Тишина между двумя ударами сердца

– Я могу! – крикнула она, когда искра коснулась ладони. – Видишь, папа? Я поймала!

Лекарь улыбнулся, но в глубине его глаз шевельнулась знакомая тень. Тень того, кто слишком долго носил броню из ответственности.

Он-то знал, что искра – это не дар, а лишь частица случайности.

Но Терра верила, что прикоснулась к чуду.

И в её мире это было важнее правды.

– Теперь попробуйте сами, – Лекарь отступил, давая им пространство. – Попросите огонь ответить вам. Не приказывайте. Попросите. Как просят друга.

Рух медленно протянул руку.

Его пальцы слегка дрожали, но взгляд был твёрд – не от решимости, а от готовности слушать. Он вслушивался в тишину между треском поленьев.

Огонь молчал – горел ровно, как страж, что не откроет врата, пока не услышит нужный голос.

Терра, не в силах ждать, подбежала и потянула брата за рукав.

– Давай вместе! – в её голосе звучала несокрушимая вера, рождённая не в словах, а в тысячах мелких моментов. В обнимках после кошмаров, в малине под подушкой, в тишине, когда они просто сидели рядом, не говоря ни слова. – Мы же близнецы! Вместе мы можем всё!

Она взяла его руку в свою и уверенно поднесла сомкнутые ладони к самому жару.

Не для власти.

Не для демонстрации.

Просто – вместе.

И случилось необъяснимое. Пламя не вспыхнуло ярче и не погасло.

Оно… замерло.

Всего на миг.

Стихия затаила дыхание, ощутив не силу – согласие.

Согласие быть рядом, а не владеть.

Лекарь застыл. Ледяная волна пробежала по спине – не страх, а признание. Это была не магия. Связь. Тихая. Без заклинаний.

– Нет, – выдохнул он с облегчением, от которого сжалось сердце. – Они… Они… просто…

Поздней ночью Лекарь стоял на стене Храма, вглядываясь в звёзды, будто ища в них ответа, которого не было в древних свитках.

В тишине, где раньше отзывался гул его собственной силы, теперь зияла пустота.

Он сжал кулаки. Всю жизнь он был мечом и щитом Храма, его несокрушимой волей. Он учил Руха и Терру быть сильными, быть настороже. А теперь им предстоял путь, на котором его опыт был бесполезен, его сила – ничтожна.

Горечь… Он, вечный воин, теперь должен был научиться самому трудному – бездействовать. Позволить им идти туда, куда он не может последовать, и принять, что их раны он больше не сможет исцелить. И это оказалось страшнее любого поединка с Тьмой.

Звёзды светили, как и прежде, будто ничего и не произошло.

Но Лекарь понимал – всё изменилось.

Он стал свидетелем начала чего-то гораздо большего, чем магия. Он увидел рождение силы, которой не было в древних письменах.

––

Элисетра развернула перед детьми ветхий свиток.

Кожа была шершавой от времени, а руны на ней казались не начертанными, а проступившими изнутри – словно прожилки на старом листе.

Она не собиралась учить их заклинаниям. Она хотела посеять в них понимание – не как знание, а как дыхание.

– Свет – это не только радость, – сказала она, и её взгляд скользнул по оживлённому лицу Терры, по её растрёпанным волосам, по искоркам в глазах, что никогда не гасли даже в самой глубокой тени. – Это и боль не успевшего привыкнуть к темноте, и страх перед грозой, и надежда, что за тучами всё равно выглянет солнце.

Она перевела взгляд на Руха, неподвижного и тихого, будто вырезанного из того же дерева, что и свиток.

– А Тьма – это не только страх. Это и покой ночного леса, и тишина, в которой рождаются самые честные мысли, и память, которую хранят самые старые камни.

Терра слушала, разинув рот. Её глаза блестели от увлечения, но в них не было ещё понимания – лишь любопытство.

Для неё Свет – это запах свежего хлеба, который она таскала со стола, думая, что мать не видит, и гулкий смех, от которого даже Храм смеялся эхом.

А Тьма – это то, как Рух кладёт руку на её плечо в кошмарах: не слово, не заклинание – просто «я здесь».

Она не видела в них всей глубины, всей сложности.

Не по глупости – а потому, что ещё не пережила их.

Рух сидел неподвижно, но его глаза были не сфокусированы на стене, а блуждали по узору теней, словно читали невидимый текст.

Он не моргал.

Иногда его взгляд резко дёргался, ловя изменение, невидимое для других. Ладони на коленях лежали расслабленно, но указательный палец правой руки едва заметно постукивал – раз, два, пауза, три. Свой ритм. Ритм того, что он видел. Будто пытался уловить смысл в их немом танце – не как зритель, а как участник.

– Попробуйте, – тихо сказала Элисетра, раскрывая ладони, как бы предлагая им что-то незримое. – Не зовите силой. Пригласите их. Легко, как приглашают друга в игру.

Терра с энтузиазмом закрыла глаза, нахмурив лоб от усилия.

– Иди, Свет! – прошептала она. – Поиграем!

Но ничего не произошло.

Комнату по-прежнему освещали обычные свечи.

Свет просто был – спокойный, безмолвный, не откликаясь на её зов.

Рух не шептал и не звал. Он поднял руку и провёл пальцем по воздуху, повторяя изгиб тени от ветки – не как копию, а как воспоминание. И тогда пляска теней на стене замедлилась.

Одна из них, похожая на птицу с расправленными крыльями, замерла в полёте – словно вспомнила на миг, что когда-то была чем-то большим, чем тень.

Элисетра затаила дыхание. В груди сжалось – не от страха, а от узнавания.

Это была не магия в её понимании – не вспышка, не приказ, не жертва.

Это была тихая, интуитивная близость. Глубинное чувствование мира, которому не нужны слова, жесты или даже намерение.

Миру достаточно было – присутствия.

– Нет, – выдохнула она с облегчением, от которого стало пусто внутри. – Они не маги. Они просто… дети.

В тот же миг тень-птица рванулась вперёд, и танец на стене возобновился, как ни в чём не бывало.

Но Элисетра знала.

Что-то важное произошло, тихий щелчок – будто ключ повернулся в скважине, ведущей к их истинной сути. Не дверь открылась – а дом узнал своих.

––

Лира стояла перед детьми, сжимая в ладонях посох отца.

Дерево, обычно холодное и спокойное для чужих, в её руках было тёплым и живым – как рука близкого человека.

Едва уловимое свечение пульсировало под её пальцами, и руны на древке отзывались тихим гулом – ровным, как собственное сердцебиение. Это было продолжение её воли. Её памяти.

– Посох – не палка с рунами, – сказала она, и свет чуть усилился, окрашивая её лицо в мягкие отсветы янтаря и пепла. – Это часть Храма. Как эти стены. Как равновесие. Как дыхание, что связывает всё живое.

Терра тут же подскочила к ней, ухватившись за край платья.

– Хочу! Хочу! Дай! Дай мне попробовать! – прыгала она, глаза горели азартом, прикованные к мерцающему дереву. – Я сильная, я смогу!

Лира улыбнулась, но в уголках её глаз затаилась тревожная тень – «нужно попробовать всё», надежда, слишком хрупкая, чтобы назвать её вслух. Глубоко внутри она всё ещё надеялась: а вдруг? Вдруг древесина отзовётся и на них?

Рух сидел, прислонившись к стене, и следил за игрой теней на камнях – не за их формой, а за ритмом, за тем, как они дышат вместе с дыханием Храма. Его не интересовал светящийся посох. Ему было куда важнее понять, о чём шепчутся тёмные пятна на стене – не на языке рун, а на языке молчания.

– Попробуйте, – тихо предложила Лира, опуская посох. – Не хватайте. Просто… прикоснитесь. Как к спящему.

Терра, не раздумывая, протянула руку и коснулась древка.

В тот же миг свечение погасло.

Резко, будто захлопнулась дверь между мирами.

Тёплое дерево в руках Лиры стало обычным, холодным и безжизненным.

Терра отдернула руку – и тишина в зале стала гуще.

Лира не сказала ни слова. Только ждала.

И тогда – не вспышка, не звук – просто лёгкое дрожание в ладони, как отклик на взгляд, брошенный мальчиком в тень.

Это было не магией.

Это просто было.

Лёгкая дрожь – отклик на беззвучный зов в тишину. Не сила, а связь.

Лира замерла, и воздух перехватило в груди – перед ней открылось иное.

– Нет, – выдохнула она, и в голосе прозвучало не разочарование, а странное, горькое облегчение – как у человека, который готовился к бою, а ему протянули руку. – Они не маги… просто… дети.

Терра молчала. Она смотрела на свои пустые ладони, потом на брата.

– Рух, – шепнула она одними губами. – А чего они от нас хотят?

Рух не ответил. Только повёл плечом – мол, откуда мне знать.

– Нам же и так хорошо, – сказала Терра уже громче, но так, чтобы услышал только он. – Зачем им всё это?

Рух посмотрел на неё. В его глазах, всегда немного отсутствующих, вдруг мелькнуло что-то тёплое. Он мотнул головой в сторону стены, где тени снова плясали свой бесконечный танец.

– Они думают, мы должны стать кем-то другим, – сказал он тихо. – А мы уже есть.

Терра кивнула. И улыбнулась – той улыбкой, которая появляется, когда понимаешь: ты не один.

Дрожь утихла. Свечение не вернулось.

В тишине мысль оформилась сама собой: магия хочет владеть. Их дар – чувствовать.

Посох снова был просто тяжёлым куском дерева в её руках.

Но что-то изменилось.

Не в посохе.

В сути вещей.

2.

Вечер опустился на Храм Равновесия Тьмы и Света.

Жертвенное пламя, этот вечный страж, горело ровно и беззвучно – без вздохов, без шёпота. Казалось, оно исчерпало свою волю и теперь лишь наблюдало усталым свидетелем, для которого битва кончилась, но дозор длился вечно.

У его безмолвного света стояли трое.

Отблески пламени выхватывали с их лиц не гнев и не решимость, а глухую, выстраданную усталость. Усталость от месяцев попыток растолковать немое.

В углу зала, почти сливаясь с тенями, лежал Азгар. Его прищуренные золотые глаза скользили по троим взрослым.

Он наблюдал, не вмешиваясь, как и положено существу, видевшему смену эпох.

Он знал, они должны пройти через это разочарование сами.

Потому что новое равновесие не принимают – его рождают.

Первым нарушил тишину Лекарь.

Голос прозвучал тихо и опустошённо.

– Мы ждали вспышки. А она родилась… в тишине.

Он не назвал их магами.

Не назвал их слабыми.

Он просто отпустил.

Элисетра вздохнула, проводя пальцами по шершавой поверхности стены, где светились древние руны – не ярко, а тускло, будто и они устали от ожидания.

– Хорошо? – в её голосе слышалась усталая тревога. – Они не могут управлять светом посоха. Не могут вызвать даже искру. Что это значит для Храма? Для Равновесия?

Лира, до этого молча смотревшая на Азгара, словно ища поддержки, встретилась взглядом с матерью.

– Их путь – не наш, – отсекла она. – Они не будут магами. Не будут хранителями в нашем понимании. Они будут… целителями.

Лекарь с недоумением посмотрел на дочь.

– Целителями? Без магии? Как?

– Да. Без магии, – сказала Лира. Твёрдо, без горечи. – Обычные люди живут этим умением. Они лечат не заклинаниями, а знаниями. Терпением. Состраданием. И иногда – просто тем, что остаются рядом, когда все остальные отворачиваются.

Элисетра покачала головой, её взгляд был задумчивым и печальным.

– Но Храм требует силы. Он не терпит слабости. Стену света против тьмы не построишь отваром из трав.

– Они не слабы! – в голосе Лиры прорезалась обида за брата и сестру. – Они просто другие. Их сила – не в том, чтобы шептать заклинания и метать молнии посохом, а в выборе. В желании помочь, даже когда ты бессилен что-либо изменить магией.

И тогда из глубины зала донёсся голос Азгара.

Низкий, как отдалённый гром, он дрожал в воздухе, заставляя камни отзываться тихим эхом.

– Она права. Вы всегда видели лишь два пути: озаряющий свет и поглощающую тьму. Но вы слепы к самой основе. – Его голос затих, и в возникшей паузе тишина обрела вес и плотность. – Есть третья сила. Древнее вас обоих. Тишина, что была до первого луча и первой тени. И именно её упрямством жизнь пробивается сквозь камень. Не вопреки миру, а вместе с ним – и со всем, что в нём есть.

Лекарь перевёл взгляд с дракона на Лиру, и в его глазах что-то переменилось. Ушло сопротивление, уступив место тяжёлому, но принятому решению.

– Значит… так и сделаем? – тихий голос был почти беззвучным. – Учить их лекарскому делу? По-настоящему? Без магии?

– Да, – уверенно подтвердила Лира. – Мы покажем им, как собирать и сушить травы, как читать знаки болезни на лице и на руках, как слушать не только слова, но и тишину между ними. Как быть опорой, когда нет надежды.

– А если… – Элисетра запнулась, и её шёпот прозвучал особенно уязвимо, – если один из них заболеет? Что тогда?

Взгляд её был ледяным и негнущимся.

– Тогда мы сделаем всё, что в силах смертных. Без магии. Без чудес. Только с нашими знаниями, нашими руками и нашей любовью.

Азгар медленно кивнул огромной головой. Его тень колыхнулась по стенам, на миг приняв очертания древнего дерева.

– Это и есть истинное равновесие, – проскрипел он. – Не вспышка. Не победа. А тишина – в ней рождается всё живое. Вы учили их громко звать силу. А они научились – слушать. И этого достаточно. Даже для Храма.

Пламя в очаге горело ровно, и в этом свете лица взрослых казались одновременно уставшими и обретшими новую, непривычную надежду – не как вспышка, а как первый росток после пожара.

Элисетра не спала. Лекарь ушёл на стену, и она осталась одна – если не считать ровного дыхания детей за стеной и тяжёлого, размеренного вдоха Азгара где-то в глубине Храма.

Она лежала на спине, глядя в потолок, и думала. Мысли приходили не словами – тенями, образами, обрывками:

Жрица в белом. Смех. Чьи-то руки, тянущиеся к ней за исцелением.

Потом – тьма. Холод. Вечность, в которой не за что зацепиться.

А теперь – вот это. Стены, которые когда-то были клеткой, стали домом.

Дети, которых она боялась родить.

Муж, который сейчас не рядом, а где-то там, на стене, вглядываясь вдаль.

Она повернула голову к пустому месту рядом. Там ещё хранилось тепло – слабое, почти незаметное. Она придвинулась ближе, вдохнула запах, который остался на подушке.

Странно, – подумала она. – Я была тьмой долгую жизнь. А теперь темнота – это просто ночь. И в ней можно дышать.

Она закрыла глаза. Завтра будет новый день.

Новые люди, которые придут за помощью.

Новые страхи, которые придётся прятать.

Но сейчас – сейчас можно было просто лежать и слушать, как дышит Храм.

Как дышит она сама.

Как дышит он – там, на стене, под звёздами.

Мы справимся, – подумала она, засыпая. – Мы всегда справлялись.

––

Утро в Храме начиналось не со света, а со звуков:

тихого звона капель из колодца,

шёпота листьев за витражами,

едва слышного дыхания камня под ногами – того, что помнил, как рождались и гасли миры.

В этот предрассветный час, когда тени были длинными и честными, трое взрослых и двое детей собрались в маленькой комнатке у кухни.

Место, где когда-то бушевала «мучная война», стало их первой лечебницей – не святилищем, а домом, где боль встречает внимание, а не страх.

Воздух стал плотным – от резкого духа настоек, горькой полыни и пыльного дыхания засушенных листьев.

На грубом деревянном столе лежало сокровище – пучки сушёных трав, свежие листья, корешки, твёрдые и узловатые, грибы, что пахли дождём и подземельем.

– Сегодня мы не будем учиться магии, – сказала Лира. Тихий голос заполнил комнату, как дым целебного костра. – Будем учиться видеть. Видеть болезнь, а не просто бороться с ней. Понимать, что именно болит и почему – только тогда вы поймёте, чем и как лечить.

Терра, сидевшая на краешке стула, вся подобралась, как пружина.

– Я уже знаю! – выпалила она. Глаза горели нетерпением. – Если болит голова – надо приложить что-то холодное! Если живот – заварить чай!

Лира мягко положила руку на её плечо, усаживая обратно.

– А если голова болит от усталости? А если от голода? Или от страха, который сидит глубоко внутри? Холод не поможет. Сначала – вопрос «почему?». Потом – ответ «что делать?». Болезнь – это язык. Надо научиться его слушать.

Рух не участвовал в разговоре.

Он сидел в углу на полу, поджав ноги, и внимательно разглядывал пучок шалфея. Он изучал не растение, а его судьбу: форму листа, испещрённую прожилками, как карту забытых дорог; цвет, переходящий от серебра к зелени – будто лист помнил, каким был под дождём и солнцем.

– Что ты видишь, Рух? – тихо спросила Элисетра, присев рядом.

– Он не просто пахнет, – ответил мальчик, не отрывая взгляда. – Он помнит землю, в которой рос, и руки, что его сорвали. Он знает, от какой боли может помочь.

Элисетра замерла. Это были не детские догадки, а точное, пугающее своей простотой наблюдение – не диагноз, а сочувствие.

– Ты прав, – сказала она, и в её голосе прозвучало уважение. – Каждая травинка – это история. Чтобы исцелить человека, нужно сначала прочитать историю его болезни.

Лекарь, до этого молча наблюдавший у окна, подошёл к столу. Взял в руки веточку розмарина.

– Розмарин, – сказал он. Голос был тихим, но в комнате воцарилась такая тишина, что слышно было дыхание. – Он бодрит ум, помогает памяти. Но если дать его тому, чьё сердце и без того бьётся как сумасшедшее, мы сделаем только хуже. – Посмотрел на Терру, а потом на Руха. – Главная болезнь – незнание. Ошибка в недуге страшнее яда.

Терра нахмурилась, переваривая информацию.

– Но как не ошибиться? – спросила она, и в её голосе прозвучала не уверенность, а жажда знания.

– Слушай, – просто ответил Лекарь. – Не ушами. Всем существом. Сердцем. Тело больного всегда шепчет, где таится беда. Надо лишь понять его язык.

Он протянул Терре пестик и указал на ступку с мятой.

– Попробуй. Но не дави с силой. Прислушайся к хрусту. Понюхай, как меняется аромат. Это первый шаг – услышать растение.

Терра взяла пестик. Первые движения были резкими – листья разлетелись. Вторые, робкие, почти не касались дна.

– Ты боишься его сломать, – заметила Лира. – Но иногда чтобы исцелить, нужно пройти через боль. Главное – знать, для чего ты это делаешь.

Терра глубоко вздохнула и снова начала толочь.

Медленно, вдумчиво. И по её лицу разлилось понимание – она не просто давила листья, она высвобождала их силу, не вырывая, а приглашая.

В это время Рух молча подошёл к столу, взял соцветие ромашки и принялся аккуратно, с хирургической точностью, отделять лепестки от стебля.

– Этот – для тревоги, – тихо проговорил он. – А этот… он для старой боли, которая ноет по ночам. Их нельзя смешивать. Они для разного.

Лира, Элисетра и Лекарь переглянулись. В их взгляде была не просто надежда, а глубочайшее облегчение. Да, их дети не поднимут защитный купол. Но они видят то, что не видно глазу. Суть недуга – не как врага, а как крик о помощи.

– Ты прав, Рух, – сказала Элисетра. – Ты чувствуешь её причину. Но сможешь ли выдержать, когда эта боль станет твоим грузом?

Рух поднял на неё свои бездонные глаза, и в них снова вспыхнул вечный вопрос. «Почему я здесь?»

– Боль – это одинокий язык, – продолжила Элисетра. – Иногда лекарство – это не трава, а просто понимание, что ты не один. Твоё присутствие может быть сильнее любого зелья.

– Я буду рядом! – воскликнула Терра, сжимая кулачки. – Я буду держать за руку и рассказывать истории!

– И это будет твоей главной силой, – Лекарь с улыбкой обвёл их обоих тёплым взглядом. – Но всегда помните – вы не боги. Вы не сможете спасти всех. Ваша задача – не победить смерть, а облегчить путь. И иногда величайшее исцеление – это просто проводить человека до конца… чтобы он не боялся.

Терра обняла Руха. На этот раз он не замер и не отстранился – а обнял в ответ, уткнувшись лицом в её плечо.

– Мы справимся, – прошептала она. – Вместе.

– Вместе, – откликнулся Рух, и в этом слове была не детская бравада, а тихая уверенность – та, что рождается не из силы, а из связи.

А высоко над ними, на вершине стены Храма, Азгар, чувствуя дрожь этого нового согласия, медленно прикрыл глаза.

Из его ноздрей вырвалось лёгкое облачко дыма, пахнущее веками и умиротворением.

– Они нашли свой путь, – проскрипел он так тихо, что услышали лишь древние камни. – Они будут лечить не магией, а знанием. И, возможно, это и есть настоящее исцеление.

––

Воздух был напоён запахами – сушёной полыни, старого дерева, тёплого воска на свечах.

В нём плавали тихие, деловые звуки. Скрип пестика в ступке, шелест перебираемых листьев, мерный голос Лекаря, объяснявшего детям свойства коры ивняка – не как лекарства, а как языка, на котором дерево говорит с болью.

Тишину разорвал скрип тяжёлой двери.

На пороге стоял мужчина, сгорбленный, будто невидимая тяжесть давила ему на плечи. Лицо его было землистым от пыли и усталости. Он почти втолкнул перед собой маленькую девочку.

– Топором, – выдохнул он хрипло, и это одно слово прозвучало как приговор.

В его глазах читалась не просьба, а отчаяние и немой укор самому себе – не за неосторожность, а за то, что он позволил миру коснуться ребёнка.

Девочка, лет восьми, сжалась в комок. Она не плакала, лишь тихо поскуливала, прижимая к груди окровавленную тряпку, в которую была завёрнута её правая рука. Ткань уже успела пропитаться и почернеть – не от грязи, а от времени, что утекало вместе с кровью.

Лира, стоявшая у стола с инструментами, сделала шаг вперёд – движениями спокойными и выверенными, но Лекарь и Элисетра, обмениваясь мгновенным взглядом, увидели в них ту же напряжённую готовность, что и перед боем.

– Спокойно, – тихо сказала она, обращаясь больше к отцу, чем к ребёнку. – Всё будет хорошо.

Мягко, но уверенно взяла девочку за плечо и подвела к грубому деревянному столу, застеленному белой тканью – не новой, но выстиранной до прозрачности.

Лира сама меняла её перед каждым пациентом. Потому что даже боль заслуживает быть принятой в чистоте.

– Рух, Терра, – голос Элисетры прозвучал негромко, но со стальной ноткой, что заставляла слушать. – Всё, что мы учили. Теперь это не игра.

Терра, секунду назад перебиравшая пучки ромашки, застыла. Взгляд прилип к тёмному пятну на тряпке. Она видела кровь и раньше – содранные коленки, порезы от травинок. Но эта тихая, упрямая краснота, сочившаяся из-под грязной ткани, была другой.

Она пахла страхом.

Пальцы девочки непроизвольно сжались, и она спрятала их в складках своего платья.

Рух не шелохнулся на табуретке в углу, но его обычная отрешённость куда-то испарилась. Широко раскрытые глаза были прикованы не к ране, а к лицу девочки.

Он «читал» его, как когда-то читал тени на стене – не как картину, а как историю, написанную дрожащей рукой. Он видел не боль, а всё, что произошло – испуг от внезапного свиста топора, оглушительную тишину после удара, леденящий ужас при виде крови, хлынувшей неожиданно, как вода из прорванной плотины.

– Он… очень испугался, – тихо прошептал Рух, глядя на отца. – Топор выскользнул. Он не хотел.

Мужчина вздрогнул и уставился на мальчика с немым изумлением, будто тот прочёл его самые потаённые мысли – не как вор, а как свидетель.

Лира в это время бережно, миллиметр за миллиметром, начала разматывать окровавленную тряпку. Когда последний слой отделился от раны, в комнате повисло тяжёлое молчание.

Порез делил ладонь пополам. Глубокий. Зияющий. И в центре – белые косточки. Обнажённые. Будто плоть отшатнулась от увиденного.

– Кость, – без эмоций констатировал Лекарь, уже стоя рядом с дочерью. Опытный взгляд оценил повреждение. – Сухожилия задеты. Нужно чистить и сшивать.

Элисетра быстро разожгла спиртовку и принялась раскладывать на чистом лоскуте инструменты.

Узкий, острый как игла кинжал, щипцы, изогнутую хирургическую иглу.

Металл холодно блеснул в тусклом свете – не угрозой, а как обещанием точности.

– Терра, – Лекарь повернулся к дочери. Голос был твёрдым, как камень. – Подай мне туго скрученные бинты. И не смотри на рану, смотри на мои руки.

Терра заморгала, ватными ногами сделала шаг, потом ещё один. Потянулась к стерильным бинтам, но пальцы дрожали так, что она едва не уронила свёрток.

– Рух, – Элисетра мягко, но настойчиво привлекла внимание мальчика. – Возьми вот этот таз с настоем календулы. Когда я скажу, ты будешь лить тонкой струйкой на ладонь. Понимаешь? Тонкой струйкой. Чтобы смыть грязь.

Рух медленно кивнул. Его лицо было бледным, но сосредоточенным. Он взял медный таз обеими руками, чтобы скрыть дрожь.

Началось.

Лекарь быстрыми, точными движениями очищал края раны. Девочка вскрикнула, и отец, стоявший у стены, сжал кулаки так, что костяшки побелели – не от ярости, а от беспомощности, которую он не мог выразить иначе.

– Держи её, – коротко бросил Лекарь Лире.

Лира прижала девочку к себе, закрывая ей глаза ладонью и шепча что-то успокаивающее на ухо. Но собственное сердце бешено колотилось – не от страха, от ответственности. В её руках – не только тело, но и доверие.