Счастье моё

Светлана Сурикова

Счастье моё. Сборник рассказов

© С. Сурикова, текст, 2026

© Издательство «Четыре», 2026

Когда сердце ещё помнило дорогу

(О книге, которая возвращает к себе настоящему)

Рассказы сборника «Счастье моё» звучат тихо и честно. В них нет громких заявлений и готовых ответов. Всё начинается с простых деталей: запах дождя во дворе, скрип двери, тёплая батарея в подъезде, холод стеклянных бусин на шее. А потом приходит узнавание – будто вспоминаешь то, что давно было прожито, но со временем оказалось забыто.

Каждая история – как возвращение в детство. Мир здесь показан детским взглядом – прямым и открытым. Без оправданий и объяснений. Поэтому рассказы так откликаются взрослым: в них узнаётся не возраст, а состояние, когда чувства проживаются полностью и по-настоящему.

Герои сталкиваются со страхом, виной, утратой, неловкой радостью – с тем, о чём редко говорят вслух. Автор не поучает и не подсказывает выводов. Читателю доверяют самому прожить эти истории. И в этом чувствуется уважение.

Эта книга для тех, кто вырос, но всё ещё помнит, как остро чувствуется несправедливость и как важно, чтобы тебя заметили. Она мягко напоминает: дорога к себе никуда не исчезла – нужно лишь остановиться и прислушаться.

Читая, ловишь себя на тихом внутреннем отклике. И книга становится не просто сборником рассказов, а разговором, который давно хотелось начать.

Наталья Каверина,

литературный редактор

издательства «Четыре»

Счастье моё

Стеклянно-бетонный город-монстр нападает со всех сторон.

Безликий и страшный, он давит, сжимает, уничтожает, вынуждает бежать.

Бежать туда, где родился и вырос: во двор-колодец с раскрытым окном на первом этаже, в квартиру с трёхметровыми потолками, добротной послевоенной мебелью, книжными полками и старым механическим патефоном на низком, широком подоконнике.

– Сколько же ты видел на своём веку, Патефон Патефоныч, радости и печали, сколько ссор и конфликтов сумел погасить…

Рядом потемневшая от времени приоткрытая картонная коробка – в ней стопка грампластинок в пожелтевших, с потёртыми краями конвертах.

Я вынимаю верхнюю – самую заезженную – старое, довоенное, любимое родителями танго.

Шестьдесят лет вместе… Живут ли столько?

От телефонного звонка я вздрагиваю, роняю пластинку на пол: стойкая, не впервой.

– Доча, я сотовый потеряла, а скоро будет звонить папа, мне соседка по палате свой дала, тебе сообщить. – Мамин голос дрожит и вот-вот сорвётся на плач.

– Мам, так ты с него набери, и твой телефон отзовётся.

– Я номер забыла, а записку с цифрами, что ты написала, потеряла, хорошо, что твой вспомнила. Ты уж сама набери, а я услышу, где он. Я набираю номер маминого телефона, прислушиваюсь:

«Счастье моё я нашёл в нашей дружбе с тобой,Всё для тебя – и любовь, и мечты.Счастье моё – это радость цветенья весной,Всё это ты, моя любимая, всё ты».

– Ой, это папа звонит, – слышу я мамин голос, – а телефон под подушкой прячется.

Папы не стало месяц назад. «Уходя», он успокаивал маму, обещал звонить «оттуда» и петь их любимое танго. А она поверила и стала ждать. С мобильником в руках она кружила по комнатам, натыкалась на стены и ждала, ждала, ждала…

Я, не выдержав этой пытки, поставила ей на телефон рингтон с их любимым танго. Теперь утром и вечером, когда я звонила, она оживала, думая, что это папа, без умолку что-то говорила в трубку, спрашивала, отвечала, улыбалась, сердилась, прощалась до утра или до вечера и опять ждала. Частенько молча кивала в трубку или рассказывала о том, что произошло за день, и всё время просила дождаться её – обещала поторопиться.

Потом обмороки, сердце, больница.

– Доча, придёшь навестить, позвони – я тебя встречу.

Остановившись перед палатой, я набираю мамин номер:

«Счастье моё – это радость цветенья весной,Всё это ты, моя любимая, всё ты»

– доносится из-за двери.

В палате пусто, на металлической сетке кровати свёрнутый рулоном матрас, на прикроватной тумбочке играющий мелодию телефон, под ним записка: «Я ухожу к папе, скоро мы опять будем слушать наше танго вместе… Я буду звонить тебе, доча…»

В доме родителей я подхожу к патефону, ставлю пластинку, с обеих сторон которой нанесены непрерывные канавки в виде спирали, кручу ручку пружинного двигателя. Диск раскручивается по часовой стрелке, игла бежит по изношенной дорожке от края к центру, вибрирует, передаёт движение мембране, раздаётся шипение, и волшебный голос – чистый и глубокий, словно ручей, – льётся с пластинки:

«Счастье моё, посмотри – наша юность цветёт,Сколько любви и веселья вокруг.Радость моя, это молодость песни поёт,Мы с тобой неразлучны вдвоём, мой цветок, мой друг».

Я возвращаюсь в свой холодный многоэтажный город, но сердце оставляю здесь – в тёплом родительском доме.

И я устанавливаю себе этот рингтон.

Тюбетейка с хвостиком

– А потом наступит темнота…

Темнота – это когда умирает свет и образуется пустота, в которой тебя нет.

Именно это страшит меня больше всего.

Я знаю, что это случится осенью.

Осень…

Какая она?

Злая, наверное…

Внешне я совсем не похож на своего прародителя – могучего, рукастого великана. По сравнению с ним, я – заморыш. Да ещё эта смешная тюбетейка с хвостиком, которая напрочь срослась со мной.

Я ещё очень юн, и мне любопытно узнавать жизнь.

Весной на ветках дуба пел соловей.

Ах, как давно это было.

А недавно я подружился с его птенцами – смешными, прожорливыми комочками. Скоро они оперятся и улетят.

Я знаю, что перед пугающим мраком меня тоже ожидает полёт. Это очень страшит и одновременно волнует.

Быть может, ради этого полёта я и живу?

Это тоже должно случиться осенью.

Осень…

Какая она?

Для меня – загадочная.

Ожидание полёта волнительно.

Скоро… совсем скоро…

Достаточно нескольким каплям дождя попасть на мою незамысловатую шапочку, или одно неловкое движение ветра – и тогда…

– А-а-а-а… Ветер, незаметно подкравшись, похитил мою тюбетейку.

А я???

Я – лечу-у-у… И этот полёт – длиною в вечность…

Или всё-таки – миг?

Мягкое приземление, уютное тепло земли и тишина.

Где-то вверху, нашёптывая мне колыбельную, шелестит листвой моего отца ветер, а сорванные им листья, словно ватным одеялом, укутывают меня от невзгод.

Волны сна нежно укачивают меня… мягкая истома… хочется спать… всё медленнее и медленнее проносятся знакомые образы сбивающихся в стаю птиц.

Время замедляется и застывает.

А руки-ветви родителя в последний раз убаюкивающе опускаются ко мне, но с новым порывом ветра опять устремляются в бесконечность.

А потом наступает темнота. Но она уже не пугает меня, как прежде.

В проблесках ещё мерцающего света я вижу себя плечистым дубом и, засыпая, успеваю попрощаться с собой прежним – смешным, в тюбетейке с хвостиком, наивным, маленьким жёлудем.

Осень…

Теперь я знаю, что ты – волшебница!

Патамушта

В школу Вовка прибегал самым первым, переступал с ноги на ногу в тонких резиновых кедах, тёр ладошками замёрзшие уши, ждал, пока школьная уборщица баб-Маша открывала входную дверь, и бежал к горячей чугунной батарее. Опускался на колени, прижимался щекой к рифлёной поверхности и согревал руки, которые не знали варежек.

Потом мальчик мчался на второй этаж. Перескакивал через ступени, нырял в класс, садился за дальнюю парту возле окна, доставал из потрёпанного портфеля библиотечную книгу и погружался в мир приключений. Вместе с изворотливым Томом и простодушным Гекльберри Вовка успевал до начала урока покрасить забор тётушке Полли и прополоть сорняки на грядках с морковью.

Учителя относились к Вовке по-разному: одни жалели, другие недолюбливали. Школы для УО – умственно отсталых, – конечно же, имелись, а это клеймо за Вовкой закрепили сразу. По арифметике мальчика хвалили, но вот в устных предметах «достучаться» до него было невозможно. Словно по длинному коридору, ребёнок уходил внутрь себя и наглухо захлопывал за собой дверцу. «Глухо, как в танке», – говорили учителя и качали головой. Районные комиссии разводили руками и мучения с Вовкой оставляли на плечах школьных учителей.

В школе Вовке нравилась столовая, где мальчика бесплатно кормили обедом. Каждую неделю учительница выдавала талончики на питание, которые Вовка прятал дома на крышке старого шкафа. Там же лежали и другие богатства – старый оловянный солдатик, ржавый перочинный нож и разбитый компас без стрелки.

Школьная повариха выделяла Вовку: супа наливала щедро, через край, а если в кастрюле что-то оставалось, давала добавку. Вовка ел впрок, но через пару часов опять испытывал чувство голода. Ещё в столовой ребёнок запасался хлебом, большие ломти которого лежали в углу на подносе возле раздачи. Этим хлебом Вовка ужинал, если только родители не находили припасы первыми.

В субботу дети учились, и только в воскресенье, которого так ждали одноклассники – но не Вовка, – школа закрывалась на выходной. В этот день мальчик тоже питался школьными припасами.

Ещё ребёнок мечтал о бабушке. В мыслях Вовка ехал на длинной зелёной электричке в глухую деревню, а сухонькая старушка с морщинами на старческом лице, улыбчивая и добрая, ждала внука на платформе. В мечтах мальчик организовал в деревне отряд, как у Тимура, помогал слабым и больным, любил и заботился о бабуле, которой у него сроду не было.

Мальчик знал, что мамка с батей из одного детского дома. Мамку нашли на вокзале – малышку «забыли» на скамейке в байковом одеяле, а батю отобрали у цыган, что ходили по электричкам и просили милостыню.

Временами, когда родители принимались воспитывать сына, то рассказывали, что лично их выбросили на помойку, как заплесневелую горбушку чёрного хлеба, и потому Вовка должен им в ноги кланяться и радоваться, что с ним не поступили так же. Вовка радовался, но в трудные минуты жизни мысленно прижимался к бабуле и делился с ней горестями да печалями.

Уроки Вовка делал в подъезде, потому что в квартире всегда были гости. Между вторым и третьим этажами под широким подоконником проходила жаркая батарея, и мальчику было там тепло. С подоконника просматривался двор с детской площадкой, песочницей и качелями для малышни, длинным деревянным столом для доминошников и двумя скамейками на шатких столбиках. Ещё из окна он успевал увидеть, как приезжали органы опеки, и быстро прятался.

По лестнице вверх и вниз сновали соседи. Тихого спокойного Вовку они привечали, а родителей ругали и воспитывали. Вовке в такие минуты было стыдно. Иногда соседи угощали мальчика – кто пирожком, кто конфетой, а однажды бородач с четвёртого этажа положил на подоконник дивный фрукт – банан в чёрной и скользкой кожуре. Вовка обрадовался, хотя фрукт ему не понравился.

Раз в году школа выдавала малоимущим семьям талоны на школьную одежду, ботинки и бесплатные учебники. Вовка талоны прятал, а когда родители были трезвыми, доставал, и все вместе, за руку, семья шла в «Детский мир», чтобы купить плотные брючки мышиного цвета и такой же пиджак, в котором даже зимой можно было быстро-быстро добежать до школы. Вовка в такие дни ходил счастливым.

Одежду мама брала на вырост. Костюм смотрелся на худом длинном подростке нелепо, но из него Вовка вырастал уже к началу третьей четверти и опять выглядел несуразно, хотя на такие мелочи внимания никто не обращал.

На обратном пути семья заходила в закусочную, где Вовке покупали порцию серых, но любимых пельменей. Себе же родители брали вино и плавленый сыр. После первой рюмки мама плакала, вытирала рукавом застиранной кофты слёзы, жалела Вовку, ругала никчёмную жизнь и тут же за столом засыпала. Отец выпивал то, что оставалось в бутылке, вставал, с грохотом ронял стул и уходил, а Вовка тормошил маму:

– Ма, ну, ма… вставай, пойдём, здесь нельзя спать, ну, ма… – голос ребёнка срывался на плач. Затем сын перекидывал через худенькое плечо мамину руку и вёл домой.

Писал Вовка с ошибками, но не хуже других.

В конце учебного года задали сочинение на тему «Моя семья» и лучшие работы отправили в РОНО.

Вовка тоже написал:

«Маю симью называют праблемной патамушта радители алкаголики так все гаварят. Тока я их все равно люблю патамушта ани миня в детский дом ни сдали. там плохо. мамка с батей как водку выпют ругаются и дирутся и мне пападает тоже я в школу часта в синяках хажу и тада миня жирафом абзывают патамушта длиный и в пятнушках. но дома все равно хорошо. Мамку жалко патамушта папка бьет и водку пить заставляет а я ее защищаю как магу но я маленький а папка большой и сильный а када трезвый то добрый и умный. миня научил шапку из газеты делать, как у буденого и клюшку из деревяшки сделал тоже. и самокат абищал када деньги будут.

Ищё читать люблю а сижу на калыме и учителя на миня внимания ни абращают патамушта тупой и дибил я за дверью сам слышил как миня называют а при всех гаварят што асобеный. мне все равно пусть сибе называют как хочут а я проста заика но не тот который в лесу живет а патамушта говорю плохо. папка по галаве бьет сильно патамушта. все равно ево люблю. Вчера саседи вызвали апеку и миня хатели забрать но я спрятался. не отдавайте миня в детдом аставьте пажалуста мамичке патамушта с ней все равно лучше када она трезвая. Вова»

Вовкино сочинение в РОНО не послали.

В целом же жизнь удалась, считал Вовка, и радовался каждому дню.

Этюд Ботвинника

В нашем подъезде, прямо над нами, жил Вовка. Его семья считалась неблагополучной: родители пили, а когда денег на выпивку не хватало, отец вымещал зло на жене и сыне. Вовка часто приходил в школу с синяками.

– Алёш, меня тревожит твоё общение с этим мальчиком, – мама кивнула на потолок.

– Да, уж… – вздохнул отец. – Что из него выйдет? С такими-то родителями…

– А помочь ему можно, мам? – спросил я.

– Макаренко ты мой доморощенный. – Мама обняла меня за плечи. – Чем же ему помочь…

* * *

На десятилетие родители подарили мне шахматы. В складном деревянном коробе лежали изящные фигурки, покрытые лаком. Отец показал, как они ходят, разъяснил суть игры и вручил книгу с этюдами Ботвинника.

Чаще всего я разбирал упражнения во дворе на скамейке.

– Что за игра у тебя такая, научить можешь? – Я обернулся: за спиной стоял Вовка.

Я рассказал всё, что знал про шахматы, а потом мы играли до позднего вечера.

Утром он снова ждал меня на скамейке: его лицо и руки были в синяках и ссадинах. Всё лето мы с Вовкой сражались на равных.

– А у меня сегодня день рождения, – сказал Вовка, – только мне никогда ничего не дарят. Сегодня они опять напьются, – он вздохнул и кивнул в сторону своих окон, – и папка снова начнёт драться.

– Это тебе, – я протянул Вовке книгу с шахматными этюдами. – Можно играть без доски, в голове. И поздравляю тебя с днём рождения.

От неожиданности Вовка взмахнул рукой и сбил с переносья простенькие пластмассовые очки со сломанной, но аккуратно обмотанной синей изоляционной лентой дужкой. Шмыгнул носом, пугливо оглянулся на свои окна, и его влажные глаза с длинными густыми ресницами наполнились слезами. Он всхлипнул, словно собирался заплакать, наклонился, поднял с травы очки, протёр стёкла кончиком рубахи и дрожащей рукой водрузил их на нос. Со смущённой улыбкой на лице прошептал:

– Ёлки зелёные, – и спрятал книгу за пазуху.

Потом он ещё долго сидел на скамейке, с тоской смотрел на голые окна своей квартиры, ожидая, когда в них погаснет лампочка, словно голова змеи, свисающая с потолка на длинном тонком проводе.

Утром у нашего подъезда стояли машины: скорая и милицейская, а строгая тётка в тёмном костюме – мама назвала её соцработником – куда-то вела испуганного Вовку за руку. За плечами у него был тощий рюкзак, другой рукой он прижимал к груди книгу.

Папа сказал, что Вовкины родители отравились палёной водкой.

* * *

Я заканчивал школу, имел разряд по шахматам и участвовал в городских шахматных турнирах. На одном из соревнований с интересом наблюдал за сеансом одновременной игры. Долговязый парень в очках ходил вдоль столов с шахматными досками и быстро передвигал фигуры. Около одного он ненадолго задумался, аккуратно, за обе дужки, снял очки с круглыми стёклами. Прищурил близорукие глаза с пушистыми, как у барышни, ресницами, потёр рукой переносье, потом улыбнулся и сказал:

– Вот же ёлки зелёные.

Положил фигуру короля на бок, поблагодарил соперника за игру, пожал ему руку и перешёл к соседнему столику.

Я узнал Вовку, окликнул, подошёл к нему. Мы оба обрадовались встрече, обнялись и разговорились. Вовка рассказал мне о своей жизни:

– Знаешь, в тот день, когда я увидел тебя с шахматами, родители собирались «на дело» – винный ларёк грабить, а я должен был стоять на стрёме, но заигрался и опоздал. Отец тогда избил меня сильно. До сих пор его ненавижу. Меня в детдом определили. Там прозвали Маугли – старшие били часто, но я только рычал и кусался, а затем разговаривать перестал. Меня психиатру показывали, лечить пытались, потом рукой махнули и забыли. А я говорить ни с кем не хотел, так проще жить было. Да и какой спрос с немого?

Знаешь, я даже о самоубийстве тогда подумывал. Мне врач таблетки успокоительные давал, только я ухитрился их не глотать и накопил штук двадцать. Вот, думаю, проглочу их разом, засну, и никто горевать обо мне не будет – никому я в этом мире не нужен…

Я слушал Вовку и боялся пошевелиться. В горле пересохло, нестерпимо хотелось пить. Но я боялся отойти от него даже на минуту – а вдруг Вовка исчезнет.

– Однажды я у завхоза шахматную доску увидел – простенькую, из сложенного пополам толстого картона, и пластмассовые фигурки в серой коробке с оторванными углами. Завхоз сказал, что на такой сам Ботвинник играть начинал, и отдал её мне.

На Вовкином лице появилась счастливая улыбка.

– В моей голове тогда поселились шахматы. На воображаемой доске я выстраивал деревянные фигуры, и они оживали! Офицеры размахивали шпагами, пешки мечтали стать королевами. Я же был королём и от всех ждал защиты, ведь сам мог только шаг вперёд-назад или в сторону сделать, а в случае опасности за ладью прятался. В реальной жизни у меня и этого не было. Знаешь, Лёш, я когда с фигурами мысленно разговаривал, то о своих несчастьях забывал. Только шахматы и помогли выжить.

Вовка замолчал, отодвинул от стола стул, сел, лицо его напряглось, заходило желваками. Казалось, он вспомнил что-то страшное.

– Ещё у меня враг был – Серёга, из старшеклассников. Я даже в столовке алюминиевую ложку стащил и заточку из неё сделал, думал: как он подойдёт – в живот пырну.

Как-то раз я расставил на доске этюд и заигрался, да так, что про всё на свете забыл и не сразу заметил, как ко мне Серёга приблизился. Я заточку в кармане нащупал, дышать перестал, приготовился, а он вдруг спрашивает:

– Как фигуры двигаются, можешь рассказать?

Я ему жестами игру объяснять начал, а он злится и в толк не возьмёт никак.

– Дурак ты, – говорит, – полоумный! Нормальному человеку разъяснить понятно не можешь! И игра у тебя дурацкая, для таких идиотов, как ты!

Разозлил он меня тогда, и за шахматы обидно стало. Я кулаки сжал, насупился, пятнами красными пошёл да как закричу:

– Вот же, баран тупой! Чего тут непонятного? У тебя просто мозгов нет! Ни капельки!

С минуту Серёга стоял в изумлении, а по мне пот от страха течёт, дрожу весь. Он как захохочет:

– Люди, я же психа ненормального от немоты вылечил! Да ещё и разговаривать научил!

– С тех пор Серёга стал меня опекать, – улыбнулся Вовка, – но в шахматы играть так и не научился.

– Знаешь, Лёш… – Вовка замолчал, снял очки, подышал на стёкла, протёр их носовым платком и, сощурив глаза, сказал: – Все эти годы, незримо, ты был рядом со мной. В трудные моменты я мысленно обращался к тебе за советом, думал, как поступил бы ты. И в шахматах я, когда сопернику проигрывал, тебя всегда вспоминал… Как ты руку мне пожимал, за игру благодарил. Многому я тогда у тебя научился.

Вот же ёлки зелёные…

Бусинка

Я жду Маньку, подругу детства. Мы не виделись много лет, и сегодня долгожданная встреча.

Смотрю на себя в зеркало. На шее холодным блеском переливаются мамины бусы из горного хрусталя. Они так похожи на льдинки сказочной королевы.

Вечером на пригорке мы с Манькой закапываем секретики. В свой я кладу бусину горного хрусталя из маминых парадных бус, подаренных папой.

Эти бусы притягивают меня магнитом. Глажу их рукой, дышу на них, надеваю, когда не видит мама. В них я кажусь себе королевой из сказки про Кая и Герду.

Однажды бусы рвутся и рассыпаются по полу – я собираю, а мама нанизывает их заново.

Одну бусину я незаметно прячу. Её грани играют холодным блеском, завораживают. Ох, нагорит, если мама узнает.

Я показываю эту стеклянную красоту девчонкам во дворе: они вздыхают, смотрят сквозь неё на солнце. И завидуют, завидуют, завидуют.

– Ты обязательно должна её спрятать, – говорит Маня. – Ведь если мама узнает, что ты воришка – будет тебе по первое число!

– Неправда, слышишь, Мань! Бусинка сама закатилась! Никто и не заметил. А я просто взяла на время. Что такого? Ведь я не украла, – убеждаю подругу.

Но из страха перед мамой не могу держать бусину дома. Поэтому решаю положить её в свой секретик – так будет надёжней.

Утром, едва поднявшись, бегу на пригорок проверить своё сокровище. Копаю рукой рыхлую почву возле валуна – пусто. Секретик исчез! Что же я теперь верну маме?

Манька! Только она знала это место. Вот же гадкая какая, подлая! А ещё подруга называется.

Задыхаясь от гнева, бегу к ней.

Мне не удаётся дотянуться рукой до звонка, и я что есть силы, руками и ногами барабаню в дверь. Ну, я тебе сейчас покажу…

– Ты чего? – спрашивает Маня, открывая дверь, и отводит взгляд в сторону.

– Секретик! Мой секретик, где он? Украла? Из зависти? Противная, ненавижу, ненавижу!

Я замахиваюсь на подругу рукой, но Маня отходит в сторону, а я проваливаюсь в дверной проём и падаю на пол. Подруга протягивает мне руку, я отталкиваю её, поднимаюсь.

– Никогда, слышишь, никогда больше не подходи ко мне! Ты мне больше не друг! – кричу я и выбегаю за дверь.

– Постой! – Манька бежит за мной. – Может, ты место забыла?

– Пойдём. Вместе посмотрим, – зло отвечаю я. Мы возвращаемся на пригорок. Маня ведёт меня к валуну, но совсем к другому…

– Копай здесь, – говорит подруга.

Отбрасываю рыхлую землю в сторону – появляется краешек стёклышка. Значит, секретик на месте. Я счастливо улыбаюсь и снова укрываю его землёй.

Как я могла! Как могла подумать так о своей любимой подруге?

– Манечка, прости меня, прости. – Обнимаю ревущую Маньку, прижимаю к себе и трясу. – Ну ладно, хватит уже, не реви. Я люблю тебя очень-очень. Знаешь, ты единственная моя подруга – на всю жизнь. Хочешь, я подарю тебе эту бусину, только прости меня.

Плачущая навзрыд Маня вдруг отстраняется, делает шаг назад. Кивком головы показывает туда, где зарыт секретик.

Я снова опускаюсь на корточки, отбрасываю землю, поднимаю стёклышко. Под ним, вместо бусины, лежит осколок бутылочного стекла.

Ревущая подруга протягивает руку и разжимает ладошку, из которой на траву падает моя хрустальная бусинка.

– Я просто очень-очень хотела этот волшебный кристалл, – шепчет Маня.

– Ты всё-таки украла, украла! – кричу я, размахивая руками. – А я ведь поверила! Ты… Ты – гадкий мелкий воришка! Какая же мерзкая и лживая!

– А сама-то какая, а? Какая? Другая, что ли?

Маня садится на пригорок и, обхватив голову руками, плачет.

Я поднимаю бусину. Размазывая по щекам слёзы, плетусь черепашьим шагом домой к маме. Сдаваться.

Что она скажет? Как теперь быть с подругой и с этой холодной стеклянной льдинкой?

Мы сидим с подругой за столиком в кафе, слушаем музыку. Вспоминаем такое далёкое, но очень близкое детство.

– Мань, а ты помнишь? – Я тереблю рукой бусы.

– А то! – не даёт мне закончить подруга. – На всю жизнь запомнила!

Она вытягивает из-под ворота глухой водолазки серебряную цепочку с хрустальным кулоном-бусиной. Той самой.

Кораблик