Нигилизм Льва Толстого

Большое негодование у Толстого вызвали бессмысленность, лицемерность и безнравственность таинства покаяния. «С точки зрения церкви, в таинстве этом важно не то смирение, с которым кающийся приступает к нему, не та поверка себя, а важно одно то очищение от грехов, которое какою-то мнимой властью даёт иерархия»203. «Церковь видит только это внешнее, мнимое очищение и только о нём заботится. То есть видит только внешнее действие, которому она приписывает целебное значение, то же, что происходит в душе кающегося, это для неё неважно»204. «Но не сказано, что же бывает тогда, когда нет того сокрушения, какое нужно, не бывает твёрдого намерения не грешить и твёрдой веры, а священник даёт отпущение. А такого сокрушения, какое нужно, такого намерения не грешить и веры, как мы знаем, никогда не бывает. Так что из описания этого таинства церковью, считающей всю сущность его в мнимой власти отпущения грехов иерархией, выходит какая-то игрушка, насмешка или, по крайней мере, бессмысленное действие»205. И «нет того греха, который бы не мог быть прощён иерархией, кроме того, чтобы не верить тому, чему учит иерархия. <…> но спор идёт о том, может ли церковь и глава её совершенно произвольно прощать эти грехи без покаяния самого грешника? Католики говорят, что может, наши говорят, что не может. Смыслу, разумеется, нет ни в том, ни в другом утверждении, как нет человеческого смысла и в самом вопросе <…> Католики по логике правее. Если церковь может прощать своей властью и церковь всегда свята, то почему же ей и не прощать разбойников, как они все и делают»206. Ведь «Христос искупил род человеческий с барышом, остался остаток; кроме того, святые прикопили своей хорошей жизнью ещё к этому остатку. Так что набралось добра порядочно. Все эти барыши находятся в распоряжении церкви. Вот этими-то барышами, которых уже девать некуда, церковь, руководимая всегда св. духом, и платит богу за грехи своих членов. А члены ей за это платят уже не чем-нибудь таинственным, а просто деньгами»207.

Причиной же особенного возмущения писателя стало главное таинство церкви – евхаристия. «Таинство это, по учению иерархии, не только 1) даёт особенную силу принимающему, но оно представляет постоянно повторяющееся чудо; 2) даёт на съедение бога; 3) есть жертва, которую сам бог приносит за себя»208. И «жертва эта имеет свойство умилостивить бога и поэтому надо поближе к ней и поскорее после неё поминать людей. Бог от этого поможет этим людям»209. «В доказательство того, что это таинство установлено Христом, приводится шестая глава Иоанна и слова о тайной вечери из Евангелия и Послания к коринфянам»210. Однако из них «ни в каком случае нельзя вывести того, что выводит церковь: что не одни ученики, к которым он обращался, а некоторые люди в известное время и при известных условиях должны делать подобие этого чуда и должны верить и уверять других, что вино и хлеб, которые они предлагают, есть самое тело и кровь Христа и что, принимая этот хлеб и вино с уверенностью, что это кровь и тело, люди спасаются. Этого вывода, который делает иерархия, уже никак нельзя сделать, тем более, что иерархия утверждает, что многие делают это чудо неправильно, узнать же, когда это чудо делается и когда не делается, невозможно, ибо признака этого чуда нет другого, кроме веры в то, что оно делается»211. «Причащаться должны все. Доказательства. Причащаться надо и хлебом и вином, а не одним хлебом. Опять спор и доказательства. Из-за этого спора сожжён Гус и замучены его последователи. Я отмечаю только словами спор и доказательства. Но, боже мой! что бы за ужасная книга была та история богословия, которая бы рассказала все эти насилия, обманы, муки, убийства, которые происходили из-за каждого из этих споров. Всё это так кажется неважно, только смешно, когда читаешь теперь описание этих споров; но сколько зла они внесли в мир!»212. «Всё, что было тут изложено, весь этот кощунственный бред, всё это основано Иисусом Христом. Падение совершается с ужасающей быстротой. Падение с высоты вопросов в болото непостижимейших суеверий. Первое падение было тогда, когда признано было, что бог искупил нас, второе – что благодать сообщается нам видимым образом, и теперь последнее, когда описываются действия этой благодати. Ниже идти некуда. В чём разница между чувашином, мажущим сметаной своего бога, и православным, торопящимся подать 5 копеек, чтобы имя его помянули в известном месте и в известное время?»213.

Ещё больше отвратило Льва Николаевича от православной церкви состояние дел в ней в XIX веке: «Православная церковь? Я теперь с этим словом не могу уже соединить никакого другого понятия, как несколько нестриженных людей, очень самоуверенных, заблудших и малообразованных, в шелку и бархате, с панагиями бриллиантовыми, называемых архиереями и митрополитами, и тысячи других нестриженных людей, находящихся в самой дикой, рабской покорности у этих десятков, занятых тем, чтобы под видом совершения каких-то таинств обманывать и обирать народ. Как же я могу верить этой церкви и верить ей тогда, когда на глубочайшие вопросы о своей душе она отвечает жалкими обманами и нелепостями и ещё утверждает, что иначе отвечать на эти вопросы никто не должен сметь, что во всём том, что составляет самое драгоценное в моей жизни, я не должен сметь руководиться ничем иным, как только её указаниями. <…> В своей жизни, в святыне своей у меня руководитель – пастырь, мой приходский священник, выпущенный из семинарии, одурённый, полуграмотный мальчик, или пьющий старик, которого одна забота – собрать побольше яиц и копеек. Велят они, чтобы на молитве дьякон половину времени кричал многая лета правоверной, благочестивой блуднице Екатерине II или благочестивейшему разбойнику, убийце Петру, который кощунствовал на Евангелии, и я должен молиться об этом. Велят они проклясть, и пережечь, и перевешать моих братьев, и я должен за ними кричать анафема; велят эти люди моих братьев считать проклятыми, и я кричи анафема. Велят мне ходить пить вино из ложечки и клясться, что это не вино, а тело и кровь, и я должен делать. Да ведь это ужасно!»214.

И в этом отвращении писатель был совсем не одинок: «на деле уже давно, давно никто их не слушает. Мы, люди так называемые образованные (я помню свои тридцать лет жизни вне веры), даже не презираем, а просто не обращаем никакого внимания, даже любопытства не имеем знать, что они там делают и пишут и говорят. <…> Народ ещё меньше обращает внимания. <…> Люди же из народа, как только в них проснётся религиозное чувство, идут в раскол, штундисты, молоканы. Так что уже давно попы служат для себя, для слабоумных и плутов и для женщин. Надо думать, что скоро они будут поучать и пасти только друг друга»215.

Разочаровавшись и в учении, и в деятельности православной церкви, Толстой окончательно разочаровался и в самом понятии церкви. «Из всех безбожных понятий и слов нет понятия и слова более безбожного, чем понятие церкви»216. «Сказано, что церковь делится на иерархию и паству. Иерархия освящает и учит. Паства освящаема и управляема и поучаема иерархией. Она должна повиноваться, и потому освящает, управляет, устанавливает догматы одна иерархия. И потому одна иерархия отвечает тому определению церкви, из которого вытекает её деятельность – освящения и установления догматов, и потому свята и непогрешима иерархия. Церковь – это есть иерархия»217. А «всё то, что называется не для красоты слова, а действительно церковью, т. е. тот орган, которым выражается вера та, которой мы должны следовать, эта церковь – епископы. <…> И высшая над ними власть – это собрание всех епископов, которое называется собором, т. е. несколько епископов»218. «Церковь – то самое, на чём основано всё богословие, – есть сама себя учредившая иерархия и, в противность всем другим иерархиям, считающая одну себя святою и непогрешимою и одну себя имеющею власть проповедовать божеское откровение. Так что всё учение о церкви, как его преподаёт богословие, всё основано на том, чтобы, установив понятие церкви, как единой истинной хранительницы божеской истины, подменить под это понятие – понятие одной известной, определённой иерархии, т. е. человеческое, возникшее из гордости, злобы и ненависти, учреждение, изрекающее догматы и преподающее пастве только то учение, которое оно само считает истинным, соединить в одно с понятием собрания всех верующих, имеющих невидимо во главе своей самого Христа – мистическое тело Христово»219. «Церковь соединения всех верующих, тело Христово есть только красноречие для придания важности человеческому учреждению – иерархии и мнимой преемственности её, на которой зиждется всё»220.

«Богословие знает, что сущность дела есть непогрешимость и святость иерархии, и потому ему нужно прежде всего доказать, что иерархия установлена Христом и что богословие есть изложение догматов, утверждённых этой самой иерархией. <…> И вот поэтому богословие все силы употребляет на то, чтобы доказать невозможное – то, что Христос установил иерархию, и ещё преемственную»221, хотя «для каждого человека, читавшего свящ. писание и видевшего те доводы, которые в доказательство этого приводит богословие, ясно, что Христос никогда не устанавливал никакой иерархии, церкви в том смысле, как её понимает богословие»222. «Правильность же и законность преемственности иерархии ничем не может быть доказана. Никакие исторические исследования не могут подтвердить её. Исторические исследования, напротив, не только не подтверждают правильности какой бы то ни было иерархии, но прямо показывают, что Христос никогда не устанавливал непогрешимой иерархии, что в первые времена её не было и что этот приём возник во времена упадка христианского учения, во времена ненависти и злобы из-за толкований догматов; и что все самые разнообразные христианские учения заявили и заявляют точно такие же права на правильность преемственности в их церкви и отрицают эту правильность в других»223.

Самозванство и лживость и православной, и всех других церквей, по мнению писателя, сделали их явными врагами учения самого Христа, поскольку «теперь ясно, что учительство церкви, хотя и возникшее из малого отступления, теперь есть злейший враг христианства; что пастыри её служат чему хотите, только не учению Иисуса, потому что отрицают его»224, а «истинное учение уже не может встретиться в церквах»225. «Учение о церкви учительской есть теперь учение чисто враждебное христианству. Отступив от духа учения, оно извратило его до того, что дошло до его отрицания всей жизнью: вместо унижения – величие, вместо бедности – роскошь, вместо неосуждения – осуждение жесточайшее всех, вместо прощения обид – ненависть, войны, вместо терпения зла – казни. И все отрицают друг друга»226. «Церковь, всё это слово, есть название обмана, посредством которого одни люди хотят властвовать над другими. И другой нет и не может быть церкви. Только на этом обмане построились на истинном учении, пронесённом всеми церквами, те безобразные догматы, которые уродуют и закрывают всё учение. И божество Иисуса, и святой дух, и троица, и дева богородица, и все дикие обряды, потому называемые таинствами, что они не имеют смысла и никому ненужны, исключая таинства священства, нужного для попов, чтобы собирать яйца»227.

В итоге Толстой сам не только отделился от православной церкви, но даже проклял её: «я ошибся, думая найти у церкви ответ и разрешение на мои сомнения. Я думал идти к богу, а залез в какое-то смрадное болото, вызывающее во мне только те самые чувства, которых я боюсь более всего: отвращения, злобы и негодования. <…> Да идите и вы к отцу своему, диаволу. Вы, взявшие ключи царствия небесного, и сами не входящие в него, и другим затворяющие его. Не про бога вы говорите, а про что-то другое»228; «Помню, когда я, ещё не сомневаясь в учении церкви, читал в Евангелии слова: «хула на сына человеческого простится вам, но хула на св. духа не простится ни в этом веке, ни в будущем», – я никак не мог понять этих слов. Теперь же они, эти слова, мне слишком, ужасно ясны. Вот она, та хула на святого духа, которая не простится ни в этом веке, ни в будущем. Хула эта – это ужасное учение церкви, основа которого есть учение о церкви»229.

Сделанные Львом Николаевичем в «Исследовании догматичского богословия» выводы во многом совпали с оценками церковного христианства Фридриха Ницше, по которым «возобладали в христианстве: иудаизм (Павел); платонизм (Августин); культ мистерий (учение о спасении, символ «креста»); аскетизм (враждебность против «природы», «разума», «чувств», – Восток…)»230, и потому «всё христианское учение о том, во что следует верить, вся христианская «истина» есть сплошной и подлый обман; это прямая противоположность тому, что положило начало движению христианства»231. Причину же этого Ницше, как и Толстой, увидел в церкви, а точнее в стремлении священников властвовать над людьми: «Церковь в той же мере воплощает собой триумф антихристианства, что и современное государство, современный национализм… Церковь – это варварское поругание христианства»232; «Церковь являет собой именно то, против чего проповедовал Иисус – и против чего он наставлял бороться своих учеников. <…> После того, как церковь отреклась от всей христианской практики и совершенно недвусмысленно санкционировала жизнь в государстве, то есть именно тот образ жизни, против которого Иисус боролся, который он осуждал, ей пришлось вложить смысл христианства куда-то ещё: в веру в неправдоподобные вещи, в церемониал молитвы, в поклонение, праздники и т.д.»233. «То, что ради богоугодных целей лгать дозволяется, неотъемлемо от теории любого священничества»234, а «священник добивается, чтобы в нём видели высший тип человека, он хочет властвовать, – даже и над теми, у кого в руках реальная власть»235, потому и главная «причина святой лжи – воля к власти…»236.

Исходя из этого, Ницше отверг и церковь, и христианство237, как религию угнетённых и слабых людей238, ради будущего сверхчеловека239. Толстой же, напротив, выбрал путь отрицания церкви и власти ради «истинного» учения Христа, которое он постарался изложить, а затем воплотить во всей своей оставшейся жизни.

* * * * * * * * * * * * *

ЕВАНГЕЛИЕ

Порвав с православным христианством, Толстой в 1880 г.240 приступил к самостоятельному изучению евангелий, поскольку был уверен, что «Бог открыл истину людям»241, и она «должна находиться в самом первом откровении самого Христа»242. Итогом этой напряжённой работы стало законченное им в 1881 г.243 объёмное произведение «Соединение и перевод четырёх Евангелий», в котором он свёл «четыре Евангелия в одно, так как все они излагают, хотя и разноречиво, одни и те же события и одно и то же учение»244. При этом с греческого языка он «переводил так, как указывал смысл и лексиконы, изредка отступая от переводов, существующих на новых языках, составленных уже тогда, когда церковь своеобразно поняла и определила значение предания»245.

В сделанном из этого сочинения извлечении под названием «Краткое изложение Евангелия» писатель кратко выразил весь смысл евангельского учения Христа в следующих утверждениях:

«1) Человек – сын бесконечного начала, сын этого отца не плотью, но духом.

2) И потому человек должен служить этому началу духом.

3) Жизнь всех людей имеет божественное начало. Она одна свята.

4) И потому человек должен служить этому началу в жизни всех людей. Это воля отца.

5) Только служение воле отца жизни даёт истинную, т. е. разумную жизнь.

6) И потому удовлетворение своей воли не нужно для истинной жизни.

7) Жизнь временная, плотская есть пища жизни истинной – матерьял для жизни разумной.

8) И потому истинная жизнь – вне времени, она только в настоящем.

9) Обман жизни во времени: жизни прошедшего и будущего, скрывает от людей истинную жизнь, настоящего.

10) И потому человек должен стремиться к тому, чтобы разрушать обман временной жизни прошедшего и будущего.

11) Истинная жизнь есть не только жизнь вне времени, – настоящего, но есть и жизнь вне личности – жизнь общая всем людям и выражается любовью.

12) И потому, живущий в настоящем общей жизнью всех людей, соединяется с отцом – началом и основою жизни»246.

По этому учению «Бог это дух»247, а «Бога творца, законодателя и судьи никакого никто не знает»248 и «Бога, начала всех начал, никто никогда не познал и не познает»249, то есть Бог «не творец всего и не отдельный от мира Бог, как прежде разумели его евреи»250, «и которого под словом «Бог» понимает церковь»251. «Бог всегда был и есть в мире»252, хотя жизнь его «не та только, которая есть на земле, но есть и другая жизнь»253. В мире же «Бог – это жизнь духа в человеке»254. И он существует только «в людях»255, «в душе их»256 как «Дух Бога в человеке – сын человеческий»257, «исшедший из бесконечного начала – сын духа, свет разумения»258 – «сознание человеком своей сыновности духу бесконечному»259 или «разумение жизни»260, которое «состоит в том, что Бог есть жизнь и благо и что в жизни и благе нет смерти и зла»261. И «этот-то дух в человеке, исшедший от бесконечного и относящийся к нему, как сын к отцу, это бесконечное начало в человеке – есть то, что должно обоготворить, т. е. заменить вымышленного Бога этим настоящим и единственным Богом»262.

При этом «надо помнить, что все эти названия: 1) Бог, 2) дух, 3) сын Божий, 4) сын человеческий, 5) свет и 6) разумение – имеют одно и то же значение и употребляются соответственно отношения, в котором находятся с предметами речи. Когда говорится о том, что это есть начало всего, – оно называется Бог; когда говорится, что оно противоположно плоти, – оно называется дух; когда о нём говорится по отношению к его источнику, – оно называется сын Божий; когда говорится о проявлении его, – оно называется сын человеческий; когда говорится о соответственности его разуму, – оно называется свет и разумение»263.

Ещё «Бог – это любовь»264, потому что «благо даётся только любовью»265, а «начало это дало благо и потому есть любовь»266. Это бесспорно доказывается благостью жизни: «если мы имеем высшее для нас благо – жизнь, то то, что дало нам это благо, должно было желать нашего блага, т. е. любить нас; и потому, хотя мы и не можем знать самого бесконечного начала, но мы знаем всё-таки о нём то, что оно благо (любит нас) и отношение его к нам есть любовь»267, то есть «всё, что мы о нём знаем, есть то, что оно есть: субъективно – любовь, объективно – благо»268. «Цель Бога – не смерть людей, а жизнь»269. И хотя «Бог не заботится о каждом отдельном человеке»270, потому что «не сказано, что Бог любил каждого человека»271, Он, как «источник всей жизни»272, «любил мир, т. е. людей вообще, и хотел им дать жизнь, и потому дал миру сына, и тем дал миру, т. е. людям вообще, жизнь»273.

Не являясь творцом мира, Бог, тем не менее, активно использует его для своей жизни: «Бог только затем сотворил мир и послал в него людей, чтобы люди отдавали Богу божье, разумение жизни, которое он вложил в них»274, потому что «не люди живут для себя, а Бог в людях живёт для себя»275, и «вся жизнь плотская есть только пища для жизни невременной»276, «питание духа»277. Для этого «Бог, в душе людей, не переставая говорит им о том, чтò они должны делать для него»278, т.е. «Бог дал сына своего, разумение, миру, и разумение само растёт в мире»279. Так «разумение само живёт в людях и составляет царство Бога»280, так как Бог «знает только своё и принимает его – это разумение»281 и «блюдёт то, что нужно ему, – то, что его; а что не от него, того нет для него»282. При этом «Бог не правит людьми»283: «Бог дух вложил в людей разумение и оставляет их жить одних по их воле»284, «не вступается в их жизнь»285 «и более не участвует в делах мира»286, «а, научив человека тому, что хорошо и что дурно, он предоставляет самому человеку делать, – затем, чтобы люди чтили дух Божий, повиновались ему в себе»287. Следовательно, «во власти каждого человека идти к разумению и жизни»288, «и потому пришествие Бога зависит от воли людей, от того, что они делают усилие для исполнения воли плотской жизни или воли духа Бога»289.

Все эти не совсем ясные представления о Боге были попыткой Толстого преодолеть обнаруженное им в учении православной церкви противоречие между благостью Бога и наличием зла в мире. Ему было ясно, что «всемогущий, благой бог, творец и промыслитель о человеке, и несчастный, злой и свободный человек, каким признают его богословы, – два понятия, исключающие друг друга»290. Ведь «если Бог есть творец всемогущий, благой и всеведущий, как понимает его церковь, то является вопрос: зачем он, будучи благим, сотворил человека таким, что человек может быть дурен и погибнуть. Зачем смерть? Бог всемогущий, всеведущий мог не сотворить зла и мог прекратить зло, а допустил его продолжение и размножение. За что же он погубил людей, которых он мог избавить от греха и смерти?»291.

Однако отрицание писателем Бога-творца оказалось не вполне удовлетворительным решением этой проблемы. Во-первых, оно привело к очевидно противоречивым утверждениям, потому что само противоречило как прямым словам Христа о сотворении мира Богом292, так и смыслу его притч о расплате хозяина с работниками и о работниках в чужом саду293. Во-вторых, неявный дуализм принизил Бога, сделав Его зависимым от мира и людей. А, в-третьих, благодаря допущенному слиянию различных понятий Бог превратился в своеобразного духовного паразита или плесень, блаженно живущую и растущую в душах страдающих и умирающих людей. Поэтому правильнее было бы вообще отказаться от приложения к Богу категории «благой», как это думал Ницше294, хотя и не довёл мысли об этом до полного развития295.

Жизнь человека по учению Христа в изложении Толстого тоже выглядит весьма печально, ведь «то, что мы зовём жизнью земною, есть смерть»296. «Смерть есть всё, что не есть сын человеческий»297, поэтому «всё живое – жизнь есть только разумение»298, «остальное – смерть»299 и «бессмыслица»300. В человеке «жизнь имеет один источник временный – плоть, другой невременный – дух, сын Бога»301, и «временная жизнь кончается, временное всё пропадает, погибает; не кончается и не погибает жизнь разумения – одно то, что есть дух»302. «Только дух даёт жизнь людям, и от людей зависит удержать или потерять её»303: только «тот, кто работает в жизни для жизни духа, тот получает жизнь не кончающуюся»304, «не уничтожающуюся»305, «невременную»306, «бесконечную»307 – «истинную»308, «и не знает смерти»309; а «кто не работает, тот лишается той, которая была дана ему»310, «и после смерти временной от них ничего не останется»311.

Жизнь «истинная началась до начала мира»312, но «она – вне категорий пространства, времени, причинности»313, «не та, что прошла, не та, что будет, а жизнь теперь»314, «не во времени»315, а «в настоящем»316. «Жизнь истинная есть жизнь в Боге»317, «в воле Божией»318, и «состоит в том, чтобы слиться с Богом»319, «исполнить волю Бога»320. «Люди представляют себя отдельными существами, каждого с своей собственной волей жизни, но это только обман»321. «Дух божий – единая жизнь»322, «он один во всех людях»323, а потому и «жизнь истинная есть только жизнь общая всех, а не жизнь одного»324, и «надо служить духу жизни и добра во всех людях, а не в себе одном»325. «Богу надо служить не в храме и жертвами»326, «а можно только служить тем, в ком есть дух его, служить ему делами любви»327. Ведь «Богу не нужны молитвы, жертвы и храмы»328, потому что «Бог от людей хочет не жертв, а любви между собою»329, «а внешнее богопочитание вводит в обман самодовольства»330, «ложно и вредно»331.

«Всем людям дана возможность жизни истинной»332, и «всякий человек знает жизнь истинную»333, потому что «человек родится с знанием истинной жизни исполнения воли отца»334, но «жизнь плотская соблазняет каждого человека и отводит от жизни духа»335, «и человек погибает от соблазнов»336. Соблазн есть «всё, что скрывает от людей это начало жизни»337, «соблазн – это то, что отманивает от добра и истины, это зло и ложь, которые кажутся добром и правдой»338. «Соблазны везде в мире, всегда были и будут»339 «и не могут не быть, как не может не быть тьмы, если есть свет; не может не быть заблуждения, если есть истина»340. «Если бы не было соблазнов, мир был бы счастлив. Мир несчастлив только от соблазнов»341.

«Ужасны и страшны все соблазны. Соблазны личные: похоти, корыстолюбие, тщеславие; ужасны общие соблазны: соблазны земных рассуждений саддукеев, производящие равнодушие к истинной жизни, прилепление людей к одному земному и гордость ума; ужасны соблазны, выставляющие высоким то, что мерзость перед Богом, соблазны властей, производящие суды, казни, грабёж, войны, убийства; но ужаснее всех соблазнов соблазны, выходящие из закваски фарисейской: притворство, выставление неправды вместо божеской правды, презрение Бога в душе и пользование именем его для заблуждения людей и достижения своих целей»342.

Поэтому «учительство есть источник всего зла в мире»343, и именно «учёные и фарисеи мешают людям быть в царстве Бога»344, «от них все соблазны в мире, потому что они под видом добра выставляют зло»345, а «учение Христа проповедует непосредственное общение человека с Богом»346, ведь «всем учитель один – владыка жизни, разумение»347. Исходя из этого, Христос призывал своих последователей: «берегитесь закваски фарисейской»348, «пуще всего берегитесь учения книжников – самозванных православных»349; «Они самовольно взяли на себя власть проповедовать народу волю Бога. Они проповедуют слова, а ничего не делают»350. При этом Христос не только выступал «против главного источника всех заблуждений людей – ложного учения»351, но и указал пять основных соблазнов: