
Полная версия:
Руки дипломата. Записки современников
Мы с головой погрузились в жизнь страны, пусть и близкой мне (я прожила в ФРГ около пятнадцати лет), но все же нам не родной.
Связь с Россией, с Родиной я поддерживала через письма, которые усердно писала своим родственникам.
Написала я и бабе Шуре: отправила ей, помнится, фотографию моих маленьких детей.
Отношения у отца со своей матерью тогда были крайне сложные: они практически не общались.
А мне так хотелось поговорить с бабой Шурой: я не очень много знала о ней, а
хотелось узнать побольше.
И вот в мой некрасивый, жестяной почтовый ящик (ящик, принявший столько писем от самых разных людей!) аккуратный немецкий почтальон опустил совсем обычный конверт: письмо из подмосковных Люберец, от бабы Шуры.
Оно чудесным образом сохранилось, это письмо.
И лежит сейчас передо мной в целости и сохранности.
Я читаю его, признаться, со смешанными чувствами: бабы Шуры уже многие годы нет на свете. К своему стыду, я даже не знаю, где она похоронена – а вот письмо сохранилось, дошло до меня…
«Das Haus verliert nichts», – говорят немцы. («Дом ничего не теряет»).
Письмо от бабы Шуры попало мне в руки совсем случайно. Случайно – да неспроста!
На простом, изрядно уже пожелтевшем листке в клетку уцелели неровные, старческой рукой написанные строки…
Вот они. Безо всяких купюр.
«Здравствуй, дорогая моя внучка Светочка! Прости меня за то, что я так долго не могла тебе написать и поздравить вас с рождением дочки Настеньки.
Сердечно поздравляю я вас с двумя ангелочками и желаю вам вырастить хороших и достойных людей, а особенно ценить вашу заботу о них.
Письмо с фото Настеньки я получила 10.11.97 года. Оно шло до меня 4 месяца.
Настенька наверно уже сидит, а я только познакомилась с ней.
Спасибо Света тебе за то, что ты меня не забываешь!
Письма почтой к нам уже не приходят, а только авио. Я знаю, что тебе это не по карману, но возможно мы будем такие письма получать хотя и не часто.
Света, ты ничего не пишешь о Серёже, где он и закончил ли учёбу.
Как вы справляетесь с двумя малышами, я знаю как это трудно иметь двух малышей, но крепитесь дорогие и помогайте друг другу, тогда будет легче их вырастить.
У нас было 4 детей, трое выросли, а одного не могли спасти я сильно болела, и что такое дети я знаю в радости и в горе. У нас все в порядке все живы и здоровы живём без новостей дружно. Когда вы получите это письмо я не знаю но на всякий случай я поздравляю вас с наступающими праздниками, Рождеством Христовым и Новым годом.
Света возможно это письмо ты и не получишь, потому что ты писала, что после рождения ребенка вы намерены были приехать в Россию жить ближе к родителям рассчитывая на их помощь. Так-ли это?
Я ничего о них не знаю так сложились наши отношения.
Еще раз поздравляю я вас с двумя ангелочками.
Поцелуй их за меня возможно мы когда и встретимся и я увижу их какие они? Но не на фото.
Привет от нас передай Станиславу а деток еще раз поцелуй.
Баба Шура. 10.11.97 года»
Вот какое оно – письмо от бабы Шуры…
Письмо, которое я смогла понять и прочесть по-настоящему только сейчас…
Спасибо Вам, баба Шура!
Вы прожили долгую и очень непростую жизнь (93 года).
Я постараюсь рассказать о Вас все, что знаю – потому что помню и люблю Вас.
Ваша внучка Света.
Солдатское яблоко
Расскажу-ка я вам о том, как в «сороковые-роковые» в далёком Оренбурге крестили моего отца – Анатолия Михайловича Анохина.
Мой отец не очень религиозен: привык полагаться на собственные силы, но, став старше, думаю, убедился, что без помощи Божьей в этой жизни человеку не обойтись…
История эта почти уже легенда: живых свидетелей, кроме моего отца, наверное, и не осталось. Поэтому рассказываю всё так, как слышала от него когда-то. Да и не важны они, эти документальные подробности. Важнее суть.
Итак, война. Год, вероятно, сорок третий-сорок четвёртый. Советский провинциальный город средней величины. С действующей церковью, что немаловажно.
Решила тридцатилетняя Шура окрестить своих сыновей: пятилетнего Славку и младенчика Толю.
Не знаю уж, как она решилась на этот шаг: муж работал механиком на тыловом аэродроме и был членом ВКП (б) – как положено. Его бы по головке точно не погладили, узнав, что его баба подалась в храм Божий крестить сыновей. Вполне вероятно, что Шурка (моя бабка – Александра Антоновна Анохина) скрыла этот факт от мужа. Наверное, крепко её прижала нужда, раз она, до сей поры неверующая, стала искать спасения у Бога.
И вот стоит она перед церковью, ищет глазами батюшку, чтобы благословил.
А вот и он. И он готов окрестить её мальчишек. Да вот незадача: нужен крёстный отец, а в храме нет никого, кто бы мог взять на себя этот труд.
Что же делать?
Шура вышла из храма, огляделась… Глядь, навстречу ей идут два молоденьких солдатика.
Рядом с церковью в самый аккурат находился военкомат. И как раз шёл призыв новобранцев. Шура, недолго думая, бросилась к солдатикам за помощью: «Выручайте, родные! Хочу окрестить сыновей – а крёстного отца-то и нет. А без него не обойтись, сами понимаете – такое дело!»
А солдатикам-то этим – скоро на фронт. И вернутся ли они обратно к своим матерям и невестам, одному Богу ведомо. Молодые ещё, неоперившиеся.
И солдатики, пожалев бабу, соглашаются.
«Вы сами-то – крещёные?», – уточнила на всякий случай Шурка. Но их мальчишеские смущенные улыбки сомнений не оставляли: крещены они, всё как полагается.
В руках у них было (это Шура помнит!) по небольшому зелёному яблоку: обыкновенному, оренбургскому…
Слава Богу, окрестил батюшка её сыночков. А солдатики – те даже имён своих не сказали. (Или забыла их Шура за давностью лет).
Оставили они Славке и Тольке по яблоку – простому, кислому, солдатскому. И ушли – воевать…
Наверное, матери им на дорогу этих яблочек дали. Голодное время было: яблоко – и то в радость.
А Шурка их солдатское угощение потом долго вспоминала. Благодарила, молилась, иногда вздыхала сокрушённо: " Где-то они сейчас, бедные головушки? Как им воюется? И дожидаются ли их дома-то?»
Вот и отец мой, хоть и был тогда несмышлёнышем, нет-нет – да и вспомнит того безымянного солдатика, своего крёстного: «Кто он? И что с ним сталось?».
И солдатское кислое яблоко – круглое, зелёное, без единой червоточинки – так и стоит у меня перед глазами…
История пятая. Дедушка Миша
Недавно отец, узнав, что я пишу книгу о нашей семье, вручил мне папку: рукопись страниц на двадцать-тридцать.
Это были его воспоминания о своих родителях.
Не всякий может написать о своих родителях честно, без обиняков…
Я начала читать – и погрузилась в интересное, (более того – захватывающее!) чтение.
Начинались воспоминания с рассказа о дедушке Мише, отце моего отца.
Отец записал то важное, что он о нём помнил – и передал это мне: на «сохранение и обработку».
Что ж, я постараюсь сделать своё дело.
Мои воспоминания о дедушке Мише отрывочны, смазаны – как невнятный, короткий детский сон.
Помню грязно-синюю застиранную, мятую майку, в которой он, старик, уже вяло, еле-еле, ходил по квартире. Помню его кудрявые седоватые волосы, карие мутноватые глаза (когда-то, я думаю, очень пронзительные, зоркие).
И ещё я помню, как он был рад, когда мы, внуки, приходили к нему в гости.
На его помятом, небритом стариковском лице появлялась какая-то плавающая, невнятная улыбка. Улыбка старого уже, усталого, видавшего виды человека.
Но то, что эта улыбка была от души, это я знаю.
Дед умер в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году, на восьмидесятом году жизни.
Мой отец работал тогда в Ростоке, в Генеральном консульстве Советского Союза.
Это случилось осенью, приблизительно в конце октября.
Мы всей семьей недавно вернулись из Москвы, где проводили лето.
Разговоры о смерти дедушки Миши уже велись: дед умирал медленно (организм у него был сильный – и до последнего сопротивлялся смерти).
Сердце работало. Оно просто не хотело останавливаться: качало кровь почти как молодое. А тело уже умирало, ибо его срок жизни уже вышел.
Вышел окончательно.
И все это знали…
Отца вызвали в Люберцы телеграммой.
Он улетел дня на четыре. А потом вернулся…
И ничего не рассказал нам о смерти дедушки.
Мне было тогда пятнадцать лет.
Я уже начинала писать стихи. И одно из первых моих стихотворений – о нём, о деде Мише.
Это была одна из первых моих серьёзных потерь.
От деда остался орден Красной Звезды, туго-натуго привинченный к орденской книжке. Остались кое-какие фотографии. Их очень мало. Они мутновато серые, расплывчатые (с «золотой свадьбы»).
Я и сейчас знаю о дедушке Мише, Михаиле Фроловиче Анохине, очень немного.
Думаю, главные открытия относительно его биографии еще впереди.
Но я твердо знаю: во мне течёт его кровь. Кровь человека, прошедшего голод, Великую Отечественную войну со всеми её тяготами и лишениями, послевоенное лихолетье, смерть маленького сына (его сын Григорий (или Геннадий?) умер в раннем детстве во время войны).
В биографии моего деда много белых пятен, как на карте неизведанной, новой страны, которую нам, его потомкам, еще предстоит открыть…
Кое-что, наверное, так и останется Тайной.
Пишу это слово с большой буквы, потому что жизнь любого человека – Тайна.
И не всё, совсем не всё, нам обязательно знать…
Многое проглотило, сожрало Время.
И правильно сделало!
Но я знаю, что безжалостная, холодная река под названием Лета моего деда полностью с головой не поглотила. И не проглотит никогда!
Его крепкая, мощная фигура отчётливо выделяется на фоне жутковатого тумана, в который мы все в конечном счете уходим…
И ещё одно скажу: мне бы там, на небесах, очень хотелось бы быть где-нибудь недалеко от деда. Пусть и не совсем рядом, но – недалеко. Чтобы можно было перекинуться с ним парой фраз, улыбнуться друг другу – и с улыбкой взглянуть с небес на землю, по которой мы с ним когда-то ходили…
Дедушка Миша.
Рассказ моего отца
Вот что пишет о своём отце мой отец, Анатолий Михайлович Анохин.
Отец – глазами сына.
Печатаю эту рукопись без каких-либо изменений и поправок.
Пусть всё остаётся так, как написано им лично.
Итак:
АНОХИН МИХАИЛ ФРОЛОВИЧ
род. 21.11.1905 г. Образование – 3 кл. ЦПШ
Во время первого в его жизни большого голода ему было 16 лет.
Его отец (мой дед Фрол) был очень умным и очень работящим человеком.
Он уже в ноябре 1921 г. понял, что опять пришёл голод.
Уже в ноябре 1921 г. он сказал моему отцу (по его словам) примерно следующее: «Мишка! Мы будем голодать. Ты – старший. Уходи – и живи, как хочешь. Вот тебе сумка и коврига хлеба. Иди в Москву. Работай за еду. Проси подаяние.»
Дальнейшие приключения моего отца неизвестны.
Только по отрывочным его словам я могу сложить мозаику.
Он трудом и подаянием пришёл в Подмосковье (Люберцы). Там не умер с голоду, как тысячи его сверстников в Поволжье (тех, кто остался в уголовном мире).
Носил нож в сапоге. Играл в карты и всё прочее.
За всю свою жизнь он прочитал только одну книгу, которую я ему подсунул – это – «Лёнька Охнарь». Он читал её запоем, так, как только может читать малограмотный человек, то есть по слогам, по 5—7 страниц в день.
Читая книжку (она есть у меня на даче), отец говорил: «Да… правду мужик написал… Так всё и было…»
Одну книгу он ещё читал по подчёркнутому.
Это была история ВКП (б).
Итак, 1931 г.
Мать мне говорила, что они «сошлись» в 1931-м году.
Слово «сошлись» означает, что начали заниматься любовью, не ходя в ЗАГС.
Тогда это было не принято.
Кто и зачем это организовал, может быть поймёте позже.
«Сошлись» – «разошлись» – кому какое дело?!
Это была политика государства. Смысл её состоял в том, чтобы рабы не знали своей родословной.
Тридцатые годы, как и двадцатые, были голодными. В стране от голода умирали миллионы людей. Но мне, моему брату Славе и сестре Рае очень повезло. Отец получал лётный паёк (в пайке было мясо, крупы, хлеб и даже сгущённое молоко).
По снабжению это можно сравнить с сегодняшним обеспечением космонавтов!
В конце 30-х годов на год или два в полку авиаторов появился В. П. Чкалов.
Отец был с ним знаком. Я его спрашивал: «Пап! А Чкалов правда был великий лётчик?»
Ответ (простого человека, авиатехника): «Да ну!!! Он же был просто воздушный хулиган!!! Он в месяц три дня „на губе“1 сидел! Но он отчаянный был…»
(Мой комментарий): Да. Конечно. Если бы он не был отчаянным, он не вошёл бы в историю…»
Прочитав свою норму, мой отец садился на диван, долго вздыхал и говорил мне: «Знаешь, Толька. Я ведь сейчас мою молодость вспомнил… А вот фильм («Дорога жизни») сняли про Мустафу «Мустафа дорогу строил» – я ведь это всё сам пережил.
Я жил там же, в Панках».
Я, тогда уже студент 2 курса МГИМО, над батей про себя посмеивался, но этого не показывал. Делал вид, что мне это интересно… хотя жил совсем другими заботами. Думал об учёбе… Учиться было трудно…
Вот моим внукам учиться легко! Это потому, что я уже знал, что и как делать. Они просто не знают, что значит – трудно! Память у них тренированная. Вот ума бы»!!! Ну, БОГ поможет…
С 1921 по 1931 г. история моего отца мне неизвестна.
Я только знаю его солдатские привычки, внешнее поведение и прочее (например, бросать в бане своё нижнее бельё себе под ноги). Это солдатский расчёт – к тебе это больше не попадёт.
Но я не понимаю, как парень из деревни, где из техники – только коса и корова, смог стать авиатехником. Более того, уже в 1936 году – старшим авиатехником второго ранга! По нашим понятиям, это уже капитан!!! И это при образовании 3 класса ЦПШ.
А капитан (офицер) тех времён имел паёк! В пайке: мясо-рыба-хлеб-тушёнка- сгущёнка! По тем временам – когда люди умирали от голода это был высший класс!
С 1931г по 1937 г. серьёзных событий в нашей семье не происходило.
Они, конечно, происходили, но как-то выветривались из памяти. Одно, на мой взгляд, интересное событие все-таки произошло. Это прыжки отца с парашютом.
В начале 30х годов лётчики не любили и боялись парашютистов.
Считалось, что это тогда новшество в войсках, во вред морали лётчика (она была простая: сел – лети, сломался – разбивайся). Но в 1934г. приказом Ворошилова все летчики и авиатехники были обязаны сделать по три прыжка с парашютом.
Спрашиваю отца: «Пап! А как с парашютом прыгать – страшно было?!» В ответ бубнит что-то неразборчивое. Я домогаюсь:" Ну, как же вы прыгали-то?»
Ответ: " Как прыгали… Как прыгали… Прицепят тебе парашют, посадят в самолёт (ПО-2), откроют люк, подходишь – как дадут тебе ногой в жопу – и летишь!»
Мать на кухне моет посуду. Её комментарий (язвительно): «Небось насрал в штаны-то!»…
Ответ: «Сама бы насрала…»
Я вмешиваюсь: «Пап, а что же ты дальше-то не стал прыгать?!»
Ответ: «Я что, дурак что ли?!»
Информация: Один из первых сотен парашютных значков был таким
(по моей просьбе отец нарисовал его недавно на небольшом клочке бумаги): сверху четыре цифры 1934, чуть ниже – красная звездочка и купол парашюта. На стропах парашюта – небольшой металлический человечек).
Такие значки были выпущены в 1934-м году и выдавались по личному приказу Ворошилова.
Я его изгрыз зубами… – с улыбкой пишет отец.
И продолжает свой рассказ о тридцатых годах.
…Одно всё-таки произошло. Это тотальное ограбление нашей семьи. Моя мать – доверчивая дура познакомилась с какой-то мошенницей. Не знаю, как и о чём они говорили, но, когда отец вернулся из командировки – он пришёл в абсолютно пустую квартиру. Эта воровка так задурила мою мать, что она добровольно отдала всё, что имела: мебель, посуду, одежду, деньги – ВСЁ! (подчеркнуто моим отцом – Примечание моё. С.З.)
Отец успел в последний момент. Всё это уже грузилось в вагон на отправку.
Ну, отец быстро всё привёл в порядок, а потом я нередко слышал: «Эх ты… дура. Как тебя эта Хивря обработала!» (обработала – то есть обокрала, по-современному «обула»).
Далее – про моего прадеда Фрола.
(Моему отцу сказали:) «Если он не вступит в колхоз, мы выгоним тебя из партии». Для него это означало безработица и голодная смерть всей семьи. Отец тоже был крут. Он этого не хотел. Тем более, что он уже был «военлёт», имел паёк, «кубари» и прочее.
Отец взял отпуск (тогда пистолет у офицеров был всегда при себе) и поехал в деревню. Баба Настя в 1953 году (ей было 72 года) рассказывала: они сидели, пили самогонку, ругались и кричали. Потом Мишка (мой отец) вытащил пистолет и стал стрелять в потолок. Угрожал, что, если отец (дед) не вступит в колхоз, он его застрелит. Дед заплакал и сказал: «Вступлю».
Дед слово своё сдержал. В колхоз вступил, но работать, как раньше, не стал. Пошёл сторожем. Став несамостоятельным, он потерял интерес к труду и к жизни.
Умер он в конце пятидесятых годов в возрасте 72 лет.
Отошёл он легко. Баба Настя: «Как-то он заболел. Лежал на печи два дня. Потом вдруг как засмеялся, потом – ещё и ещё раз. Я ему говорю: «Ты что, Фрол?» Подошла. А он уже отошёл. Хорошая смерть…
Я ездил к его могиле зимой 2002 г. Поклонился. Есть фотографии».
Рассказ о моём деде
Памяти моего деда
Михаила Фроловича Анохина
– Твой дед в войну не воевал, —Отец мне как-то объяснял.(Запомнился надолго разговор).А дед был стар, а дед молчал,Восьмой десяток разменял,И ни о чём не вспоминал с военных пор.Он был бы неплохой солдат,И в том совсем не виноват,Что где-то там приказ был издан вдруг:(Приказ строжайший, не перечь!),Что, мол, для тыла поберечьНам надобно десятки умных рук.Дед был механик до войны,Такие люди всем нужны.Знал самолёт он от шасси и по крыло.Любил, завистникам назло,Свою работу-ремесло,И это его очень подвело.Мой дед неглупым малым был:Он понимал, что нужен тыл,И люди, чтоб у них хватало сил.Но для него ли та судьба?!!И, отирая пот со лба,Он требовал уже, а не просил:«Сейчас на фронте нужен я,А здесь не будет мне житья.Стрелять умею и рука в бою крепка!Вы гляньте, вон два сопляка —И то ведь смотрят свысока.Война – какой же тыл для мужика?!!»Дед был упрям: «Не сдамся, врешь.Коль нужен фронт – так вынь-положь…»Но так ходить – себе и им на смех.Да и какой же там успех,Когда один да против всех?И понял он: «Всё зря, не прошибёшь».Дед не умолк и не притих,Он стал работать за троих,На совесть – от темна и до темна.И правда, было много дел,Аэродром не опустел…И как ему пустеть, когда война?Да, правда, были три прыжка,И не у всех легка нога,Чтоб прыгнул-приземлился – тут как тут.Считалось: «Это ли не рискДля тех, кто по тылам прокис?!» —И трижды раскрывался парашют.Пришла победная весна,И раздавали ордена.Он деду тяжким камнем лег на грудь.Понять не мог: «За что он мне?Ведь я же не был на войне…Уж лучше бы на фронте кто-нибудь».Мой дед в войну не воевал.Так получилось. Кто же знал,Что похоронка не к нему придет домой?Он стариком всегда молчалИ про войну не вспоминал…И не погиб – а умер прошлою зимой.1986Эти стихи я, семнадцатилетняя, написала вскоре после смерти моего деда.
Я многого тогда не понимала, но знала главное: мимо судьбы деда, мимо его биографии нельзя пройти просто так.
Её обязательно надо осмыслить, задуматься над тем, какой трудный жизненный путь дед прошел, какую память по себе оставил…
Пусть они по-юношески несовершенны, но я включаю их в книгу о моём отце – чтобы путеводная нить не прерывалась, а уводила вглубь: к моим корням, к истокам – и указывала верное направление не только мне, но и всем, кто будет держать эту книгу в руках.
История шестая.
«Ты когда застрелишься?»
Прерываю на время рассказ моего отца, Анатолия Михайловича Анохина, о своих предках с тем, чтобы немного рассказать о нём самом.
Некоторые истории я помню просто наизусть, настолько часто он их рассказывает.
Кое-какие реплики застряли в голове чуть ли не с детства…
Именно по ним я и могу восстановить некоторые его рассказы.
Вот, например, некоторая информация о том, как мой отец служил в армии.
Мой отец служил в начале шестидесятых в ракетных войсках стратегического назначения в Западной Сибири двести километров восточнее Нижнего Тагила.
Место, по рассказам отца, было «гиблое».
«Одно слово – болото», – сказал мне сегодня отец, когда я начала расспрашивать его о службе в армии.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
«Губа» (у военных – просторечие. Означает «гауптвахта», то есть тюрьма – не более, чем на трое суток. За более серьёзные нарушения ожидал суд… Настоящая тюрьма)
Примечание моего отца.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов