Тишина между двумя ударами сердца

– Рух, сейчас! – скомандовала Элисетра.

Рух, не сводя глаз с раны, наклонил таз. Жидкость полилась ровной, прозрачной струйкой. Он не промахнулся. Вода омыла рану, смывая частички земли и запёкшуюся кровь, обнажая работу, которую предстояло сделать.

– Хорошо, – коротко кивнул Лекарь. Теперь его взгляд был прикован к игле. – Терра. Игла и нить. Подавай.

Терра, преодолевая комок в горле, протянула щипцы с иглой. Взгляд её скользнул по ране – багровая плоть, алая глубина.

Её стошнило.

Она отвернулась, согнувшись, трясясь.

Лекарь не стал её ругать. Он просто взял инструмент из её ослабевших пальцев.

– Ничего. Дыши глубже. Отойди, если нужно.

Но Терра покачала головой, с силой вытерла рот рукавом и снова выпрямилась. В глазах стояли слёзы унижения, но теперь они смешались с упрямством. Она не отступит.

Прошёл долгий, мучительный час. Воздух стал плотным от крови, спирта и удерживаемого в горле крика.

Лекарь сшивал плоть с невозмутимой концентрацией ювелира.

Элисетра подавала инструменты, ловя каждый его жест – не как помощница, а как продолжение его воли.

Лира удерживала и утешала девочку, чьи всхлипывания постепенно стихали, переходя в истощённую дрёму.

А дети делали свою работу.

Рух, бледный как полотно, без единой ошибки подавал то воду, то чистые тампоны. Его тихий, безошибочный внутренний компас, казалось, направлял – не магией, а вниманием.

Терра, поборовшая первоначальный шок, сосредоточенно следила за руками отца, предугадывая его нужды. Она уже не смотрела на ужас раны – смотрела на процесс исцеления, как на танец, в котором каждое движение имеет смысл.

Когда последний шов был затянут, и чистая белая повязка скрыла страшную рану, в комнате застыла густая, измотанная тишина.

Лекарь вытер лоб тыльной стороной ладони.

– Всё. Теперь – время и покой.

Рух медленно опустил таз на пол. Пальцы дрожали – он сжал их в кулаки, чтобы никто не заметил.

Терра стояла рядом, белая как мел. Она смотрела на свои руки – те, что подавали иглу, те, что дрожали, но не отступили. Губы её шевелились беззвучно, будто она что-то шептала – себе, или ему, или той девочке, что уже спала на руках у Лиры.

– Терр, – позвал Рух тихо, чтобы никто не услышал.

Она повернулась. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала. Смотрела на него – и вдруг улыбнулась. Криво, слабо, но улыбнулась.

– Я не ушла, – прошептала она. – Я осталась.

Рух кивнул. И больше ничего не сказал. Потому что слов не нужно было. Он просто стоял рядом – и этого было достаточно.

И в эту паузу хлынула другая тишина.

Не пустая – полная, как первый вздох. Храм молчал, и в этом молчании было всё.

––

Мужчина, не говоря ни слова, просто опустился на колени и схватил руку Лекаря, беззвучно шевеля губами. Потом он взял на руки свою заснувшую дочь и, не поднимая глаз, вышел.

Дверь закрылась.

В лечебнице остались только они.

Запах крови всё ещё висел в воздухе – тяжёлый, металлический, осязаемый, как та боль, которую они только что пропустили сквозь себя.

Терра молчала, ни на кого не глядя. В горле стоял ком, но слёз не было. Она медленно, очень медленно вытерла ладонь о платье. Потом ещё раз. Будто стирала невидимую, липкую плёнку.

– Я… меня стошнило, – сказала она глухо, чужим голосом. Сглотнула. Отвела взгляд в сторону, в пустой угол. – Почему вы просто… не сделали как раньше? Магией? Это было бы быстрее и не так… страшно.

Лекарь и Элисетра мгновенно нашли друг друга глазами.

Взгляд был жёстким, почти паническим – будто они оба услышали один и тот же треск под ногами.

– Сила никуда не делась, Терра, – тихо сказала Элисетра. – Она здесь. – Она приложила ладонь к своей груди, где билось сердце, хранящее память о тьме и свете. – И в ней. – Она указала на Лиру, чьи пальцы всё ещё были холодными от напряжения. – Но договор с Королевой Тьмы – он как тонкий лёд. Мы вернули дочь, пообещав не раскачивать чаши. Любое исцеление магией – светом или тьмой – это грубое нарушение. Это искра, которая может спалить хрупкий мир, за который мы заплатили так дорого.

– А вы… вы другие, – Лекарь посмотрел на Руха и Терру. Голос его был тихим и плоским. – В вас этой искры никогда не было. И не будет. Вас мы учим другому. Ремеслу. Знанию. Терпению. Настоящему делу. Оно не подведёт.

Лира подошла и обняла Терру, прижав её к себе, как будто пытаясь передать тепло, которое ей сейчас было нужно. – И этот путь – не слабее. Он честнее. Ты сегодня была храброй. Ты осталась.

Рух молча смотрел на розовую воду в тазу. Боль, чужая ещё час назад, теперь застыла в этом мутном отзвуке. Потом поднял глаза на Элисетру. В них читалось не детское потрясение, а тяжёлое, взрослое знание: боль не кончается. Она просто становится тише, превращаясь в память.

– Она… боль ушла? Совсем?

– Нет, – честно ответила Элисетра. Её голос был мягким, но твёрдым, как камень, который не сдаётся волнам. – Она ещё вернётся. Но теперь у боли есть дорога, чтобы уйти. Мы ей эту дорогу проложили. И нам не пришлось лгать Тьме или Свету. Хватило острой иглы и твёрдой руки.

Тишина затягивалась. Не та, что давит, а та, что даёт выдохнуть.

Терра всё ещё смотрела на свои руки. Перевернула ладони, разжала пальцы. Они больше не дрожали. Она не знала, хорошо это или плохо – что страх уходит так быстро.

Рух сидел, не двигаясь. Вода в тазу успокоилась, стала прозрачной. Боль ушла, но он всё ещё чувствовал её отголосок – где-то глубоко, там, где память встречается с тишиной.

Лира смотрела на них. Не как наставница, не как целительница. Просто смотрела – и вдруг поймала себя на том, что улыбается. Впервые за долгое время – не от облегчения, а от того, что они есть.

Лекарь перевёл взгляд на Элисетру. Она кивнула – чуть заметно, одними глазами.

Справились.

-–

Вечер в Храме был тихим и ясным, но эта тишина была обманчивой.

Она была наполнена невысказанными вопросами.

После дневного напряжения в лечебнице Рух и Терра сидели на стене Храма, вглядываясь в звёзды, не в силах уснуть.

Терра вертела в пальцах тряпичного медвежонка, обычная живость куда-то испарилась, вытесненная тяжёлым осадком беспомощности.

– Всё равно несправедливо! – упрямо шептала она, глядя в темнеющую даль. – Они могли бы. Хоть чуть-чуть. Магией. Чтобы не так больно было той девочке.

Рух не ответил. Он смотрел на мотылька, бьющегося о стекло масляной лампы. Крылышки были опалены, одно – надорвано, и с каждым взмахом от него отделялась крошечная пылинка бытия. Он был жив, но его полёт был кончен.

В дверях, словно тень, возникла Лира. Она стояла молча, на лице застыла странная, сосредоточенная грусть.

– Не спите, – не вопрос, а констатация.

– Не могу, – честно призналась Терра. – Всё думаю о том, что ты говорила. Про договор. Но… разве исцеление – это плохо? Разве оно может нарушить равновесие?

Лира медленно подошла и села рядом, прислонившись спиной к прохладным камням, будто ища в них опору.

– Само по себе – нет, – она провела рукой по шершавой поверхности, словно считывая память веков. – Но наше исцеление… оно не совсем естественное. Оно как приказ, написанный на чужом языке. Мы не даём телу выбора. Мы не даём боли её законного времени. Мы убираем её, как ошибку. А в природе ничего лишнего нет. Даже боль – это голос, который что-то пытается сказать.

Посмотрела на мотылька, потом на их лица. В глазах треснула ледяная кора – и сквозь трещины проглянула усталость.

– Хорошо, – сказала она тихо. Голос стал беззвучным и опасным, как свист клинка. – Один раз. Только чтобы вы поняли. И чтобы никогда больше не просили.

Она ещё раз взглянула на мотылька, потом медленно подняла руку. Пальцы сомкнулись вокруг воздуха у пламени лампы.

Пламя не шелохнулось.

Но… свет вокруг него изменился. Он стал густым, тягучим, почти осязаемым, зазвучал – тихим, высоким гудением, от которого закладывало уши и сводило зубы.

– Это Свет, – сказала Лира, её лицо дрогнуло. – Не тепло. Не уют. Приказ. Воля без возражений.

Потом она отвела руку в сторону, в тень. И из складок тёмного платья выползла Тьма.

Не отсутствие света, а нечто живое, плотное, бархатисто-чёрное, струилась по её руке тягучим чёрным мёдом. В воздухе запахло как после бури.

– А это – Тьма, – голос Лиры стал глухим, будто доносился из глубокого колодца. – Не зло. Не страх. Это – безмолвие. Отрицание всякого приказа. Вечное «нет».

Рух и Терра замерли, не в силах пошевелиться.

Воздух вокруг стал тяжёлым, как вода на дне океана, давящим на грудь и виски.

Лира свела руки вместе.

Свет и Тьма соприкоснулись – не со взрывом, а с тихим, глубинным звуком, будто две половины нашли друг друга после долгой разлуки. Вокруг сомкнутых ладоней пространство задрожало, заплакало крошечными искрами.

На лице Лиры выступила испарина, но ни один мускул не дрогнул. Вся воля была сконцентрирована в ладонях, где два непримиримых начала пытались разорвать хрупкую связь.

– Смотрите, – голос был чуть больше шёпота, но прозвучал с металлической чёткостью. Она медленно разжала ладони.

И в этот миг тени в углу комнаты вздыбились. Из них выползли синие, холодные огоньки, и воздух наполнился шипящим шёпотом, которого не было мгновение назад. Это проснулась малая частица Тьмы, привлечённая всплеском силы, как акула на запах крови.

Лира ахнула, взгляд метнулся к детям – они были в опасности.

Нельзя было медлить. Резко, почти грубо, рванула нить исцеления на себя.

Хрупкое равновесие рухнуло. Вместо тонкой работы теперь был молот.

Яркая, слепящая вспышка Света ударила по тени, заставив её с воем отступить. Одновременно переливающаяся нить, ставшая теперь толстой и неуклюжей, грубо обволокла мотылька.

Шов на крыле исчез. Ткань стала идеально ровной. Мотылёк… замер, неподвижно сидя на стекле. Он был куклой, идеальной копией. В нём застыла не жизнь, а её безупречная подделка. Его личный цикл – боль, борьба, угасание – был грубо и бесцеремонно нарушен.

Лира отшатнулась, руки бессильно упали на колени и дрожали мелкой дрожью. С силой выдохнула, и остатки магии рассыпались в прах. Только тогда мотылёк дёрнулся, судорожно взмахнул целыми крыльями и упал за стену, в спасительную темноту сада.

Он был жив. Но в нём что-то надломилось. Теперь он будто плыл не по своему течению, и его смерть, когда бы она ни пришла, уже не будет его собственной.

Рядом снова был только привычный свет факелов на стенах и ровный свет лампы.

Лира сидела, опустив голову на колени, и дышала прерывисто и тяжело, как после долгого бега.

– Вот, – её голос сорвался. – Видели? Я могла бы исцелить его чисто. Но для этого нужна тишина. А сила… криклива. Она будит тех, кто должен спать. И чтобы защитить вас, мне пришлось… заглушить боль – но вместе с ней умолк и его внутренний голос. Вот цена магии в нашем мире: мы не исцеляем. Мы выбираем, чью песню оставить в тишине.

Терра смотрела на сестру широко раскрытыми глазами. В них не было восторга, был леденящий ужас. И горькое, окончательное понимание.

Рух не отводил глаз от стекла.

– Он… он теперь немного чужой, – прошептал он, и его пальцы сами собой сжались в кулак. – Он… больше не принадлежит ни свету, ни тьме. Он – между. Как трещина в камне. Заживёт. Но всегда будет помнить, что была рана.

– Да, – Лира закрыла глаза, пытаясь спрятаться от собственного деяния. – И за эту маленькую чужеродность нам когда-нибудь придётся ответить. Урок окончен. Забудьте.

Она поднялась и, не оглядываясь, вышла, оставляя их в тишине, которая теперь была наполнена новым, тяжёлым знанием.

Эта тишина была полна. Пылью с крыльев.

Вопросом без ответа.

Болью.

Терра сидела, не двигаясь.

Рух смотрел на пустое стекло, где только что бился мотылёк.

Никто не говорил ни слова.

В дальнем углу что-то шевельнулось.

Азгар медленно поднял голову. Его золотые глаза – два озера расплавленного света – на мгновение встретились с глазами Руха. Не сказал ничего. Не кивнул. Просто посмотрел – и этого было достаточно.

Потом он встал. Тяжело, как поднимается гора, уставшая нести вечность. И, не оглядываясь, ушёл в темноту коридора – туда, где его ждал Лекарь, или просто прочь, чтобы дать им эту тишину наедине с собой.

Тишина осталась. Но теперь в ней было что-то ещё. Может быть, разрешение – просто быть. Не знать ответов. Не уметь. Не мочь. А просто – быть.

––

И эта же тишина в Храме не молчала – она напряглась, звенящая и натянутая, как струна перед первым аккордом.

Воздух застыл.

Шёпот рун стих, жертвенное пламя замерло – будто само пространство прислушалось. Даже огонь в очаге горел ровно и беззвучно, словно боясь привлечь внимание того, что уже давно наблюдало из-за граней.

Рух и Терра сидели на своей любимой стене, но сегодня ни звёздное небо, ни холод камня под ладонями не приносили покоя.

Терра что-то горячо доказывала брату, её лицо озарял внутренний огонь.

– Но у них же есть эта сила! – её голос звенел, нарушая тишину, и от этого звона по коже бежали мурашки. – Хоть каплю! Чтобы не мучиться!

Она не замечала, как тени у её ног сгущаются, тянутся к босым ступням чёрным бархатом.

Не чувствовала, как от её слов зыбкая гармония истончается, грозя лопнуть и выпустить наружу тишину совсем иного свойства.

Терра хотела возразить ещё, раскрыла рот – и в этот миг небо над Храмом вспыхнуло.

Не от грома. Не от ветра. От молнии, рождённой из пустоты.

Она была ослепительно-синей, почти фиолетовой, будто вырванной из сердца чужого мира, и ударила в вершину Храма – прямо в то место, где сидели Рух и Терра.

Снизу, из сада, Лира и Элисетра увидели, как синий разряд накрывает фигурки близнецов.

Свет был так ярок, что на мгновение всё обратилось в сплошную белую боль – не свет, а выжженное до основания отсутствие тьмы.

И только потом – крик.

Крик Терры.

Она кричала не от страха, а от боли, которая рвала не тело, а душу, обнажая немыслимую уязвимость.

Её отбросило, как тряпичную куклу. Рухнув на каменные плиты, её тело затряслось в беззвучном спазме – попытке вырваться из того, что в неё вонзилось.

Рух не закричал.

Он не побежал.

Он поднялся.

Движения обрели неестественную, зловещую плавность.

Медленно, словно во сне, он подошёл к сестре.

Лицо было белым, как мел, но глаза – ясными, почти стеклянными, будто сквозь них смотрело нечто древнее.

Он видел всё: как её тело дёргается в конвульсиях, как кожа на руке почернела и покрылась пузырями, как дыхание стало хриплым и прерывистым.

Это были не просто раны.

Это была печать.

– Боль… – прошептал он тихо, и в его голосе звучала не детская жалость, а холодная скорбь хранителя, видящего гибель вверенного ему. – Она умерла? Совсем?

Лира, Элисетра и Лекарь уже бежали к ним, взбегая по лестницам.

Лекарь рухнул на колени рядом с телом дочери.

Он приложил ухо к её груди. Под кожей слабо, аритмично билось сердце – не как у живого, а как у пленника, насильно возвращённого из иного мира.

– Это не просто удар, – его голос был сдавлен отчаянием и пониманием. – Предупреждение.

Лира схватила его за локоть.

– Что ты хочешь сказать? – выдохнула она, и в её голосе был ледяной ужас не за сестру, а за последствия.

– Нет времени! Отойди! – рявкнул Лекарь, и в его глазах мелькнула та тень, которую он годами прятал. Тень человека, которому только что предъявили счёт.

Но Лира не отступила. Она резко оттеснила его.

– Отец, это я! Моя вина! Я разбудила магию, и мне отвечать!

Она не готовилась.

Не искала равновесия.

Она просто вдохнула.

И мир замер в ожидании выдоха.

Свет пришёл не ослепляющим потоком, а тёплым сиянием самого ласкового утра.

Тьма пришла не бездной, а мягкой прохладой материнской тени. Они сплелись вокруг Терры не как враждующие стихии, а как две нити одной колыбели – одна согревала, другая убаюкивала боль.

Не как сила, а как память.

Память о том, как мир должен заботиться о своих.

Тело Терры не дёргалось в судорогах. Оно мягко приподнялось над землёй, окутанное переливающимся заревом. Жизнь возвращалась не по приказу, а по зову. Следы ожогов таяли, уступая место чистой, живой коже – не исцелённой, а восстановленной.

И тогда Терра сделала первый, чистый и глубокий вдох. Её грудь поднялась и опустилась с естественным, живым ритмом.

Она была жива. Но в её открывшихся глазах не осталось беспечности – лишь немой вопрос и глубокая, недетская потерянность.

Лира отшатнулась, будто её ударили. С кончиков пальцев струился дым, пахнущий дождём и пеплом. Она смотрела на них с ледяным ужасом от содеянного, чувствуя внутри пустоту – ту, что остаётся после крика, который никто не услышал.

Случившееся оказалось необратимым.

И в этот миг с вершины Храма, сквозь каменные своды, прорвался оглушительный рёв Азгара.

Не клич ярости, а звук глубочайшей, древней скорби.

Он знал.

Только что было нарушено нечто большее, чем одна жизнь.

В рёве Азгара Лира услышала не скорбь, а звук захлопнувшейся навеки двери.

Они не отразили удар. Они ответили на вызов. И щель, в которую только что била молния, теперь зияла вратами.

Лекарь поднял голову. Его взгляд встретился с взглядом Лиры.

Слов не потребовалось. Они оба понимали.

Равновесие не просто пошатнулось. В него вписали новую, кровавую строку. И долг за неё только что перешёл по наследству.

Азгар молчал.

«Вот она, – подумал он. Не словами – той частью себя, что была старше речи. – Вот эта трещина, с которой всё начинается. Не в стенах. В душе.»

Он смотрел на них – на Лиру, сжигающую себя, чтобы спасти сестру; на Терру, которая дышала; на Руха, застывшего свидетелем; на Лекаря и Элисетру, в чьих глазах уже читалось понимание последствий.

«Теперь вы знаете, – подумал он. – Теперь вы все знаете. И обратного пути нет.»

Терра была спасена.

Но в ту самую секунду, когда её сердце снова забилось, они все – и Храм, их дом и крепость, – оказались на шаг ближе к краю.

А где-то в глубине тьмы, в ответ на вспышку магии, что-то открыло глаза.

––

Тишина в главном зале Храма была тяжёлой и густой, как воздух после последнего удара колокола.

Но она не была пустотой. Она гудела низко, едва слышно – камни стонали под тяжестью грядущего. Не жалоба, а предупреждение, выстукиваемое в ритме умирающего сердца.

Жертвенный огонь в очаге не пылал. Он лишь вздыхал – глубоко и прерывисто. Боролся за каждый вздох, цепляясь за реальность, как утопающий за соломинку. Его угасающий свет выхватывал из полумрака лица.

Бледное, искажённое мукой лицо Лекаря.

Глаза Элисетры, полные стальной решимости, отточенной веками.

Взгляд Лиры, где бушевали ужас и отчаяние, но сквозь них уже пробивалась воля.

А в углу, слившись с тенями, лежал Азгар. Его раскинувшаяся по полу тень казалась живым существом, затаившим дыхание – не в страхе, а в ожидании.

Лекарь не смотрел ни на кого. Взгляд прикован к угасающему пламени, будто с каждым потухающим язычком истекала и его собственная жизнь. Он чувствовал ледяной пот на спине и бешеный стук в ушах. Но сквозь всю эту немоту в нём горела одна ясная, неумолимая мысль.

– Она прийдёт. Не враг и не разрушитель – взыскатель долга. И потребует свою плату.

Элисетра шагнула вперёд, пальцы впились в его локоть. Руки были холодны, как лёд, но глаза пылали огнём, способным растопить лютый мороз.

– Плату? – голос дрожал от сдавленной ярости. – За что? За то, что выжили? За то, что защитили Храм? За то, что не позволили тьме всё поглотить?

Лекарь медленно повернулся к ней. В его глазах стояла такая бездонная скорбь, что у Элисетры перехватило дыхание – она узнала этот взгляд.

Взгляд того, кто знает цену каждому вдоху.

– За всё, – его голос был глух, как эхо в пустой гробнице. – За каждую каплю крови. За каждую забытую память. За каждую надежду, которой мы тешились.

Он медленно повернулся к огню.

– И теперь за это нужно платить. Как всегда, платили Лекари. Жертвенное пламя… Больше платить нечем.

Лира подошла ближе, кровь отхлынула от её лица.

Она хотела кричать, но слова застревали в горле.

Не от страха, а потому что уже пережила это в кошмарах, в тишине между двумя ударами сердца.

Она видела в глазах отца не готовность к смерти, а её полное, безоговорочное принятие.

– Ты не можешь! – голос сорвался на хриплый вопль. – Ты не можешь… просто принести себя в жертву! Мы ещё не всё перепробовали! Я найду способ!

Лекарь посмотрел на дочь, и в его взгляде вспыхнула такая любовь, что у Лиры подкосились ноги от тяжести этого дара – жертвы, которую он выбирал вместо неё.

– Мы его нашли, Лира, – сказал он тихо и неумолимо. – Мы всегда его знали. Это наш долг. Мой отец исполнил его. И я исполню. Это не конец. Это… продолжение.

Из глубины зала донёсся низкий рокот, похожий на отдалённый гром.

– Ты говоришь как человек, уже поставивший крест на своей судьбе, – проскрипел дракон. – Но знай, хозяин, пламя не прощает неискренности. Оно заберёт всё. Даже то, о чём ты пожалеешь.

Лекарь кивнул, взгляд снова прилип к огню.

Он знал.

Знал, что это не просто смерть. Это будет акт, который перепишет судьбу Храма – последнее слово в договоре.

– Я знаю, – выдохнул он. – Я готов. Отдам свою жизнь, память, надежду… Всё, что я есть. Пусть это станет последней жертвой, что удержит Равновесие.

Элисетра, услышав это, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. По её лицу текли слёзы, но в них не было слабости – только понимание и та же решимость, что и в глазах Лекаря.

– Тогда я пойду с тобой, – голос звенел. – Не позволю тебе уйти одному. Отдам свою тьму, свою силу, своё страдание… Пусть и это станет платой.

В этот момент из-за спин взрослых вышли Рух и Терра.

Бледные, наполненные страхом, но без паники. В их глазах читался не героизм, а принятие.

Рух, не сводя глаз с отца, сделал шаг вперёд.

– Я… отдам свою боль, – прошептал он. – Пусть пламя примет её. Чтобы она не мешала строить.

Терра, не в силах сдержаться, разрыдалась, но её голос прозвучал ясно.

– И я отдам свой самый смешной смех! Тот, что заставляет эхо смеяться вместе со мной! Только останьтесь!

Лекарь замер.

Он смотрел на детей, и слёзы наконец потекли по его лицу. Он видел перед собой не просто детей – он видел будущее, которое они должны будут строить. Его жертва была актом любви, которая даст им шанс жить.

– Вы не можете отдать это, – голос сорвался, стал тихим и хриплым. – Вы предлагаете пламени не игрушки. Вы предлагаете кусочки самих себя. Те, что не вырастут снова.

Элисетра обняла его, её шёпот был полон нежности и силы.

– Они правы, Лекарь. Мы не можем отдать всё. Мы должны оставить что-то для них. Для будущего.

Лекарь замолчал.

Взгляд блуждал по любимым лицам, впитывая каждый след страха, боли, любви и надежды. Он повернулся к пламени, рука сама потянулась к огню. Пламя встрепенулось, словно почуяв его решение.

И в этот миг Лира рванулась вперёд и схватила его руки.

– Я прошу, подожди до утра! – её голос звучал как молитва и как приказ одновременно.

Рух и Терра сидели в своей комнате. Не спали – просто сидели на полу, прижавшись друг к другу спинами, будто это могло удержать рушащийся мир.

В углу, у двери, молча сидела Лира. Не смотрела на них, не говорила ничего – просто была рядом. Прислонившись головой к стене, она смотрела в одну точку перед собой, иногда её пальцы вздрагивали.