Эхо чужих ошибок

Таисия Ветрова

Эхо чужих ошибок

Глава 1

Правило свиданий

Досмотр в колонии начинался не с людей, а с бумаг. Вера Корф знала это правило и всё равно каждый раз ощущала, как оно тяжелеет на плечах. Пропуск на имя архивного отдела, разрешение на свидание с осуждённым, паспорт, копия приказа о допуске к материалам дела. Дежурный прапорщик сверил фамилии дважды, поднёс к глазам её паспорт, потом посмотрел на Веру поверх очков.

— Корф, Вера Андреевна. Научный сотрудник.

— Аналитик, — поправила она. — В приказе написано «аналитик».

— В журнале научный.

Она не стала спорить. Журнал был его, и ошибка в нём тоже была его.

Телефон отправился в металлический шкафчик с номером семнадцать. Ключ от шкафчика она положила в карман пальто и почувствовала, как он холодит ладонь. Блокнот и ручку досмотрщица просмотрела страница за страницей, водя пальцем по строкам, будто искала в них шифр. Вера знала, что там ничего нет, кроме дат, номеров томов и трёх фамилий, которые она выписала ещё в машине. Но странное чувство, что её записи читают чужие люди, не проходило.

— Ручку оставьте только для записей, — сказала досмотрщица. — Не для чего другого.

— Для чего другого она мне и не нужна.

Коридор был длинным, выкрашенным в тускло-зелёный цвет, и звуки в нём отскакивали от стен с запозданием. Где-то в глубине хлопнула дверь, потом щёлкнул замок, и наступила тишина, в которой слышно было только собственное дыхание. Вера шла за охранником и считала решётки на окнах. Их было одиннадцать. Она сбилась на седьмой и начала снова.

Комната для свиданий оказалась меньше, чем она представляла по фотографиям в деле. Два стула, привинченный к полу стол, окно с матовым стеклом и решёткой снаружи. В углу висела камера, маленькая, чёрная, с красным огоньком. Пахло хлоркой и чем-то сладковатым, похожим на старую бумагу, которую долго держали в сырости.

Охранник остался у двери. Вера села на стул, положила блокнот перед собой и выровняла его по краю стола.

Лесова ввели через минуту. Он шёл ровно, не опуская головы, и на Веру не посмотрел сразу. Сначала он осмотрел комнату, как осматривают помещение, которое собираются занять на некоторое время. Потом сел, и только после этого поднял глаза.

Сорок семь лет. Волосы подстрижены коротко, седина выступала у висков. Серая роба сидела на нём аккуратно, пуговицы застёгнуты до верха. Руки он положил на стол ладонями вниз, и Вера вспомнила, что в деле это было отмечено как привычка, которой он не менял годами.

— Здравствуйте, Вера Андреевна, — сказал он. Голос был ровный и вежливый, без всякой натуги. — Вы пришли раньше, чем я ожидал. Я думал, вам понадобится ещё неделя на согласования.

— Согласования были быстрыми.

— Значит, кто-то очень хотел, чтобы вы пришли.

Она не ответила на это. Открыла блокнот на чистой странице и написала дату.

— Я буду задавать обычные вопросы, Артём Игоревич. Для работы над материалами. Вы не обязаны отвечать на все.

— Я отвечаю на все, — сказал он. — Иначе зачем нам эта комната.

Вера спросила о распорядке. Он ответил, не задумываясь. Подъём в шесть, проверка в шесть пятнадцать, завтрак в семь. Прогулка сорок минут во дворе, если нет снега, и двадцать, если есть. Библиотека по средам, книги выбирает по списку, список составляет сам, потому что тот, что выдают, устарел лет на двадцать. Он назвал три последние книги. Биографию какого-то инженера, сборник по теории вероятностей и старое издание о русских картах Урала.

— Вам нравится математика?

— Мне нравится, когда всё имеет меру. Это не одно и то же.

Она записала. Потом спросила о переписке.

— Письма получаю дважды в месяц. Отправляю тоже дважды. Цензура читает всё, поэтому я пишу о погоде и о здоровье, — он чуть заметно улыбнулся. — Погода здесь очень подробная.

— Кому вы пишете?

— Сестре в Твери. И одной женщине, которая переписывается со многими людьми из подобных мест. Она пишет о своих кошках.

— Фамилия?

— Вы же знаете, что я не назову её без необходимости.

— Тогда назовите, если это необходимо.

Он помолчал. Пальцы на столе не шевельнулись.

— Нет. Пока нет.

Вера перевернула страницу и задала следующий вопрос о свиданиях, о посылках, о здоровье. Лесов отвечал кратко и точно, будто диктовал протокол. В какой-то момент она поймала себя на том, что ждёт ошибки, оговорки, сбившегося слова, и сама себе не поверила. Он не ошибался. Он вообще редко говорил лишнее.

Потом он убрал руки со стола и сложил их на коленях.

— Вы читали про Кирпичную набережную? — спросил он.

Она подняла глаза.

— Читала сводки.

— Что там написано?

— Что в заброшенном помещении у набережной обнаружено тело женщины. Что следствие проверяет возможную связь с ранее нераскрытыми случаями. Что подробности не разглашаются.

— Подробности не разглашаются, — повторил он без всякой иронии. — Это правильная формулировка. Очень аккуратная.

— Вы хотите что-то добавить?

— Я хочу уточнить. В сводках написано, что женщина была связана лентой. Цвет не указан. Верно?

Вера не стала смотреть в блокнот. Она и так помнила текст. Последний абзац пресс-релиза, который она перечитала ночью дважды.

— Верно.

— Лента светлая. Тесьма, хлопковая, из тех, что идут на подшивку документов. Она была пропущена через запястья и завязана в три узла. Последний узел стоит на внутренней стороне предплечья, и петля смотрит наружу. Так вяжут, когда хотят, чтобы узел был виден.

Ручка остановилась в её пальцах. Она заставила себя продолжить писать, и почерк вышел ровным, как у человека, который записывает погоду.

— Откуда вы это знаете?

— Вы спрашиваете не то, Вера Андреевна. Спросите, что ещё я знаю.

— Что ещё вы знаете?

Он наклонил голову, чуть набок, как птица, которая прислушивается.

— На груди лежал сложенный вдвое кусок той же тесьмы. Не завязанный. Положен ровно, по средней линии, концами вниз. Вы этого в сводках не найдёте. И ещё одна деталь, которую вы тоже не найдёте. Место, где её оставили, не совпадает с местом, где её убили. Её перенесли. Перенесли аккуратно, и это важнее, чем кажется.

Вера провела линию в блокноте и не заметила, что линия вышла кривой. Она знала, что в сводках нет ни слова о тесьме на груди. Знала и то, что пресс-служба ни разу не упоминала перемещения тела. Эти сведения были в закрытом протоколе осмотра, который ещё не попал в её руки, и в списке тех, кто имел к нему доступ, стояло несколько фамилий, ни одна из которых не была её.

Откуда?

Она задала вопрос вслух, спокойно, как задают его на любом допросе:

— Вы сами видели эту женщину?

— Я видел много женщин, Вера Андреевна. Все они когда-то были живыми.

— Это не ответ.

— Это самый честный ответ, который у меня есть, — сказал Лесов. — Остальное вы узнаете сами, если будете смотреть на бумаги так, как вы смотрите на меня сейчас.

Она почувствовала, как под воротником становится жарко. Охранник у двери переступил с ноги на ногу, и звук его ботинка по бетонному полу прозвучал слишком громко.

Вера посмотрела в блокнот. Там были четыре строки, написанные почерком, который она сама считала аккуратным. Три узла. Петля наружу. Тесьма на груди, концами вниз. Перенос тела. Ни одна из этих строк не совпадала с тем, что она читала в открытых источниках. И ни одна не совпадала с тем, что говорилось в деле десять лет назад, потому что тогда такого не было в протоколах вообще.

Лесов смотрел на неё спокойно, с лёгким вежливым вниманием, как смотрят на человека, который уже пришёл к правильному выводу и теперь долго подбирает слова.

— Вы записываете, — сказал он.

— Да.

— Тогда запишите правильно.

Она не ответила. Ручка замерла над строкой, и Вера поняла, что впервые за весь разговор не знает, что будет следующим его словом.

Вера положила ручку на блокнот параллельно краю стола. Этому её учили давно, в первые годы работы: выиграть секунду, не показывая, что секунда нужна.

— Хорошо, — сказала она. — Откуда вы знаете про тесьму?

— Из тех же мест, что и вы.

— У меня нет доступа к закрытым протоколам.

— Значит, и у меня нет, — ответил он. — Но у протоколов есть читатели, и среди них есть люди, которые любят разговаривать. Не со мной. Со своими знакомыми. Знакомые приходят сюда на свидания.

— Вы назовёте хоть одного?

— Нет.

— Почему?

— Потому что вы спросите, зачем мне это нужно, а я ещё не решил, что ответить.

Она выдержала паузу. Лесов не торопился заполнить её. Он сидел, сложив руки на коленях, и смотрел на её блокнот так, словно мог прочесть написанное сквозь страницу.

— Тогда спрошу иначе, — сказала Вера. — Почему вы говорите о новом деле, а не о своём?

— Моё дело закрыто. Оно лежит в архиве, его перечитали все, кому было нужно. Новое открыто.

— И вы хотите в нём участвовать.

— Я хочу, чтобы его делали правильно.

— Кто его делает неправильно?

Он чуть заметно улыбнулся, одним уголком рта.

— Вы задаёте вопросы так, как учат на курсах. Сначала общий, потом частный, потом такой, на который человек отвечает, не подумав. Это хорошая методика. Она работает на тех, кто не знает, что её применяют.

— Я знаю, что её применяю.

— Тогда вы понимаете, что я сейчас делаю то же самое.

Вера перевернула страницу. Строки на предыдущем листе остались на месте, но она видела их краем глаза, как видят предмет, который положили не туда.

— Вы сказали, что женщина перенесена, — продолжила она. — Вы знаете, где она лежала до этого?

— Знаю место, где её оставили в последний раз. Оно не то, где её убили.

— Почему вы думаете, что её убили в другом месте?

— Потому что там не было бы такой тишины.

— Какой тишины?

— Такой, какая бывает после работы. Когда всё уже сделано, и остаётся только порядок.

Вера записала и вдруг поняла, что пишет слова «порядок» и «тишина» так же аккуратно, как писала бы «дата» и «подпись». Это ей не понравилось. Она сняла ручку с бумаги.

— Зачем вам, чтобы я это слышала?

Он посмотрел на неё внимательно, без прежнего вежливого безразличия.

— Вы ведь уже задавали себе этот вопрос. Ещё до того, как зашли сюда. Вы спрашивали себя, почему вас вызвали именно сегодня, почему именно вас, почему не следователя, который ведёт дело.

— Меня вызвали по плану работы.

— Плана работы не существует, Вера Андреевна. Существует список имён, и ваше там появилось неделю назад. Кто его подписал, вы знаете лучше меня.

Она промолчала. Внутри было тихо и ровно, как бывает перед тем, как поднимается температура.

— Вы не ответили, — сказала она.

— Я ответил. Вы не услышали. Это разные вещи.

Охранник у двери кашлянул. Лесов повернул голову на звук и снова вернулся к ней, не торопясь.

— Мне нужно, чтобы вы знали, что я умею считать, — сказал он. — Я провёл здесь десять лет. Я видел, как меняются люди, которые приходят сюда с папками. Одни становятся мягче, другие жёстче. Некоторые перестают смотреть в глаза. Вы смотрите. Это редкость.

— Вы пытаетесь мне польстить?

— Нет. Я пытаюсь объяснить, почему с вами можно говорить, а с другими нельзя.

— Другие — это кто?

Он не ответил. Повёл плечом, едва заметно, и это движение было таким же точным, как всё остальное в нём: ни лишнего жеста, ни лишнего слова.

Вера посмотрела на часы над дверью. Оставалось двенадцать минут. Она знала это без часов, по тому, как устала спина и как охранник стал переминаться чаще.

— Последний вопрос на сегодня, — сказала она. — Вы знакомы с людьми, которые могут иметь доступ к материалам архива?

— Я знаком с архивом, Вера Андреевна. Я провёл в нём больше времени, чем многие сотрудники.

— Это не ответ.

— Это ответ на вопрос, который вы задали. А ваш вопрос был про знакомых. Знакомых у меня мало. Их нет в тех списках, которые вы смотрите.

Она записала: «Знакомых мало. Не в списках».

Лесов следил за её рукой. Потом заговорил снова, и голос у него стал тише, так что охранник, наверное, не разобрал бы слов.

— Передайте следователю, — сказал он, — что я помню каждый узел.

Вера подняла глаза.

— Какому следователю?

— Вы знаете какому.

— Артём Игоревич, если у вас есть информация, её нужно передать официально. Через адвоката, через запрос, через начальника колонии. Я не почтальон.

— Вы не почтальон, — согласился он. — Почтальон не стал бы сидеть со мной в этой комнате и записывать. Почтальон просто принёс бы конверт.

— Тогда зачем мне это говорить?

— Потому что вы передадите точнее. Вы умеете не искажать.

Он поднялся, не дожидаясь команды. Охранник шагнул от двери, положил руку на ремень. Лесов посмотрел на Веру сверху вниз, спокойно, почти доброжелательно.

— Помню каждый узел, — повторил он. — Скажите именно так.

— Я запишу.

— Вы уже записали.

Он повернулся к двери. Охранник открыл её. Лесов вышел первым, ровно, не оглядываясь, и коридор принял его шаги, пока они не стихли.

Вера сидела ещё несколько секунд. Потом закрыла блокнот, поднялась и пошла к выходу, держа его у груди. Дверь за ней захлопнулась с тяжёлым, привычным звуком. В пустом коридоре пахло хлоркой и мокрым бетоном. Она шла, не торопясь, и думала не о тесьме и не о переносе тела, а о простой фразе, которую он произнёс последней. Она знала, что через час откроет блокнот и увидит её на странице, написанную её собственным почерком, ровным и аккуратным, будто ничего особенного в ней нет.

Дежурный на выходе, молодой сержант с усталым лицом, попросил положить вещи на стойку. Вера выложила пропуск, телефон и блокнот. Он взял пропуск, сверил фамилию с журналом, вернул его и потянулся к блокноту.

— Досмотр исходящих, — сказал он без выражения. — Записи проверяем.

— Это мои рабочие заметки, — ответила Вера. — Они не относятся к режиму.

— Все записи относятся к режиму, пока не проверены.

Она не стала спорить. Спор здесь ничего бы не изменил, а лишнее слово только дало бы ему повод смотреть внимательнее. Сержант открыл блокнот на первой странице, потом перелистнул несколько листов, быстро пробегая глазами по строчкам. Он читал без интереса, как читают инструкцию, которую приходилось видеть сотни раз. Остановился на последней записи, но задержался ненадолго.

— «Помню каждый узел», — прочёл он вслух и поднял глаза. — Это что?

— Цитата.

— Из чего?

— Из разговора.

Он хмыкнул, закрыл блокнот и положил его перед ней. Ничего не сказал, не записал и не отметил в журнале. Просто вернул вещь, как возвращают чужой зонт.

— Можете идти.

Вера взяла блокнот, потом телефон и пропуск. Пальцы на секунду задержались на обложке. Бумага была прохладной, как бывает у вещей, которые долго лежали в ящике.

На крыльце колонии пахло мокрым асфальтом и дымом с заводской трубы. Ветер дул с полей, поднимал пыль с обочины и бросал её под ноги. Небо было низким, серым, без просвета. Она спустилась по ступеням, придерживаясь за перила, хотя ступени были сухими. Охрана у ворот смотрела на неё безразлично, как смотрят на всех, кто выходит отсюда раньше, чем вошёл.

Машина стояла на стоянке у забора. Вера села за руль, но не завела двигатель. Положила блокнот на сиденье рядом, открыла его на последней странице и посмотрела на строку. Почерк был её, ровный, с одинаковым наклоном, без помарок. Фраза выглядела спокойной, почти безобидной. Так выглядят вещи, которые ещё ничего не сделали.

Она подумала о том, что Лесов сказал «передайте следователю», а не «передайте Ставицкому». Имя он не назвал, хотя мог бы. Значит, либо не хотел, либо считал, что ей оно и без того известно. Вера закрыла блокнот, положила его в сумку и застегнула молнию.

Потом завела машину. Дворники скрипнули по сухому стеклу, хотя дождя не было. Она выехала на грунтовку, ведущую к трассе, и долго смотрела на дорогу впереди, на серые ряды старых тополей, на заводские корпуса в дальнем конце степи. Фраза осталась в сумке, в блокноте, в её памяти. Она знала, что будет повторять её и дома, и в архиве, и на совещании, пока не поймёт, кому она адресована на самом деле.

Глава 2

Узел

Вызов пришёл в начале девятого, когда в городе ещё не рассвело. Дежурный назвал адрес и добавил, что сторож заметил открытые ворота и не стал заходить внутрь сам. Ставицкий записал адрес на обороте квитанции и поехал без спешки, потому что спешка на месте преступления редко помогает.

Кирпичная набережная тянулась вдоль реки на протяжении двух километров. Когда-то здесь стояли склады и подсобные корпуса «Красного проката», теперь осталось несколько кирпичных коробок с выбитыми окнами и железными дверями, которые никто не закрывал лет пятнадцать. Асфальт вспучился, в трещинах росли сухие стебли полыни. Пахло речной тиной и мазутом, который въелся в камень так глубоко, что дождь его уже не брал.

У ворот стояла патрульная машина с включённой мигалкой, но без сирены. Молодой сержант Кузьмин курил у капота и, увидев Ставицкого, бросил окурок на асфальт и растёр его ботинком.

— Глеб Николаевич, тут всё как сказали. Сторож Фомичёв в будке, не выходил. Труп внутри, в четвёртом пролёте, возле бывшей покрасочной.

— Кто первый зашёл?

— Фомичёв, утром. Говорит, пошёл проверить, потому что ворота были приоткрыты. Дальше не пошёл, сразу звонил.

— Кто уже внутри?

— Мирошин с Тарасовым. Ещё эксперт из дежурки, но он на улице, курит.

Ставицкий кивнул и натянул перчатки, прежде чем переступить порог. Левое колено отозвалось тупой болью, как всегда в сырую погоду. Он не стал на это обращать внимания и пошёл по ржавому настилу, который прогибался под ногами и отзывался глухим звуком.

Внутри было темнее, чем снаружи. Крыша держалась на балках, но в нескольких местах листы железа отошли, и через дыры в цех падали полосы серого света. Они лежали на полу, на бетонных плитах, на старых станинах станков, которые никто не стал вывозить. Пахло сыростью, машинным маслом и чем-то ещё, сладковатым и тяжёлым, от чего першило в горле. Ставицкий дышал ртом и смотрел под ноги.

Мирошин стоял у дальней стены, на корточках, и что-то фотографировал. Услышав шаги, он обернулся, кивнул и продолжил работу. Тарасов, молодой оперативник из отдела по тяжким, сидел на перевёрнутом ящике и держал в руках планшет. Он поднялся, когда увидел Ставицкого.

— Доброе утро, Глеб Николаевич.

— Доброе. Что у нас?

— Женщина, двадцать два года, по документам Голубева Ярослава Олеговна. Студентка, работала ночами в кафе на промзоне. Сумку нашли у входа, паспорт внутри, телефон разряжен.

— Давно?

— Судмедэксперт говорит, что ночью. Точнее скажет на вскрытии.

Ставицкий подошёл ближе. Тело лежало в центре четвёртого пролёта, на бетонном полу, в свете из проёма в крыше. Женщина была на спине, ноги вытянуты, левая рука отведена в сторону и согнута в локте, правая прижата к груди. Куртка была расстёгнута, одежда на груди поправлена. Лицо повёрнуто к стене, так что видно было только светлые волосы, собранные в хвост, и тонкую шею.

Он не стал сразу смотреть на тесьму. Сначала обвёл взглядом пространство вокруг тела, как учили, от периферии к центру. Следов борьбы не было: ни разбросанных предметов, ни опрокинутых ящиков. Рядом с телом валялся кусок старой фанеры, на котором осталась засохшая краска. Под ним лежал окурок, без следов помады. У стены стоял пустой мешок из-под цемента, аккуратно сложенный вдвое.

— Мешок ваш? — спросил он.

— Нет, — ответил Тарасов. — Мы его не трогали, он там с самого начала.

— Кто-то его поставил.

— Или он всегда там стоял.

Ставицкий не ответил. Опустился на корточки рядом с телом, колено хрустнуло, и он на секунду задержал дыхание. Тесьма была светлой, хлопковой, из тех, какими раньше перевязывали бумажные пачки на складах. Она охватывала запястья женщины двумя витками, потом шла через грудь и на шее соединялась в узел. Узел был не тугим. Сверху он был завязан двойной петлёй, которая не давала ткани разойтись, но не душила. Ставицкий наклонился ниже, почти касаясь лицом холодного воздуха над телом, и увидел, что петля завязана с оборотом, как будто кто-то старался не сделать больно, но не допустить ошибки.

Он перевёл взгляд на грудь. Поверх кофты лежал сложенный вчетверо кусок тесьмы, аккуратно разглаженный, с ровными краями. Квадрат был ровным, как лист бумаги в папке. Ставицкий смотрел на него долго, пока не почувствовал, что у Мирошина за спиной кто-то замер.

— Сфотографировал? — спросил он, не оборачиваясь.

— Всё сфотографировал, — ответил Мирошин. — С трёх ракурсов, с масштабом.

— Квадрат не трогать.

— Не трогаю, Глеб Николаевич. Ждём судмедэксперта, он должен сам зафиксировать расположение.

Ставицкий вытянул шею и посмотрел на правую руку женщины. Пальцы были сжаты, но не судорожно. Между ними, почти незаметно, лежала маленькая деревянная катушка, какие используют для намотки ниток. Катушка была тёмной, с потёртыми краями. Без неё тесьма не могла бы быть отмерена так ровно, и без неё не было бы этого квадрата на груди.

Он знал эту катушку. Не по фотографии из прессы, которой там не было, а по описанию в закрытом протоколе осмотра, который он сам когда-то читал, сидя в кабинете с закрытой дверью. Строка была короткой, почти казённой: «Предмет — деревянная катушка, использовалась для отмера тесьмы, найдена в руке потерпевшей». Тогда Ставицкий подчеркнул эту строку карандашом, потому что счёл её важной. Теперь он не помнил, зачем подчеркнул.

— Эдуард, — сказал он. — Катушку видели раньше?

Мирошин повернулся и посмотрел на него с недоумением.

— В каком смысле раньше?

— В любом.

— В смысле, в деле? — Мирошин поднялся, колени у него тоже хрустнули. — Нет. В прессе её точно не было. Я смотрел сводки, там про тесьму писали одним абзацем, без подробностей.

— А в архиве?

— Не знаю, Глеб Николаевич. Я в девяностых ещё студентом был.

Ставицкий кивнул, не отвечая. Он достал блокнот, раскрыл его на чистой странице и начал писать, медленно, разборчиво, как привык. Положение тела: на спине, ноги вытянуты, левая рука отведена, правая прижата к груди. Тесьма светлая хлопковая, два витка на запястьях, петля на шее с оборотом. Квадрат тесьмы на груди, сложен вчетверо. Катушка в правой руке. Мешок из-под цемента у стены, возможно, поставлен позже. Следов борьбы не обнаружено.

Он остановился и перечитал написанное. Почерк был ровным, но в последней строке дрогнуло: буква «у» вышла с незавершённым хвостом, как будто рука на секунду задумалась. Ставицкий провёл по ней пальцем, словно это могло что-то изменить.

Дальше он взглянул на узел. Вернулся к телу, опустился ниже и посмотрел на петлю под другим углом, с левой стороны, где свет падал косо. Двойной обор, затем короткий захлёст, и конец заложен под основание, чтобы не разойтись. Этот узел он видел. Не в описании, не на фотографии в деле, которую так часто разглядывал, что перестал видеть. Он видел его в тот вечер, когда сидел в изоляторе с распечаткой протокола и слушал, как за стеной кто-то кашляет.

Он выпрямился. Колено снова отозвалось болью, но он не стал на него опираться. Вынул ручку и на следующей странице, ниже первой записи, аккуратно нарисовал узел, стараясь не спешить. Нарисовал, посмотрел и понял, что рисунок совпадает с тем, что лежит перед ним, и с тем, что он помнил. Совпадение было слишком точным, чтобы его можно было назвать случайным, и слишком неудобным, чтобы он готов был его признать.

Ставицкий медленно закрыл блокнот и положил его в карман куртки. Снаружи, у ворот, хлопнула дверца машины, кто-то негромко выругался. Он стоял посреди цеха, в полосе серого света, и смотрел на женщину, которая лежала у его ног так, будто её кто-то аккуратно уложил спать.

Фомина пришла через полчаса, когда у ворот уже стояли две машины и кто-то развернул вокруг цеха жёлтую ленту. Она была невысокой, в тёмном пуховике, с чемоданом, который поставила у входа, не открывая. Поздоровалась коротко, посмотрела на Ставицкого поверх очков и кивнула на тело.

— Вы вошли внутрь?

— Вошёл. Ступал по своим следам, — ответил он. — Тесьму не трогал.

— Хорошо. Ваши следы я отличу от чужих, если понадобится.

Она опустилась на колени с другой стороны, у головы, и несколько секунд молчала, только смотрела. Потом осторожно повернула руку женщины, не выпуская катушку, и приподняла край рукава. Запястья были натёрты, на коже остались полосы, светлые, почти ровные.

— Тесьма туго не затягивалась, — сказала она. — Было бы больно, но не до крови. Видите, след тонкий, неглубокий.

— Он был жив, когда его связали?