Эхо чужих ошибок

Отчёт выходил коротким. Чем больше он записывал фактов, тем меньше те складывались в страницу, которую он хотел бы показать Велихову. Ни одного вывода. Только даты, листы, инициалы, которых не было ни в одном его рапорте, и аккуратные ссылки, которые нельзя было оспорить, не признав сам факт.

Он отложил ручку и долго смотрел на последнюю строку. Потом взял новый лист, положил сверху старый, чтобы не потерять место, и начал писать заново, с первой строки, медленно, как будто времени у него было больше, чем оставалось на самом деле.

Глава 5

Дневник на последней странице

Квартира находилась на третьем этаже пятиэтажки на улице Шлаковой. Лифта в доме не было, и Корф шла за Ставицким по лестнице, слушая, как гулко отдаются шаги в пролёте. Он не останавливался. Держался за перила правой рукой, спина прямая, плечи ровные. Только на последней площадке он задержался, провёл ладонью по лбу и тут же опустил руку, будто проверял, не заметил ли кто-то.

Участковый Тимофеев ждал у двери с папкой под мышкой. Рядом стояли понятые: пожилая женщина в вязаной кофте, которая назвалась Зинаидой Ильиничной и сразу сказала, что ничего не трогала, и молодой мужчина лет тридцати с серым лицом. Он смотрел на номер квартиры и молчал.

— Ключи хозяйка передала, — сказал Тимофеев. — Нина Павловна. Квартиру сдавала. Говорит, девочка аккуратная, платила вовремя, в срок.

— Когда хозяйка её видела в последний раз? — спросил Ставицкий.

— Неделю назад. Приходила за деньгами, дверь открыла сама. Сказала, что та спешила на смену.

Ставицкий кивнул и вставил ключ в замок. Замок провернулся без усилия. Корф смотрела на металл вокруг скважины. Ни царапин, ни следов отжима.

— Понятые, пожалуйста, рядом, — сказал Ставицкий. — Входить по одному, ничего не трогать без моего слова.

В прихожей пахло сухой пылью и чем-то сладковатым, кажется, ванилью. Пальто висело на крючке у двери, зонт стоял в углу, сложенный и застёгнутый. Ботинки стояли парой у стены, носками внутрь. Корф отметила это прежде, чем успела подумать, что так не принято ставить обувь, когда торопишься.

Кухня была маленькой. На сушилке стояла одна чашка, дном вверх. Рядом тарелка и вилка, вымытые и уложенные ровно. На подоконнике банка с гречкой, на банке ручкой выведена дата. Полотенце сложено вдвое и повешено на ручку духовки.

— Она, бедная, всегда так, — сказала Зинаида Ильинична из коридора. Голос дрогнул. — Порядок любила. Я ей говорила, что не надо так себя строить, а она смеялась.

— Вы часто с ней разговаривали? — спросила Корф.

— Здоровались. Она на ночные уходила, я видела, как она выходит в темноте, с сумкой. Жалко было.

— Кто-нибудь к ней приходил, кроме хозяйки?

Женщина задумалась, поправила кофту.

— Не видела. Мужчин не видела. Подруга одна, наверное, приходила, высокая такая. Или не подруга.

Ставицкий прошёл в комнату, не оборачиваясь. Корф услышала, как он говорит Тимофееву у окна:

— Дверь без повреждений, окно закрыто изнутри. Следов борьбы нет. Посмотрите на пол возле дивана, там ковёр, на нём должны были остаться сдвиги.

— Ковёр ровный, — ответил Тимофеев.

— Вот именно.

Комната была небольшой, с диваном, письменным столом у окна и полками вдоль стены. Кровать застелена, покрывало натянуто без складок. Подушка лежала углом к изголовью. На полках книги стояли по высоте корешков, от самых высоких слева. Конспекты были сложены стопкой и перевязаны бечёвкой, на верхней обложке аккуратно написано: «Макроэкономика, 2 курс, лекции». Рядом лежал блок стикеров, ровный, без единого отрыва.

Корф прошла вдоль полок и остановилась у стола. На краю лежала пачка квитанций, сложенная по размеру, и маленький настольный календарь. Числа были обведены ручкой, в некоторых клетках стояли короткие пометки: «смена», «смена», «выходной», «деньги маме».

— Смотрите, — сказала она.

Ставицкий подошёл, посмотрел на календарь и кивнул.

— Аккуратная девочка.

— Аккуратная, — повторила Корф. — Но вы сами видели, как она ушла в тот вечер. Или не видели. Хозяйка не видела. Кто-то говорит, что она уходила на смену с сумкой, а здесь ни одна вещь не выглядит так, будто её собирали впопыхах. Человек, который спешит, оставляет след. Здесь его нет.

— Или человек спешил, но привык, что его ждёт порядок, — сказал Ставицкий. — Студенты так живут. Мать приходит, видит и радуется.

— Мать была?

— Ещё не знаем.

Он открыл верхний ящик стола, потом второй. В первом лежали ручки, скрепки, пустой конверт с печатью общежития. Во втором, под папкой с курсовыми, лежала тетрадь в клеёнчатой синей обложке, перетянутая тонкой резинкой. Ставицкий взял её двумя пальцами, за угол, и потянул к себе, чтобы положить в пакет.

Корф увидела краешек страницы, который выглянул из-под резинки. Строка, написанная мелко, с наклоном влево, и рядом дата, обведённая дважды.

— Глеб Андреевич, — сказала она. — Не закрывайте.

Он замер. Тетрадь была наполовину в его руке, наполовину в ящике. Он посмотрел на неё, потом на то место, где она увидела строку, и медленно снял резинку, но не открыл тетрадь полностью. Лист с датой отошёл вбок, и Корф смогла прочесть слово «смена» и цифру, прежде чем он прикрыл страницу ладонью.

— Понятые, подойдите сюда, — сказал он ровно. — Будем фиксировать.

Тимофеев подошёл первым, за ним вошла Зинаида Ильинична, и молодой мужчина остался в дверях, не решаясь переступить порог. Ставицкий открыл тетрадь на первой странице, и участковый наклонился, чтобы заглянуть. Корф видела только руки Ставицкого: крупные, с белесыми костяшками, и тонкую полоску бумаги, на которой чернела подпись. Он переворачивал страницы медленно, не читая вслух, и каждый раз пальцы задерживались чуть дольше, чем нужно.

— Писала каждый день, — сказала Зинаида Ильинична. — Я видела, как она с тетрадкой на кухне сидела.

Ставицкий не ответил. Он дошёл до последней исписанной страницы и остановился. Строки там шли ровно, без зачёркиваний. Потом одна обрывалась, и ниже был пустой лист, на котором не осталось ни точки.

Корф смотрела на эту пустую часть. Потом перевела взгляд на Ставицкого. Он тоже смотрел на неё, и выражение его лица было таким, как будто он ждал, что она скажет первое слово. Она не сказала.

— Она это никому не рассказывала, — наконец произнёс он, тихо, почти для себя.

— Или рассказывала не тем, кто бы понял, — ответила Корф.

Ставицкий закрыл тетрадь, придержал её ладонью и не стал класть в пакет. Тимофеев переступил с ноги на ногу, понятой в дверях отвёл глаза. За окном, на улице Шлаковой, зажёгся фонарь, и свет лёг на пол узкой полосой, через которую было видно, как медленно оседает пыль.

Тимофеев шагнул от окна, и половица под ним отозвалась сухим звуком. Участковый оглянулся на Ставицкого, ожидая распоряжения, но тот не отвечал. Он смотрел на тетрадь, которую держал ладонью, и Корф видела, как на его виске напряглась жилка.

— Попрошу понятых в коридор, — сказал он наконец. — Тимофеев, опись вести по мере осмотра. Ничего не добавлять со слов хозяйки, пока она не подпишет.

Зинаида Ильинична вздохнула и первой вышла из комнаты. Молодой мужчина в дверях посторонился, не глядя ни на кого, и ушёл вслед за ней. Тимофеев задержался на пороге, будто хотел что-то сказать, но только поправил папку под мышкой и вышел.

Они остались вдвоём. Корф слышала, как в коридоре скрипит линолеум, как хлопает дверь соседней квартиры и тут же затихает. Внизу, во дворе, кто-то заводил машину, и мотор кашлял, не сразу схватываясь.

— Вы помните, когда Голубева в последний раз приходила домой? — спросила она.

— По словам хозяйки, неделю назад. По журналу в кафе, четыре дня назад она отработала ночную смену и не вернулась на следующую. Сама хозяйка говорит, что девушка предупреждала о замене.

— Значит, тетрадь ведётся до того дня, когда её не стало, — сказала Корф. — Или до того, когда она ещё могла её писать.

Ставицкий не ответил сразу. Он перевернул тетрадь обложкой вверх и провёл пальцем по клеёнке, по сгибу, по тонкой резинке, которая так и осталась на месте.

— Вы хотите сказать, что я должен читать это при вас? — спросил он.

— Я хочу сказать, что вы уже прочли то, что вас насторожило. Иначе бы не закрывали страницу рукой.

Он поднял глаза. Лицо у него было спокойное, но спокойствие держалось на тонкой нитке, и Корф знала это по тому, как он не моргал.

— Я закрыл страницу, потому что не хочу, чтобы вы читали чужое раньше, чем я сам разберусь, что здесь к делу, а что нет, — сказал он. — Это мой порядок.

— Ваш порядок, — повторила Корф. — Девушка тоже любила порядок. Квартира выглядит так, будто здесь ждали гостя.

— Или будто здесь жили так, как удобно жить одной.

Он положил тетрадь в прозрачный пакет и развернул горловину, но не стал запечатывать. Стоял, держа пакет на весу, и смотрел на надпись на обложке: «Для себя». Буквы были выведены крупно, с нажимом, как пишут те, кто не хочет, чтобы их спрашивали.

— Здесь же не только смены, — сказала Корф. — Вы это уже поняли. Иначе не стали бы читать последнюю страницу дважды.

Ставицкий медленно опустил пакет.

— Откуда вы знаете, что я читал дважды?

— Вы перевернули её, потом вернулись назад. Я видела, как задержалась ваша рука.

Он хмыкнул коротко, без улыбки.

— Вы всё замечаете.

— Стараюсь, — ответила она. — Иногда это мешает.