиться, чем держать самому и нести расходы, компания готова рассмотреть выкуп вашего дома по рыночной цене, с учётом всех обременений, о которых вы, возможно, пока не знаете. Готова, я подчёркиваю. Пока. — Ручка щёлкнула дважды.

В селе об этом знали черти, фельдшер и слух. Теперь, выходит, знал и комбинат. Слух здесь ловил лучше телефона.

— Очень ценю, что компания подумала обо мне в воскресенье… простите, в понедельник, — я перешёл на тот вежливый тон, каким когда-то отвечал банку с незнакомого номера, длинно и ни о чём, — дом достался мне недавно, я в нём ещё не все углы знаю, а «обременения», слово серьёзное, и понимать его мне хотелось бы по-простому: что именно на мне висит и кто это повесил.

— Санитарная зона предприятия, по генплану поселения, в части, касающейся вашего участка, — она ответила сразу, по бумаге, лежавшей, видимо, перед ней открытой, — с главой поселения вопрос согласован… прорабатывается, прошу прощения, решение будет принято в установленном порядке, но компания исходит из того, что оно будет принято.

Про генплан сегодня утром тоже говорили. Там он ещё только «прорабатывался». Здесь он был уже согласован, пока его не поправили.

Потом она назвала сумму. Таких в объявлениях по району не было, даже если сложить мой дом с двумя соседними и с сельпо. Это была уже не студия, это была студия с тем самым балконом. И не осенью, а сейчас.

— Я подумаю. — Сказал и сам услышал, что говорю это не банку.

— Подумайте, компания не торопит, при условии, что думать вы будете в разумный срок, — под последний щелчок ручки голос стал ещё приветливее, — пока.

Она отключилась первая. Я стоял на левой стороне плиты с телефоном над головой и думал про студию: светлую, на девятом этаже, где никто не присматривает за мной из сарая. Думал честно, минуты две. Телефон пискнул ещё раз.

Зоя Максимовна Тихонова, как всегда, писала без «здравствуйте»: «Андрей, в субботу показала. Пара, молодые, с котом. Им всё нравится, даже ваш диван. Так что с пятым? Вещи до пятого заберёте или выставлять?»

Я набрал «продлеваю» и стёр. Набрал «не продлеваю» и тоже стёр. Отправил третье, пока палка не пропала: «Отвечу в среду, когда будет свидетельство».

Ведро на цепи стояло на срубе полное, с водой вровень с краем. Я его не поднимал.

После обеда я красил калитку, потому что злость у меня уходит в руки, а калитка была ближе всего. Зелёную загустевшую краску нашёл в сенях и развёл олифой из прадедовой бутылки с тряпичной пробкой, стоявшей в сенях тут же.

Старичок подошёл так тихо, что я увидел его, когда он уже кланялся. Маленький, в клетчатом пиджаке и кепке, с лицом отчасти японским, отчасти пенсионерским — из тех, что продают мёд у метро. В руках он держал телефон, экраном ко мне, двумя руками, как визитку.

Он поклонился ещё раз, ниже.

— Прошу прощения, что отрываю вас от такой прекрасной работы. Барсуков, Григорий Нилович, ваш сосед, правда, дальний, с Тихого берега, у меня там гостевые дома, два, для отдыхающих, и я, как сосед, не мог не зайти с одним совершенно скромным предложением.

На экране был мой забор. Снятый с улицы, в хорошем свете, с малиной, которой больше нет.

— Прекрасный забор, штакетник, старая работа, таких теперь не делают, и эта недостойная цена, которую я осмелюсь назвать, не цена вовсе, а только уважение к соседу, и если вы купите две секции, то вторая, уверяю вас, уйдёт от вас сама, так что вы, по сути, ничего не теряете. — Барсуков погладил экран пальцем, любовно, от столба до столба.

Он назвал цену. Цена была скромная, если не думать, что это мой забор.

— Григорий Нилович, забор мой, он стоит у моего дома, я его сегодня красил, и покупать его у вас я не буду, ни секцию, ни две, ни оптом, даже если вторая уйдёт сама. — Я показал на него кистью. С кисти капнуло зелёным на траву.

— Совершенно верно, ваш, — он просиял и поклонился, — и именно поэтому я предлагаю его вам, а не кому-нибудь, кто спросит дешевле. Всё, что в селе продаётся, сначала продаётся через меня, так уж здесь заведено, из уважения, и от моего уважения, поверьте, ещё никто не уходил без покупки. Вот, извольте, у меня на берегу три дома рядом с моими купили, так меня не спросили, и вот что вышло: никто не живёт, только камера на столбе смотрит на мои дома, днём и ночью, и мои гости уезжают, не позавтракав. У меня Нина Аркадьевна из Твери девятый год ездит и девятый год хвалит сырники, а в этом году уехала на второй день, не доев, и сказала мне в дверях, что на неё смотрят. Разве это соседи? — Он поклонился и на этот раз задержался в поклоне: обидно, видно, было по-настоящему.

Три дома у Тихого берега, пустые, с камерой на соседей. Это я запомнил отдельно от забора.

Я вытер руку о тряпку и тоже слегка поклонился, раз уж тут так заведено.

— Григорий Нилович, забор мой, и если какая-нибудь секция от меня вдруг уйдёт сама, я пойду её искать. И начну, уж извините, с Тихого берега. А за предложение спасибо, я тронут, что обо мне подумали. Сегодня обо мне вообще много кто подумал.

Барсуков выслушал это с таким удовольствием, будто я хорошо торговался. Поклонился в третий раз, самый низкий, до пояса, — пиджак у него на спине задрался.

Из-под пиджака показался хвост.

Хвост был полосатый, пушистый, с тёмным кончиком. Пиджак закрыл его аккуратно. Смотрел я, как велел Витёк, в лицо — лицо у Барсукова было довольное. Копыто, руки, теперь хвост — и первый, кто пришёл не присматривать, а продавать. Поклонился в ответ и взял кисть. На штакетнике у калитки легла кривая зелёная полоса: кисть у меня, оказывается, дрогнула.

— До свидания, сосед, если передумаете, я всегда на берегу, а цена, уверяю вас, будет только расти, как всё хорошее. — Барсуков пятился к дороге, продолжая кланяться.

Когда он ушёл, я прошёл вдоль забора и потрогал каждую секцию, как трогают в трамвае карман с кошельком. Все были на месте. Пока.

Витёк пришёл вечером, с термосом и пакетом из «Пятёрочки» — берёг, видно, как сувенир. Сели мы за домом, у сарая, на лавке между двух столбов, где к пятнице должен был повиснуть гамак. В одиннадцать было светло, как в пасмурный полдень. Из сарая тянуло спичками и свежей смолой. Там под гитару пели что-то дворовое, на три аккорда, про то, как кого-то ждали и не дождались. Мелкий всё время вступал раньше.

Задрав голову так, что кепка съехала на затылок, Витёк с завистью разглядывал рубероид.

— О, пацаны тебе крышу сделали, ну ты даёшь, Андрюха, они деду сарай третий год обещают, и не сделали, а тебе за день, и это ты как так вообще? И ты им чего дал, и сколько?

— Словом, — я налил себе чаю из его термоса и отпил, пока Витёк не начал подливать, — они сказали, что присматривают, а я попросил присмотреть, чтоб не рухнула. Сами сказали, сами и сделали. В городе я бы за такое спасибо написал, а тут, боюсь, спасибо у них тоже по прейскуранту.

Витёк подумал, кивнул и вместо ответа выдал анекдот дня, всерьёз, с начала:

— Приходит, значит, мужик в администрацию за справкой, а ему говорят: приходите завтра. Он, значит, приходит завтра, с утра, пораньше, чтоб первым, — Витёк погрозил мне крышкой термоса, чай в ней качнулся, — а ему там говорят: так вчера надо было!

Он ждал, глядя на меня сбоку, серьёзно. Я засмеялся, потому что после сегодняшнего это был не анекдот, а инструкция.

— У меня в Живино сегодня было то же самое, только наоборот: справку не дают, потому что санитарная зона, а зоны ещё нет, и приходите через тридцать дней. А потом комбинат позвонил и предложил дом купить. Щедро. Так щедро, что я ведро из колодца так и не поднял.

Сумму я называть не стал. Витёк слушал, болтал сапогом и становился всё серьёзнее.

Витёк налил мне второй раз, хотя я не допил первую.