Охота на самоцветы

Мы снова свернули, и я вытянул шею, желая увидеть, как море сверкнет мне в последний раз, прежде чем скрыться за склоном, и чуть не получил по лицу веткой полусухой березы.

Я бухнулся обратно. Меня всего трясло, бросало из жары в холод, как наркомана в ломке. Во рту пересохло, а сердце билось так сильно, что было почти больно. Море, думал я, настоящее море. И это было так странно. Я видел море тысячу раз. Каспийское, родное Балтийское, Средиземное, Красное, Черное, видел коралловые рифы, смешных пестрых рыб, плавал в Индийском океане, бывал на берегах Атлантики. Но никогда, никогда еще оно не волновало меня с такой силой. И было в этом что-то пугающее. Ненормальное.

Джип прокрался через крошечный перевал, ворча и покачиваясь, плюхаясь в невысохших лужах, пока впереди не проступил забор, и мимо окна не проплыл знак с названием пункта назначения. Немного выцветшая, дружелюбная табличка с изображением деревянного домика подмигнула мне, блеснув на солнце, и исчезла где-то позади. Я не успел ее как следует разглядеть.

Здесь я должен сказать, что момент нашего прибытия я запомнил очень плохо. От странной смеси ощущений мне было так дурно, что я едва сумел вытащить себя из машины, и сейчас, когда я точно знаю, что мы прибыли туда около двух часов дня, воспоминания настойчиво подбрасывают мне картинки глубокого вечера. Время как будто искривилось, изящно извернулось и вывело меня в совершенно другую точку, сделав так, чтобы никто и никогда точно не смог определить мои координаты. Наверное, в этом был какой-то замысел, чье-то провидение, укрывшее меня от глаз всего остального мира, но на вашем месте я не стал бы доверять моим суждениям.

Впрочем, не стал бы доверять и всему остальному, что я расскажу дальше.

II

I

Потому что я вам солгал.

– Ну, вот и прибыли.

Мы остановились около небольшого деревянного домика. Выкрашенный в темно-красный рождественский цвет, в опустившихся сумерках он приветливо сиял крышей, украшенной гирляндой из крупных лампочек, такой уютный и гостеприимный, что мне пришлось несколько раз моргнуть, чтобы убедиться в его материальности. В окнах на первом этаже горел свет, за шторами мелькали силуэты, над трубой вился тонкий березовый дымок, и в почему-то недвижимом воздухе (хотя я точно помнил, что еще полчаса назад над морем был шторм) он стелился изящной тонкой лентой. Вдалеке от дома стоял какой-то неприметный сарай – совсем рядом с причалом, где в темноте покачивались лодки, – и в нем тоже горело крошечное окошко. Но в остальных, еще нескольких сооружениях чуть дальше, света уже не было. На базе как будто все замерло, застыло в поглотившей звуки тишине, и было слышно лишь как море, вздыхая, набегает на берег.

Мы кое-как выбрались из машины. Роман заглушил мотор, ворча выпустил копошащегося от нетерения Тая, и тот, выпрыгнув, тут же встряхнулся, смешно фыркая. Я захлопнул дверь, накинул на плечи рюкзак и непроизвольно поежился, когда влажный, густой солоноватый воздух пробрался под мою одежду и куснул меня за бока, напомнив мне, что осень здесь – не то же самое, что осень в городе.

– Это самое… на, прихвати, – Роман вытащил короб с переднего сидения и глянул на меня поверх очков. – Иди-ка в дом. Олюшка там уже заждалась, наверное.

Я принял у него короб и из любопытства заглянул внутрь, обнаружил только пару бутылочек с водой и пустой контейнер от пирожков. Странно. Почему-то мне казалось, что внутри должны лежать волшебный клубочек и молодильные яблоки.

– А вы? – спросил я.

Роман захлопнул дверцу, сунул под мышку перчатки и какой-то сверток.

– Загляну к капитанам. Вон, вишь, свет горит, – я глянул в сторону причала. – Я им обещал из города магарыч привезти, так что, это, пойду отнесу. Потом за тобой зайду. Ну все, топай. Холодно.

И, даже не потрудившись запахнуть куртку, зашагал по помосту в противоположную от меня сторону. А я остался стоять. Один на один с Таем. Пес посмотрел на меня, я посмотрел на него в ответ. Наверное, если бы я был более мнительным, то подумал, что Роману просто хотелось поскорее избавиться от очередного бестолкового туриста, но, к счастью, я знал, что это не так. Поэтому я развернулся и вместе с Таем направился к дому. На мгновение, конечно, меня кольнула смутная мысль, а как это будет выглядеть? Ну, постучусь я, откроют мне, а дальше что? Здравствуйте, я с Романом, вот у меня коробка.

Но, очевидно, кому-то свыше было угодно, чтобы я избежал этой неловкой сцены. Едва я поднялся по ступеням, кто-то толкнул дверь, и свет, вырвавшийся из дома, чуть не ослепил меня. Я замер и оглох, едва занес ногу над ступенькой. Притаился, точно все это время кто-то, засев в окне с кружевным тюлем, держал меня на прицеле.

На пороге показалась женщина. В болоньевом комбинезоне ядерного зеленого цвета, она вышла ко мне полубоком, вращая на пальце ключи от машины, и что-то ответила очаровательном маленькой старушечке, поддержавшей ей дверь. На вид ей было лет тридцать пять. Кудрявые темные волосы, россыпь веснушек на птичьем носу. Я сумел разглядеть черты ее лица лишь мельком, но что-то заставило меня насторожиться, когда она рассмеялась и наклонилась обняться с, очевидно, Ольгой. Я затих в изножье лестницы. Замер, глядя, как свет огибал эту женщину, на то, как растворялся в воздухе пар, когда она говорила. Ее комбинезон с фликерами-вставками отбрасывал на ее приятное лицо зловещий зеленый отсвет, и от этого любая мимическая реакция на нем становилась какой-то потусторонней. Как призрак, подумал я.

– Все, теть Оль, я поехала, – она чмокнула старушку в щеку. – Не скучайте тут, ну и сами тоже в гости заезжайте.

– Обязательно, милая. Давай, с богом, – и отпустила ее из объятий.

Я инстинктивно отшатнулся, когда, распрощавшись с Ольгой, эта дама в зеленом чуть не врезалась в меня. Она замерла посреди лестницы, и мы уставились друг на друга, как в каком-то ситкоме. Я глупо моргнул.

– Здрасьте.

Она оглядела меня (внутри при этом все сжалось от ее пристального взгляда) и расплылась в улыбке.

– О, это вы, – странно довольно протянула она. Почему все здесь сразу меня узнают.

– Ну, да, я, – просто ответил я.

– Елена, – она автоматически протянула руку, и я беспомощно посмотрел на нее, на коробку, потом снова на нее, и она, смекнув, убрала руку в карман, почти рассмеявшись, и снова странно сверкнула глазами в полутьме. Тоже, кстати, зелеными. – Простите.

– Да, нет, ничего, – пробормотал я. – Приятно познакомиться, Елена.

– Взаимно.

Мы постояли в тишине, наверное, секунды две, и мне казалось, будто она ждала, что я снова заговорю, но я не знал, что еще можно добавить. Отчего-то мне даже не хотелось смотреть ей в глаза. После она снова спросила:

– Роман не с вами?

Я покачал головой.

– Нет, он у капитанов.

– А, – глубокомысленно изрекла она. – Ясно. Ну, ладно. Бывайте.

И, небрежно отсалютовав, обогнула меня. Я услышал слабый запах ее еловых духов, прохладного можжевельника и смолы, затем раздался звук заскрипевших по доскам сапог и, когда я обернулся, чтобы окликнуть ее сдавленным до свидания, никакой Елены уже не увидел. Темнота безмолвно сомкнулась за ее спиной, словно никого и не было. Елена как будто рассеялась, истаяла в тишине – только Тай озадаченно посмотрел на меня глазами-бусинками, склонив голову на бок. Неужели он ее даже не заметил?

– Родной, не стойте на холоде.

Я испуганно вздрогнул. Ольга. Она поманила меня рукой, ласковая, румяная, как матрешечка, с нежным округлым лицом.

– Давайте, подымайтесь. Чем вас там Рома нагрузил?

Я как-то заторможенно ответил:

– Да, вот, просто коробка, – и, чтобы не стоять как дурак, поспешно поднялся по ступеням.

– Ну, поставьте ее тут где-нибудь, – пролепетала она и пропустила меня внутрь.

Я поставил коробку и только открыл рот спросить, кто была эта женщина, как мой вопрос заглох в звуке захлопнувшейся двери. Ольга провернула ключ в замке и мягко подтолкнула меня внутрь.

– Ну, все-все, не стойте. Проходите. Стынет все.

Я чувствовал себя бродячим котом, перед которым не успели захлопнуть дверь, и он проник в дом на запах пищи, поджимая подбитый хвост. В предбаннике висели веники, сушились пучки душистых трав. На полке рассчитались в ряд сапоги и ботинки. Огромные рыбацкие, рыбацкие поменьше, с мехом, без меха, кожаные, резиновые, кроссовки, маленькие, большие и совсем крошечные – розовые в желтый горох. Кажется, целая тысяча пар обуви.

– Раздевайтесь да заходите, – Ольга прошуршала тапочками, и я успел разглядеть у нее ямочки на щеках. – Будьте как дома.

Я сбросил куртку, стряхнул ботинки и вошел следом, почему-то стараясь ступать очень осторожно.

Внутри дом казался меньше, чем снаружи. Белая печка, огонь, люстра в абажуре, запах хлеба, тонкий дух березовых дров. Стол, гостиная и тут же кухонька, лестница на второй этаж. Кружевная скатерка, самовар в середине. Все такое аккуратное, крошечное, почти ненастоящее. Словно миниатюра в музее – руками не трогать.

Я стоял и не знал, куда себя деть. Ольга суетилась возле печи, орудуя ухватом, а меня терзали одновременно ощущение неловкости и сонливость, умоляющая приткнуться в какой-нибудь уголок и задремать, отдавшись уюту и теплу незнакомого дома. Разумеется, ровно до тех пор, пока Ольга снова про меня не вспомнила. Она закрыла печь, сняла с рук прихватки и глянула на меня так строго, почти как мать, что мне моментально стало за что-то стыдно.

– Вы, родной, руки мойте и садитесь. Пока Ромушка от рыбаков вернется, сто лет пройдет, – она вытащила из шкафа тарелки, ложки, поставила соль, разрезала хлеб. И все так быстро, так споро, что я едва поспевал следить за ней. – А вы голодный поди-то с дороги, столько добирались. Целый день почти ехали, где это видано?

Я собрался было отмахнуться, сказать, что не голоден, и не устал, и подожду Романа, но совесть, смотрящая на все эти старания и заботу, велела мнительности заткнуться.

– Роман угощал вашими пирогами, – зачем-то сказал я, когда мы с ней сели за стол. – Очень вкусные.