Нигилизм Льва Толстого

Толстой «всю жизнь прожил не в городе»670, и ему было совершенно ясно, что в городах «нет жизни. – Вонь, камни, роскошь, нищета. Разврат. Собрались злодеи, ограбившие народ, набрали солдат, судей, чтобы оберегать их оргию, и пируют. Народу больше нечего делать, как, пользуясь страстями этих людей, выманивать у них назад награбленное»671. «В деревне большинство народа живёт, чтобы работать, в городе большинство народа жирует»672. «В деревне источник всего богатства»673, «там только есть настоящее богатство: и хлеб, и лес, и лошади, и всё»674. Но «деревенский житель вынужден отдать всё это для удовлетворения заявленных к нему требований и соблазнов»675. И таким путём «богатства сельских производителей переходят в руки торговцев, землевладельцев, чиновников, фабрикантов»676, «и перевозятся в города, а из городов к столицам»677, «где всё есть произведение чужого труда, где всё надо купить»678.

«Богатые люди собираются в городе и там, под охраной власти, спокойно потребляют всё то, что привезено сюда из деревни. Деревенскому же жителю»679 «надо идти туда, куда свезены его богатст-ва,»680 «чтобы выручить там назад свой хлеб»681, «выручить деньги, необходимые ему на его первые потребности в деревне»682. «И вот и он тянется в город и пристраивается около богачей, всякими средствами стараясь выманить у них назад то, что ему необходимо, и подчиняясь всем тем условиям, в которые поставят его богачи. Он содействует удовлетворению всех их прихотей; он служит богачу и в бане, и в трактире, и извозчиком, и проституткой, и делает ему экипажи, и игрушки, и моды, и понемногу научается у богатого жить так же, как и он, не трудом, а разными уловками, выманивая у других собранные ими богатства, – и развращается и погибает»683.

Из-за всего этого «давящие народ классы, кроме царя, не имеют теперь в глазах нашего народа никакого оправдания; они держатся все в своём положении только насилием, хитростью и оппортунизмом, т. е. ловкостью»684. И «как ни стараемся мы скрыть от себя простую, самую очевидную опасность истощения терпения тех людей, которых мы душим, как ни стараемся мы противодействовать этой опасности всякими обманами, насилиями, задабриваниями, опасность эта растёт с каждым днём, с каждым часом и давно уже угрожает нам»685.

По мнению писателя, избежать революции и «устранить угрожающую опасность богатые классы могут только переменою жизни. <…> И такая перемена есть только одна: перестать обманывать, покаяться, признать труд не проклятием, а радостным делом жизни»686. А для этого «надо прежде всего отрешиться совершенно от сделавшегося, вследствие догмата искупления, столь привычным нам представления о том, что блаженство человека есть праздность. Надо восстановить то свойственное всем неиспорченным людям представление о том, что необходимое условие счастья человека есть не праздность, а труд; что человек не может не работать, что ему скучно, тяжело, трудно не работать»687. Только «стоит уничтожиться соблазну, оправдывающему денежную власть над людьми, и изменится общественное мнение о том, чтò похвально и чтò стыдно, и изменится жизнь»688, «и тогда совершится то, что люди перестанут губить себя и найдут счастье»689.

«Всё это будет тогда, когда этого будет требовать общественное мнение. А общественное мнение будет требовать этого тогда, когда уничтожатся в представлении людей те соблазны, которые скрывали от них истину»690. «Но люди на то и разумные существа, чтобы понимать, в чём их благо, и свободно делать его»691. И «если люди по страсти или неразумию своему влекутся к злу, то всё, что могут сделать люди, не делающие этого, так это то, чтобы убеждать людей делать то, что составляет их настоящее благо»692, так как «насилие противно природе человека»693, и «единственный признак благости дела есть то, что люди свободно исполняют его»694. «Дела же, благость которых непонятна людям и к которым они бывают принуждаемы насилием, не могут быть для них благом»695. «Всякое насилие: война, грабёж, казни происходят не вследствие неразумных сил природы, но производятся людьми заблудшими и лишёнными знания истины. <…> Передать же знание истины людям христианин не может иначе, как воздержанием от того заблуждения, в котором находятся люди, делающие ему зло, воздаянием добра за зло. И в этом одном всё дело жизни христианина и весь смысл её, не уничтожаемый смертью»696.

Все эти выводы о жизни современного и будущего общества, сделанные писателем, совершенно логичны и даже подтверждены историческими фактами. Проблема заключается лишь в том, что они основаны на нескольких ложных предположениях, которые Лев Николаевич, увлекшись «учением Христа» и взглядами Сютаева и Бондарева, принимал за истинные. Главным таким предположением, конечно же, было то, что благой Бог хочет установить на земле своё царство: если бы Бог-любовь действительно этого хотел, Он давно уже установил бы его, а не стал бы мучить миллиарды людей на протяжении многих тысяч лет в ожидании успешных действий проповедей Христа и самого Толстого. С этим предположением тесно связано сохранившееся у писателя ещё с молодости представление о разумности и целесообразности всего (см. гл. 1), приведшее его к чересчур благодушному мнению, что по природе «все люди добры и ищут истины и добра»697, «любят добро и ненавидят зло»698, всегда хотят и могут поступать разумно, а «делают зло, считая его благом,»699 по недоразумению, которое легко устраняется проповедью и личным примером.

Ещё одним важным ложным элементом учения о Царстве Бога на земле было представление о вечности человечества. Удивительно, что Толстой понимал, что предполагаемое учением Моисея «продолжение жизни в поколениях одного народа было сомнительно потому, что мог исчезнуть сам народ, и потому ещё, что продолжение это зависело от плотского потомства»700. И при этом он почему-то полагал, что «по учению Христа жизнь вечная продолжается в сыне человеческом»701, хотя она точно так же обеспечивается наличием потомства и благоприятных природных условий.

Наконец, самым очевидным из этих ложных предположений было сведèние всей многообразной жизни человека лишь к удовлетворению телесных потребностей его самого и окружающих людей. Именно это привело писателя к переоценке значения натурального крестьянского хозяйства и недооценке и даже частичному отрицанию результатов научно-технического прогресса. По прошествии полутора веков уже совершенно ясно, что из-за изменения технологий производства представлявшееся Толстому крестьянское братство безвозвратно погибло, а человечество всё быстрее движется в направлении раскритикованного им «идеала, выраженного князем Блохиным и разделяемого Ренаном и всем образованным миром: будут работать машины, а люди будут наслаждающиеся комки нерв»702.

Будучи глубоко верующим и нравственным человеком, Лев Николаевич не мог ограничиться теоретическим изложением своих взглядов, а должен был воплотить их в своей собственной жизни и таким весьма болезненным способом убедиться в их ложности. Поэтому, осознав, что он «весь расслабленный, ни на что негодный паразит, который может только существовать при самых исключительных условиях, который может существовать только тогда, когда тысячи людей будут трудиться на поддержание этой никому ненужной жизни»703, писатель «покаялся, т. е. перестал смотреть на себя как на особенного человека, а стал смотреть, как на человека такого же, как все люди»704. Он решил, что «не будет пользоваться чужим трудом ни посредством владения землёю, ни посредством службы правительству, ни посредством денег»705, а будет «стараться прежде всего честно кормиться, т. е. выучиться не жить на шее других и, учась этому и выучившись, при всяком случае приносить пользу людям»706 – «кормиться, одеваться, отопляться, обстраиваться и в этом же самом служить другим, потому что, с тех пор как существует мир, в этом самом состояла и состоит первая и несомненная, обязанность всякого человека»707.

Следуя принятому решению, граф Толстой начал «прежде всего служить себе»708: убирал свою комнату709, выносил горшок710, возил воду711, топил печку712. Одновременно с этим он занимался и общественно полезным трудом: рубил713 и колол дрова714, кроил715 и шил башмаки716, шил сапоги717 и калоши718, чинил часы719, ковал720. А летом в своём имении писатель вместе с крестьянами постоянно брался за самую обычную крестьянскую работу: косил721, копнил722 и сгребал сено723, пахал724 и сеял725, возил сено726 и овёс727. Но всего этого ему всё же было недостаточно.

Поэтому Лев Николаевич приступил к распространению своей веры, причём вовсе не для того, как ошибочно решил Шестов, «чтобы иметь возможность отвязаться от преследующих сомнений и перейти от ставшего невыносимо тяжёлым дела – философии, к более лёгкому, простому и утешительному занятию – проповеди»728. Нет, он поверил, что «христианин только для того и знает истину, чтобы показать её другим и – более всего – близким ему, связанным с ним семейными и дружескими связями людям»729. «Если же христианин живёт среди нехристианской семьи и близких, защищающих себя и свою собственность насилием, и христианин призывается к участию в этой защите, то этот призыв и есть для христианина призыв к исполнению своего дела жизни»730. И проповедовать им «истину христианин не может иначе, как не впадая в то заблуждение, в которое впали другие, не становясь на сторону ни нападающих, ни защищающих, а отдавая всё другим, жизнью своей показывая, что ему ничего не нужно, кроме исполнения воли бога, и ничего не страшно, кроме отступления от неё»731.

Исходя из этого, Толстой составил план дальнейшего «улучшения» жизни всей семьи: «Жить в Ясной. Самарский доход отдать на бедных и школы в Самаре по распоряжению и наблюдению самих плательщиков. Никольский доход (передав землю мужикам) точно так же. Себе, т. е. нам с женой и малыми детьми, оставить пока доход Ясн[ой] Пол[яны], от 2 до 3-х тысяч. (Оставить на время, но с единств[енным] желанием отдать и его весь другим, а самим удовлетворять самим себе, т. е. ограничить как можно свои потребности и больше давать, чем брать, к чему и направлять все силы и в чём видеть цель и радость жизни.) <…> Меньших воспитывать так, чтобы они привыкали меньше требовать от жизни. Учить их тому, к чему у них охота, но не одним наукам, а наукам и работе. Прислуги держать только столько, сколько нужно, чтобы помочь нам переделать и научить нас и то на время, приучаясь обходиться без них. Жить всем вместе: мужчинам в одной, женщинам и девочкам в другой комнате. Комната, чтоб была библиотека для умственных занятий, и комната рабочая, общая. По баловству нашему и комната отдельная для слабых. Кроме кормления себя и детей и учения, работа, хозяйство, помощь хлебом, лечением, учением. По воскресениям обеды для нищих и бедных и чтение и беседы. Жизнь, пища, одежда всё самое простое. Всё лишнее: фортепьяно, мебель, экипажи – продать, раздать. Наукой и искусством заниматься только такими, котор[ыми] бы можно делиться со всеми. Обращение со всеми, от губернатора до нищего одинакое. Цель одна – счастье, своё и семьи – зная, что счастье это в том, чтобы довольствоваться малым и делать добро другим»732.

Но «для человека с десятью людьми прислуги, ливреями, кучерами, поваром, картинами, фортепианами покажется несомненно странным и даже смешным то,»733 «чтобы не пользоваться трудами других – делать своими руками всё, что можем делать»734. Поэтому ни примером своего труда, ни проповедями граф Толстой не смог убедить свою жену графиню Софью Андреевну и уже почти взрослых старших детей в истинности своей новой веры. Наоборот, они решили, что Лев Николаевич просто сошёл с ума735 или впал в деменцию, и не обращали никакого внимания на его разговоры.

Такое отношение крайне огорчало писателя: «Очень тяжело в семье. Тяж[ело], что не могу сочувствовать им. Все их радости, экзамен, успехи света, музыка, обстановка, покупки, всё это считаю несчастьем и злом для них и не могу этого сказать им. Я могу, я и говорю, но мои слова не захватывают никого. Они как будто знают – не смысл моих слов, а то, что я имею дурную привычку это говорить. <…> Мне придана роль ворчливого старика, и я не могу в их глазах выйти из неё: прими я участие в их жизни – я отрекаюсь от истины, и они первые будут тыкать мне в глаза этим отречением. Смотри я, как теперь, грустно на их безумство – я ворчливый старик, как все старики»736.

При этом из всех родных он мог поделиться своими переживаниями только с двоюродной тёткой камерфрейлиной737 графиней Александрой Андреевной Толстой: «Я часто удивляюсь раздражению, к[оторое] вызывает моё исповедание веры. <…> Раздражение же против меня особенно жестоко. <…> Друзья мои, семейные даже, отворачиваются от меня. Одни – либералы и эстетики считают меня сумасшедшим или слабоумным в роде Гоголя; другие – революционеры, радикалы считают меня мистиком, болтуном; правительственные люди считают меня зловредным революционером; православные считают меня диаволом. – Признаюсь, что это тяжело мне, не потому, что обидно, а тяжело то, что нарушается то, чтò составляет главную цель и счастье моей жизни – любовное общение с людьми: оно труднее, когда всякий налетает на тебя с злобой и упрёком»738.

В результате Лев Николаевич сам всё больше убеждался в неразумности окружающих людей и в том числе своих близких: «я боялся говорить и думать, что все 99/100 сумасшедшие. Но не только бояться нечего, но нельзя не говорить и не думать этого. Если люди действуют безумно (жизнь в городе, воспитание, роскошь, праздность), то наверно они будут говорить безумное. Так и ходишь между сумасшедшими, стараясь не раздражать их и вылечить, если можно»739; «Пошёл c ними пить чай. И до того гадко, жалко, унизительно стало слушать особенно бедную, умственно больную Таню, что ушёл спать»740; «Серёжа невозможно туп. Тот же кастрированный ум, как у матери»741; «В Сергее ничего нет. Вся пустота и тупость навеки закреплены ненарушимым самодовольством»742; «Точно я один не сумасшедший живу в доме сумасшедших, управляемом сумасшедшими»743.

Непонимание, равнодушие и даже ненависть семьи744 причиняли Толстому большие страдания: «Страдаю я ужасно. Тупость, мертвенность души, это можно переносить, но при этом дерзость, самоуверенность»745; «Они не видят и не знают моих страданий»746; «я удивляюсь их безжалостности. Как они не видят, что я не то, что страдаю, а лишён жизни, вот уже 3 года»747. Главной причиной этих страданий он считал Софью Андреевну: «Причина одна – отсутствие любимой и любящей жены. Началось с той поры, 14 лет, как лопнула струна, и я сознал своё одиночество»748; «Отчуждение с женою всё растет. И она не видит и не хочет видеть»749; «Разрыв с женою, уже нельзя сказать, что больше, но полный»750.

В результате 18 июня 1884 г. Лев Николаевич едва не ушёл от своей жены: «вдруг начались со стороны жены бессмысленные упрёки за лошадей, кот[орых] мне не нужно и от кот[орых] я только хочу избавиться. Я ничего не сказал, но мне стало ужасно тяжело. Я ушёл и хотел уйти совсем, но её беременность заставила меня вернуться с половины дороги в Тулу»751. Второй раз он хотел уйти ночью с 11 на 12 июля 1884 г. после отказа Софьи Андреевны: «Кажется, что в этот день я звал жену, и она, с холодной злостью и желанием сделать больно, отказала. Я не спал всю ночь. И ночью собрался уехать, уложился и пошёл разбудить её. Не знаю, что со мной было: жёлчь, похоть, нравственная измученность, но я страдал ужасно. Она встала, я всё ей высказал, высказал, что она перестала быть женой. Помощница мужу? Она уже давно не помогает, а мешает. Мать детей? Она не хочет ей быть. Кормилица? Она не хочет. Подруга ночей. И из этого она делает заманку и игрушку. Ужасно тяжело было, и я чувствовал, что праздно и слабо. Напрасно я не уехал»752.

Тяжесть испытываемых писателем страданий была так велика, что он снова разочаровался в жизни, всё чаще падал духом и мечтал и даже молился о смерти: «Опять слабость смертная. <…> Страшное уныние. <…> Хочется смерти настоящей»753; «правда, что смерть мне теперь скорее радостна»754; «общая слабость и упадок духа»755; «Мне тяжело. Я ничтожное, жалкое, ненужное существо и ещё занятое собой. Одно хорошо, что я хочу умереть»756; «Господи, избави меня от этой ненавистной жизни, придавливающей и губящей меня. Одно хорошо, что мне хочется умереть. Лучше умереть, чем так жить»757; «хорошо умереть»758; «мысль о смерти чаще и чаще представляется мне, как что-то запрещённое пока мне, но очень желательное»759; «желаю умереть, и когда физически плохо, и ещё больше, когда в душе сумбур»760.

Но, к счастью для самого Толстого, его друзей и всех поклонников его творчества, он не умер, а только в том же 1884 году всеми этими мучительными переживаниями был приведён к изменению своей утопической веры.

◌ ◌ ◌ ◌ ◌ ◌ ◌ ◌ ◌ ◌ ◌ ◌ ◌

.2

Всеобщее единство характеров

Невольным избавителем писателя от тяжёлых нравственных страданий стал профессор математики Московского университета761 Николай Васильевич Бугаев. 11 мая 1884 г. он высказал Толстому свою мысль о том, что «нравственный закон есть такой же, как физический, только он «im Werden» [в зачатке, в будущем]»762. А уже 19 мая того же года Лев Николаевич развил эту мысль в письме к Черткову как свою: «Недавно мне уяснилась одна укрепляющая меня мысль: Закон, нравственный закон Христа – его 5 заповедей, это закон вечный, который не прейдёт, пока не будет исполнен. Это закон такой же необходимый, неизбежный, как закон тяготенья, химических соединений и другие физические законы. Можно предположить, что те законы физические точно также когда-то колебались, были не общи всем явлениям – вырабатывались; но все законы эти не изменились, пока не исполнилось всё, и наконец стали необходимостью. Тоже и с нравственным законом – он нами вырабатывается. <…> И придёт время, что это будет так и будет так же твёрдо, как и другие законы природы. – Тогда будут вырабатываться новые законы. – Мне эта мысль очень нравится, она даёт мне большую силу и твёрдость»763.

Эта мысль действительно вдохновила писателя: «Я думаю, и хочу, и верю, и буду работать. Не я увижу, так другие, а сделаю своё дело. <…> И какое счастье быть работником ясно определённого божьего дела!»764. Тут же у него появились «ещё сознание того, что надо только делать добро около себя, радовать людей вокруг себя – без всякой цели и это великая цель»765, «и целый ряд хороших мыслей о том, как хорошо желать и делать очень малое: приятное детям, Власу, жене, если бы можно было»766. Кроме того, Толстой осознал, что «искал средств освободиться сразу от зла и, не находя их, страдал от этого»767, а «жизнь христианина есть борьба с соблазнами, освобождение себя и других от них – это труд жизни христианина, и радостный, блаженный труд, если человек поймёт, что это его задача жизни»768. Поэтому у него даже на некоторое время ослабло стремление к обращению людей в свою веру: «в последние три года во мне исчезло всякое желание прозелитизма, к[оторое] было во мне и очень сильно. – Я так твёрдо уверен в том, что то, что для меня истина, есть истина всех людей, что вопрос о том, когда какие люди придут к этой истине, мне не интересен. <…> не мы, а Бог через нас и весь духовный мир делает это»769.

Всё это стало возможным благодаря давно известной Льву Николаевичу идее прогресса, о которой и напомнил ему Бугаев. Психотерапевтический эффект этой идеи основан не только на утверждении благой цели существования человечества и мира в целом, но и на снятии ответственности с конкретного человека за её окончательное достижение. Смыслом жизни человека становится только содействие прогрессу, а сама жизнь превращается в «радостный труд потому, что каждый шаг на этом пути плодотворен, приближает к цели, к царству Божию и к Богу»770. Но если человек всё-таки поймёт, что благая цель прогресса недостижима или не существует, или не будет регулярно видеть желаемых улучшений в жизни своей и окружающих, его постигнет такое же разочарование, какое уже случилось с писателем в начале 1870-х гг. (см. гл. 1) и какое ему снова предстояло пережить.

Поначалу Толстой увлёкся «укрепляющей мыслью»: «теперь, когда я вижу, что задача моей жизни в том, чтобы освобождаться от соблазнов, я по мере сил своих освобождаюсь от них и, хотя теперь продолжаю жить в соблазнах, я чувствую спокойствие, имею определённую цель в жизни и чувствую радость, оглядываясь назад на то зло, от которого я уже освободился»771. Он активно занялся самосовершенствованием: отказался от употребления алкоголя772 и табака773, «начал не есть мясо»774, записывал в дневнике свои «грехи»775, а самое главное – старался с любовью относиться к окружающим776. От этого вскоре улучшилось и отношение семьи к писателю: «Соня помирилась. Как я был рад»777; «За это лето у меня много было тихих, но больших радостей. В семье моей большое приближение ко мне. А радость это чувствовать – не могу вам передать. Только таких радостей, как увидать смягчение сердца, отречение от прежнего и признание истины и чувствовать, что ты в этом был участником, – таких радостей я никогда не испытывал»778.

К сожалению, содействием прогрессу только путём нравственного самосовершенствования Лев Николаевич ограничиться не смог. Уже в конце 1884 г. им завладела идея посланничества: «одно средство жить радостно – это быть апостолом. – Не в том смысле только, чтобы ходить и говорить языком, а в том чтобы и руками, и ногами, и брюхом, и боками, и языком, между прочим, служить истине (в той мере, в какой я знаю её) и распространению её – вселению её в других, не только людей, но в весь мир внешний»779. «Хр[истос] учит всех людей той жизни, кот[орую] он считает для себя истиной. Он же считает свою жизнь посланничеством, исполнением воли пославшего. Воля же пославшего есть разумная (добрая) жизнь всего мира. Стало быть – дело жизни есть внесение истины в мир. Жизнь на то только дана (по учению Христа) человеку с его разумом, чтобы он вносил этот разум в мир, и потому вся жизнь человека есть ничто иное, как эта разумная его деятельность обращённая на другие существа вообще, не только на людей»780.

Поверив в это и забыв, что он «уже пытался и обломал руки»781, писатель с новыми силами взялся за «внесение добра и разума в мир»782, и прежде всего в свою семью. Однако семья опять воспротивилась такому разуму и добру, что он вскоре и признал в своём дневнике: «Нынче. Думал о своём несчастном семействе: жене, сыновьях, дочери, к[оторые] живут рядом со мной и старательно ставят между мной и собой ширмы, чтобы не видать истины и блага, к[оторое] обличит ложь их жизни, но и избавит их от страданий. Хоть бы они-то поняли, что их праздная, трудами других поддерживаемая жизнь, только одно может иметь оправдание: то, что употребить свой досуг на то, чтобы одуматься, чтоб думать. Они же старательно наполняют этот досуг суетой, так что им ещё меньше времени одуматься, чем задавленным работой»783.

К июню же 1885 г. Лев Николаевич и вовсе оказался «как посланник, в сложном и затруднительном положении»784: «Письменная работа нейдёт, физическая работа почти бесцельная, т. е. не вынужденная необходимостью, отношений с окружающими меня людьми почти нет, приходят нищие, я им даю гроши, и они уходят, и на моих глазах в семье идёт вокруг меня систематическое развращение детей <…> Я путаюсь, желаю умереть, приходят планы убежать или даже воспользоваться своим положением и перевернуть всю жизнь»785. Несмотря на эти затруднения, Лев Николаевич продолжал верить в скорое наступление Царства Божия и полезность своей деятельности: «Нынче с Ал[ександром] Петр[овичем] говорили. Он говорит, что нескоро люди будут жить хорошо, a мне всегда кажется, что скоро. Стоит только разрушить соблазн – ложное, обманчивое рассуждение, на к[оторое] они опираются. Люди разумные существа и не могут жить с сознанием, что они живут против разума. И вот, когда они делают это, им на помощь приходит ум, строящий соблазны. Стоит разрушить соблазн, и они покорятся. Они построят новые, но обязанность каждого, если он ясно видит обман соблазна, – указать его людям. Я это-то и пытаюсь делать»786.

Между тем обстановка в семье Толстых продолжала ухудшаться: «Мне мучительно тяжело <…> я живу – может быть последние часы моей жизни и живу дурно с унынием и раздражением против окружающих меня. Что-нибудь я делаю не так, как хочет Бог, но я ищу и не попадаю и всё та же тоска, уныние и хуже всего раздражение и желание умереть. <…> Вся эта животная [жизнь] – да не просто животная, а животная с отделением себя от всех людей, с гордостью – идёт всё усиливаясь, и я вижу, как Божьи души детские – одна за другою попадают в эту фабрику и одна за другой надевают и укрепляют жернова на шее и гибнут. Вижу, что я с своей верой, с своим выражением её и словом и делом, устраняюсь, получаю значение для них неприятного, неправильного явления <…> и жизнь дикая с торжеством идёт своим ухудшающимся порядком. Дети учатся в гимназиях – меньшие даже дома учатся тому же и закону божию такому, к[оторый] будет нужен в гимназиях. Обжираются, потешаются, покупая на деньги труды людей для своего удовольствия, и всё увереннее и увереннее чем больше их становится, что это так. То, что я пишу об этом, не читают, что говорю не слушают или с раздражением отвечают, как только поймут, к чему идёт речь, что делаю не видят или стараются не видеть. <…> В семье я живу и никого не вижу иначе как всякий всегда куда-то спешит и отчасти раздражён этим спехом и кроме того так уверен в том, что этот спех не только нужен, но также естественен как дыхание. И если начнёшь говорить, то он, если и не раздражится и не начнёт говорить такую нелогическую бессмыслицу, что надо в каждой фразе вновь определять каждое слово, – если и не раздражён, то смотрит на часы и на дверь, думая, скоро ли кончится это ворчанье брюзгливого и не понимающего молодости, односторонне увлечённого старика. С женой и с старшим сыном начнёшь говорить – является злоба, просто злоба, против к[оторой] я слаб и к[оторая] заражает меня. <…> Разорвать же всё, освободить себя от лжи без раздражения не умею, не могу ещё. Молю Бога – т. е. ищу у Бога пути разрешения и не нахожу. <…> И всегда, когда я живо представлю себе то, что я ухожу из жизни, я чувствую, что важнее всего уйти из жизни, не оставив по себе злобы, а в любви, и тогда склоняюсь к тому, чтобы на всё соглашаться, только бы не раздражать. И главное тогда становишься совершенно равнодушен к мнению людей. Но потом, когда оглянешься на результаты этого, на ту ложь, в к[оторой] живёшь, и когда слаб духом, то делается отвращение к себе и недоброжелательство к людям, ставящим меня в это положение. <…> Писал это два дня тому назад. Вчера не выдержал, стал говорить, сделалось раздражение, приведшее только к тому, чтобы ничего не слыхать, не видать и всё относить к раздражению. Я целый день плачу один сам с собой и не могу удержаться»787.