Вещун

Таира Иванская

Вещун

Книга 1: Чужой Домовой.

«Дом без хозяина – что тело без души. Пустошь. А в пустошь всякое зайдёт». – Из записок деда Святослава.

Пролог.

Вода была чернее ночи и гуще крови. Она не плескалась – она ворочалась во сне, как огромный старый зверь. Рука, простая мужская рука со шрамом на костяшке указательного пальца, разжалась. Из ладони, медленно, словно нехотя, упало в воду яйцо. Оно было не куриное, не утиное. Деревянное, темное от времени, с едва видными славянскими узорами-оберегами.

Яйцо не утонуло. Оно встало на торец, столбиком, и закачалось на невидимых волнах. В черной глади отразился не берег, не луна, не лицо того, кто его бросил. Отразилась женщина. Светлые волосы, заплетенные в тугую, старомодную косу, глаза широко открытые, полные не ужаса, а бесконечной, смиренной печали. И бесконечной любви.

Голос был тише шелеста камыша, но каждое слово отпечатывалось прямо в сознании, минуя уши:

– Начни с порога, сын мой.

Рука дрогнула. Отражение дрогнуло и рассыпалось кругами. Яйцо все же пошло ко дну, увлекая за собой последние искорки света от глаз женщины.

Только теперь стало слышно, как кто-то тяжело, навзрыд, дышит где-то в темноте, на берегу.

Глава 1. Соль на полу.

Смерть пришла в квартиру 407 жилого комплекса «Петровская Фабрика» тихо и с безупречным вкусом. Адвокат Дмитрий Соколов, сорока двух лет, без долгов, без видимых врагов, с идеально подогнанным костюмом и таким же жизненным планом, шагнул с балкона своего пятого этажа прямо в прохладный питерский рассвет. По заключению участкового и дежурной бригады – классический суицид на почве скрытой депрессии.

Игорь Скороходов, старший лейтенант следственного отдела, депрессии не верил. Он верил в детали. А детали здесь заигрывали с ним, как назойливая муха.

– Ну что, Шерлок, нашёл отпечатки злого гнома? – Марина Лебедева, его напарница, переминалась с ноги на ногу в дверном проеме. Её тёмные волосы были собраны в беспорядочный пучок, под глазами легли фиолетовые тени – они с Игорем провели здесь уже четыре часа.

– Гнома нет, – отозвался Игорь, не отрываясь от осмотра пола на кухне. – Зато есть это.

Он ткнул пальцем в точку у плинтуса, под современной, сияющей сталью, варочной панелью. Марина присела, прищурилась.

Игорь провёл пальцем в сантиметре от линии соли, – кто-то нарисовал мелом. Его палец замер в воздухе. Мозг, заточенный под шаблоны – отпечатки, волокна, следы обуви – на мгновение завис в пустоте. Это был другой алфавит. Алфавит без логики. Он почувствовал знакомое щемящее раздражение, как когда в отчёте не сходилась последняя цифра, та, что перечёркивает все предыдущие выводы. Только здесь не сходилось всё.

– Соль. Крупная, каменная. Кто-то рассыпал.

– Не «кто-то». И не рассыпал. Посмотри на узор.

Марина присмотрелась. Белые кристаллы не были хаотичной кучкой. Они лежали тонкой, почти прерывистой линией, огибающей угол. Как барьер. Как черта.

– Странно, – пробормотала она. – Уборщица-эстетка?

– Уборщицы здесь не было. Всё стерильно. Смотри: холодильник вымыт, мусора нет, столешница натёрта до блеска. Одинокий мужчина, даже успешный, так не живет. Это не жизнь. Это витрина. А на витрине… – Игорь провёл пальцем в сантиметре от линии соли, – кто-то нарисовал мелом.

Он встал, разминая затекшую спину. Голова гудела. Слишком много кофе, слишком мало сна, и этот вечный питерский туман, который не снаружи, а внутри черепа. Это был не просто туман. Это была взвесь из микронных частиц усталости, кофеина и того особого чувства, когда ты три часа копаешься в чужой смерти, а она начинает липнуть к тебе, как запах прокисшего молока. Он ловил себя на мысли, что дышит ртом, мелкими, экономными вдохами, будто боясь втянуть в себя эту стерильную пустоту.

Игорь прошел в гостиную, к окнам, выходящим на ту же сторону, что и роковой балкон. Интерьер был выдержан в стиле «дорогой минимализм»: диван, пара кресел, телевизор с диагональю в полстены. Ничего лишнего. Ни одной семейной фотографии, ни безделушки, ни намека на хобби. Квартира-отель. Номера люкс для одной ночи длиною в жизнь.

– Что-то нашел? – спросила Марина, следуя за ним.

– Пустоту, – хмуро ответил Игорь. – Он ничего не любил. Или боялся любить. Странно для самоубийцы. Обычно они перед прыжком оставляют что-то… на память. Записку, открытку, фотографию. Здесь – ничего.

Он говорил это, глядя на идеально заправленный диван. Каждая складка на нём кричала об отсутствии жизни. В его практике самоубийцы редко бывали такими… аккуратными. Они оставляли хаос – разбросанные таблетки, опрокинутые стулья, пятна алкоголя. Это был барьер отчаяния, последний протест против порядка. Здесь же порядок был доведён до абсолюта. Как будто человек решил уйти, предварительно стерев все следы своего присутствия. Или как будто кто-то другой стёр их за него.

Головная боль нарастала, сжимая виски тисками. Игорь потёр переносицу. Боль была знакомой – тупое, методичное давление за глазами. Как будто маленький, но очень упрямый гном взялся долбить изнутри по костяным стенкам глазниц. Он знал этот гнома. Его звали «недосып на фоне адреналинового отката». Обычное дело. И в этот момент его взгляд упал на зеркало в прихожей, большое, в тонкой металлической раме. В нём отражался он сам, усталый, в помятой рубашке, и кусочек белого потолка. Но на долю секунды, один миг, ему показалось, что отражение задержалось. Что его двойник в зеркале повернул голову на мгновение позже. И глаза у него были не серо-голубые, а совсем черные, пустые, как провалы в колодец.

Игорь резко моргнул. Отражение было нормальным. Нервы. Проклятые нервы и переработка. «Бред, – мысленно процедил он. – Оптический обман. Усталость палочек и колбочек. Ничего больше». Но в животе остался холодный, тягучий осадок, не имевший ничего общего с логикой. Это было чувство, знакомое ему с детства – когда ты просыпаешься от кошмара и ещё секунду видишь его сюжет на потолке. И тогда ты включаешь свет. Свет – великий разоблачитель призраков. Вот только сейчас свет был включён.

– Пойдем, – буркнул он. – Здесь чисто. По крайней мере, для нашего протокола.

По дороге в лифт он споткнулся. Не о порог, а о воздух. Будто в узком коридоре кто-то натянул невидимую холодную нитку на уровне груди. Он даже вздрогнул от неожиданности.

– Ты чего? – обеспокоенно спросила Марина.

– Ничего. Устал.

Он солгал. И солгал плохо, сам это поняв по её взгляду. Но что он мог сказать? «Мне показалось, я наткнулся на леску, которой тут нет»? Она бы пошутила про гнома. А он бы засмеялся. И они бы поехали писать отчёт. Но его тело запомнило это ощущение – чёткое, физическое, как удар током слабого напряжения. Мозг отринул его, но кожа – нет. Она помнила холодок.

В лифте, отражаясь в полированных стенах, он ловил себя на мысли, что избегает смотреть себе в глаза. Это тоже стало ритуалом. Смотреть куда угодно – на цифры этажей, на свои ботинки, на отражение Марины, – только не на своё. В последнее время в зеркалах он видел не себя, а какую-то версию себя, слегка не в фокусе. Человека, который не высыпается. Человека, у которого поплыл мозг – реальность начала раздваиваться. Разницу было трудно уловить, но она была.

И ещё он вдруг понял: весь этот шикарный, новый дом пахнет не свежим ремонтом. Он пах старым подвалом. Сыростью, плесенью и… полынью? Горькой, пыльной полынью.

«Полынь, – подумал Игорь, вдыхая этот странный коктейль. – Откуда?» Он знал этот запах. Не из аптеки. Из детства. На даче, у бабушки в деревне, ею травили насекомых. Горький, пыльный, навязчивый аромат заброшенности. Он врезался в ноздри, перебивая даже запах новой краски и ламината. Это было невозможно. И тем не менее.

Глава 2. Шепот в тишине.

Его собственная квартира в районе Купчино, в панельной пятиэтажке времен застоя, всегда была его крепостью. Неуютной, аскетичной, но своей. Сегодня крепость дала трещину.

Он включил свет в прихожей, и желтый свет лампочки-груши будто не смог рассеять сгустившиеся там сумерки. Квартира молчала. Но это была не тишина пустоты. Это была тишина настороженного ожидания. Будто стены затаили дыхание.

– Чушь, – громко сказал Игорь самому себе. – Спекуляции. Нужно спать.

Но сон не шёл. Он ворочался, прислушиваясь к скрипам старых труб. Обычные ночные звуки теперь казались полными смысла. Там, за стеной, не просто остывающие батареи. Там что-то перебирается. Шаркает.

Он встал, чтобы налить воды. На кухне, при свете фонаря телефона, он увидел на полу, у батареи, какой-то темный комочек. Не мусор – Игорь был педантичен до безобразия. Его педантичность была не врождённой, а приобретённой броней. Беспорядок в доме напоминал ему о беспорядке в голове отца после похорон. С тех пор каждая вещь на своём месте была маленькой победой над хаосом. Поэтому тёмный комочек у батареи был не просто мусором. Он был нарушением конституции его личного мира. Актом вторжения. Он наклонился.

Это был лапоть. Маленький, словно детский, сплетенный из лыка, старый, потрескавшийся. Совершенно сухой. Он лежал аккуратным треугольничком, пяткой к стене.

Ледяная струйка страха пробежала по позвоночнику. Откуда? Как? Он никогда не видел этой вещи в жизни. Мозг лихорадочно сканировал варианты. Галлюцинация? Нет, предмет был осязаем, материален. Чья-то шутка? Кто? И главное – зачем? Подбросили? Но дверь была заперта, сигнализация не срабатывала. Он провёл ладонью по лицу, чувствуя, как подушечки пальцев скользят по щетине и холодной, липкой от пота коже. Логика давала сбой. А когда логика даёт сбой у следователя в четыре утра в его собственной квартире, остаётся только один вариант – первобытный, животный страх. Он потянулся, чтобы поднять её, но пальцы, не слушаясь, замерли в сантиметре от лыка. Внутри всё кричало: «Не трогай!».

Это был не голос разума. Разум говорил: «Подними, осмотри, это улика». Это был голос инстинкта, глубокого, древнего, рептильного, того, что сидит в основании черепа и шепчет тебе в темноте. Игорь всегда гордился тем, что не слушает этот голос. Но сейчас пальцы его не повиновались. Они застыли, как у человека, который тянется к раскалённой плите, ещё не успев осознать её температуру. От лаптя веяло не просто стариной. Веяло ЧУЖИМ.

В этот момент в дверь постучали. Тихо, но настойчиво: три чётких удара, будто костяшками пальцев.

Игорь вздрогнул так, что чуть не выронил телефон. Полночь. Кто? Он подкрался к двери, посмотрел в глазок.

На площадке, в слабом свете лампочки, стоял старик. Не сосед – соседей Игорь знал в лицо. Этот был незнаком. Лицо морщинистое, как печёное яблоко, седые, пышные усы, на голове – стёганая ушанка-«пирожок». На нем был поношенный, но чистый стёганый жилет поверх клетчатой рубахи. Он стоял не шелохнусь и внимательно смотрел прямо в глазок, будто знал, что за ним наблюдают.

– Игорь Петрович, – голос старика был низким, сипловатым, но очень чётким. – Открой. По делу о домовом. И о твоей матери.

Сердце Игоря упало куда-то в ботинки, а затем рванулось в глотку, бешено колотясь. Мать. Его мать погибла в автокатастрофе, когда ему было семь. Он почти ничего не помнил. Только запах её духов, смешанный с запахом книг, и чувство абсолютной безопасности, которое испарялось в ту же секунду, как он просыпался от этого сна-воспоминания.

Рука сама потянулась к замку. Разум протестовал, кричал о ловушке, о маньяках, о больной фантазии. Но что-то более глубокое, инстинктивное, заставило повернуть ключ.

Дверь открылась. От старика веяло ароматами. Он пах сухой полынью, старыми кожаными переплётами, древесным дымом и чем-то ещё… чем-то диким, лесным. Этот запах перебил даже затхлый запах подъезда.

– Пусти, – не прося, а констатируя, сказал старик и шагнул внутрь, не дожидаясь приглашения. Он снял ушанку, обнаружив совершенно лысую голову, и окинул квартиру быстрым, цепким взглядом охотника.

– Вы кто? – сумел выдавить из себя Игорь, закрывая дверь. – Откуда вы знаете…