Вещун

Он припарковался у своего отдела, старого кирпичного здания с облупившейся краской, которое сейчас казалось ему самым безопасным местом на земле. Здесь были факты. Закон. Логика.

Выходя из машины, он наступил на граффити, нацарапанное мелом на асфальте – детский рисунок: кривой домик, солнце, дерево. И его взгляд, против воли, задержался на дереве. Ветви его были изображены не хаотично, а чёткими, повторяющимися спиралями. Почти как те узоры, что описывала Марина.

Он резко отдернул ногу, как от раскалённого угля, и почти вбежал внутрь.

В коридоре пахло старым линолеумом и варёной колбасой из буфета. Знакомые голоса, смех из комнаты дежурных, скрип стульев и дверей – всё это было таким нормальным, таким правильным, что Игорь на миг закрыл глаза, вдыхая этот спасительный, бытовой запах рутины.

Он прошёл в свой кабинет, пустой – Марина ещё не вернулась. Сегодня, по смене, у них была бумажная работа. Он сел за стол, включил компьютер. На экране заставка – стандартный пейзаж Windows. Горы, озеро, неестественно синее небо. Он уставился на него, пытаясь загнать в сознание мысль, что он здесь, в реальности, за своим столом. Соль, балкон, странное отражение в зеркале – это было там. А здесь – безопасно.

Он потянулся за папкой с текущими делами, и его взгляд упал на окно. Оно выходило в узкий, грязный дворик-колодец, заставленный мусорными контейнерами. Напротив – глухая стена соседнего здания.

И на этой стене, на уровне третьего этажа, чётко виднелось пятно сырости. Оно не было бесформенным. Контуры его, расплывчатые, но узнаваемые, складывались в силуэт. Силуэт сидящей, склонившейся фигуры. Сгорбленной старухи? Или… существа с слишком большой головой и тонкими, как прутья, конечностями?

Игорь встал и медленно подошёл к окну. Он прижал лоб к холодному стеклу, всматриваясь.

Пятно было просто пятном. Плесень просто плесенью. Потеки – просто потеки. Все это – игра света и тени. Ничего более.

Он отступил, потирая переносицу. Руки дрожали. В горле пересохло.

«Паранойя. Ты сходишь с ума, Скороходов. Явно сходишь».

Он вернулся к столу, сел, с силой потёр лицо ладонями. Нужно было взять себя в руки. Сейчас. Прямо сейчас. Он взял первую попавшуюся папку, открыл её. Дело о краже в ювелирном. Стандартный набор: протокол осмотра, фотографии, показания свидетелей. Он уставился в строки, заставляя мозг вникать в смысл, выстраивать логические цепочки, искать нестыковки. Это был его метод, его якорь.

И постепенно, очень медленно, чувство паники начало отступать. Рациональный мир, мир улик и причинно-следственных связей, снова заявлял свои права. Город за окном, с его теневыми подвалами и говорящими пятнами, отодвигался, становился фантомом, порождением усталого сознания.

Он проработал так больше часа, погрузившись в бумаги с почти маниакальным упорством. Когда в кабинет наконец зашла Марина, уже переодетая в свою обычную кожаную куртку, он даже вздрогнул от неожиданности.

– Как ты? – спросила она, бросая сумку на свой стол. – Выглядишь, правда, очень-очень плохо.

– Сплю мало, – буркнул Игорь, не отрываясь от бумаг. – Всё нормально.

Она пристально посмотрела на него, и в её взгляде мелькнуло что-то острое, почти материнское. Но сказала она только:

– Ладно. Встретила сейчас Лизу. Гордеев ждёт краткий отчёт в пять. Успеешь подготовить?

– Успею.

Она кивнула и села за компьютер. В кабинете воцарилась рабочая тишина, нарушаемая только стуком клавиш и шелестом бумаг. Знакомые, успокаивающие звуки. Игорь украдкой взглянул на окно. Пятно на стене напротив теперь было просто пятном. Никакого силуэта.

«Справлюсь, – подумал он с тупой решимостью. – Просто надо выспаться. И забыть всю эту чертовщину. Это не моя война. Это бред».

Он не знал тогда, что война уже выбрала его. Что тени, которые он принял за галлюцинации, были лишь первым, осторожным касанием. Что город – не просто место, а живой организм, и он только что заметил в своей толще новую, интересную клетку. И что очень скоро иллюзия выбора – сражаться или сойти с ума – исчезнет. Останется только путь. Путь Вещуна.

Но это будет позже. А пока он сидел за своим столом, сжимая в потных пальцах ручку, и отчаянно цеплялся за хрупкую, бумажную стену нормальности, которая уже дала первую, невидимую трещину.

Глава 3. Шепот в тишине.

Его собственная квартира в районе Купчино, в панельной пятиэтажке времен застоя, всегда была его крепостью. Неуютной, аскетичной, но своей. Стены, знавшие насквозь все его мысли за последние десять лет, отчаянный стук молодого сердца после первой погони и гулкую тишину возвращений с особенно тяжёлых дел. Здесь, среди книжных стеллажей, составленных не для красоты, а по частоте использования, и старого, потертого до дыр дивана, он мог быть просто Игорем, а не лейтенантом Скороходовым. Сегодня крепость дала трещину.

Игорь включил свет в прихожей, и желтый свет лампочки-груши будто не смог рассеять сгустившиеся там сумерки. Тень от вешалки, на которой висело его старое доброе пальто, легла на пол длинной, искажённой полосой, напоминая не то дубину, не то костяную руку. Квартира молчала. Но это была не тишина пустоты. Это была тишина настороженного ожидания. Будто стены затаили дыхание. И в этой тишине зазвучали старые голоса. Не вслух, а в памяти. Голос матери, напевавшей что-то неразборчивое, пока мыла полы. И другой голос, мужской, грубый, отцовский: «Перестань ребёнку всякую чушь в голову вбивать! Вырастет психом!» И звук хлопнувшей двери.

– Чушь, – громко сказал Игорь самому себе. – Спекуляции. Нужно поспать.

Но сон не шёл. Он ворочался, прислушиваясь к скрипам старых труб. Обычные ночные звуки теперь казались полными смысла. Шёпот в системе отопления был уже не просто шёпотом воды. В нём угадывались слова, вернее, обрывки слов, как в детской игре, когда прислушиваешься к шуму дождя. «Не своё… не пущу… уйди…». А за стеной, у соседей, не просто остывающие батареи. Там что-то перебиралось. Шаркало. Будто кто-то в разбитых валенках медленно, методично обходил комнату по периметру, задевая ногами за плинтус. Там, за стеной, не просто остывающие батареи. Там что-то перебирается. Шаркает.

Он встал, чтобы налить воды. На кухне, при свете фонаря телефона, он увидел на полу, у батареи, какой-то темный комочек. Не мусор – Игорь был педантичен до безобразия. Он наклонился, и холодный линолеум отдал в колено ледяной сыростью, будто под ним был не бетонный пол, а прямо болотная топь.

Это был лапоть. Маленький, словно детский, сплетенный из лыка, старый, потрескавшийся. Совершенно сухой. Он лежал аккуратным треугольничком, пяткой к стене. И от него, как от старой, зачитанной молитвы, веяло такой безысходной, древней печалью, что сердце Игоря сжалось. Это был знак. Знак беды. Как в старых деревнях, когда под порог подбрасывали «подклад» – вещь, заряженную худым словом и мыслью.

Ледяная струйка страха пробежала по позвоночнику. Откуда? Как? Он никогда не видел этой вещи в жизни. Он потянулся, чтобы поднять её, но пальцы, не слушаясь, замерли в сантиметре от лыка. Внутри всё кричало: «Не трогай!». Пальцы вдруг вспомнили другое прикосновение – к шершавой коре старой ивы, под которой, как говорила мать, нельзя было спать, потому что «она сны тянет, а потом не отпускает».

В этот момент в дверь постучали. Тихо, но настойчиво: три чётких удара, будто костяшками пальцев. Стук был не металлический, не звонкий, а глухой, деревянный. Как будто стучали не кулаком, а обломком сука.

Игорь вздрогнул так, что чуть не выронил телефон. Полночь. Кто? Он подкрался к двери, посмотрел в глазок. Сквозь искажающее стеклышко площадка казалась вытянутой, как в кривом зеркале. Свет от лампочки под потолком, вечно мигающей, отбрасывал пляшущие тени. На площадке, в слабом свете лампочки, стоял старик. Не сосед – соседей Игорь знал в лицо. Этот был незнаком. Лицо морщинистое, как печёное яблоко, седые, пышные усы, на голове – стёганая ушанка-«пирожок». На нем был поношенный, но чистый стёганый жилет поверх клетчатой рубахи. Он стоял не шелохнусь и внимательно смотрел прямо в глазок, будто знал, что за ним наблюдают. И в этой позе, в этой неподвижной уверенности было что-то древнее, крестьянское. Он стоял, как стоят у околицы, поджидая кого-то из дальней дороги.

– Игорь Петрович, – голос старика был низким, сипловатым, но очень чётким. – Открой. По делу о домовом. И о твоей матери.

Сердце Игоря упало куда-то в ботинки, а затем рванулось в глотку, бешено колотясь. Мать. Его мать погибла в автокатастрофе, когда ему было семь. Он почти ничего не помнил. Только запах её духов или трав, смешанный с запахом книг, и чувство абсолютной безопасности, которое испарялось в ту же секунду, как он просыпался от этого сна-воспоминания. И ещё одну деталь: как она, бывало, подолгу смотрела в угол комнаты, где не было ничего, и шептала что-то, а потом резко обрывала и улыбалась ему, но в глазах оставалась тревога.

Рука сама потянулась к замку. Разум протестовал, кричал о ловушке, о маньяках, о больной фантазии. Но что-то более глубокое, инстинктивное, заставило повернуть ключ. Это было то же чувство, что заставляет лесного зверя выйти на зов, хотя разум твердит об опасности. Зов крови. Зов рода.

Дверь открылась. От старика веяло ароматами. Он пах сухой полынью, старыми кожаными переплётами, древесным дымом и чем-то ещё… чем-то диким, лесным. Запахом мха, раздавленной брусники и холодного ветра с верховых болот. Этот запах перебил даже затхлый запах подъезда, и на мгновение Игорю показалось, что он стоит не на бетонной площадке, а на пороге низкой, тёплой избы.

– Пусти, – не прося, а констатируя, сказал старик и шагнул внутрь, не дожидаясь приглашения. Он снял ушанку, обнаружив совершенно лысую голову, блестящую, как речной голыш, и испещрённую старыми, странными шрамами, похожими не на боевые, а на ритуальные насечки, и окинул квартиру быстрым, цепким взглядом охотника. Его глаза, светло-серые, почти бесцветные, скользнули по книгам, по иконке, которую Игорь хранил не из веры, а как память о бабке, по старому коврику у двери. Взгляд учёл, оценил и отложил в какую-то свою, внутреннюю картотеку.