Жизнь от А до Я Севы Емельянова (Емели). Детство и юность. Книга 1

И ещё была любовь. А как же, без неё не стало бы жизни. Мы все являемся её продуктом. По истечении времени, я всегда удивлялся тому, как женщины смогли сохранять младенцев в то горестное время? Ведь тяжёлый и долгий труд, голод и стужа, болезни и, конечно же, отсутствие лекарств, делали жизнь и так невыносимой, а тут ещё и дети. Безусловно, они должны быть в радость, но… всему своё место. Иногда являются и обузой.

В общем, я появился и выжил! К тому же, осознал себя с двух лет. Впоследствии, мама очень удивлялась этому. Поначалу не верила, когда я сказал ей об этом, но была "сражена" приведённой мною иллюстрацией. А было вот что. В памяти всплывают несколько смутных картинок, на которых присутствует подобие невысокого дома из глины, с крышей из соломы. Обычная для того времени кровля почерневшая и висит клочьями.

Смутно помню низкие проходы в нём, в нескольких направлениях. Кругом эта порода, из неё же и пол. Мутные пятна окон. Как я узнал уже потом, в их проёмы натягивали мочевые пузыри забитых животных. И в этом доме проживало несколько фамилий, представляете? Среди них семейство осёдлых цыган, с множеством детей. А мама с папой в этом селе были приезжими. Они в поисках лучших условий для жизни, переехали сюда из другой области. И вот, как я теперь знаю, ему – фронтовику и приезжему, выделили двухкомнатную квартиру в построенном бараке с тонкими щитовыми стенами. Стояла сильная стужа и женщины ходили сушить его – топить печь. Она была огромной и занимала место в обеих комнатах. У неё была большая кирпичная ниша – лежанка, и она потом здорово выручала нас, детей. Её прозвали пещерой. Там всегда было тепло, и мы спасались на ней от периодического холода, возникавшего между топками. Я помню сырые стены, обмазанные глиной вместо штукатурки. Они искрились инеем, и кое-где на них был даже лёд.

И теперь о главном, чем я сразил матушку. В каждой комнате было по окну, всего с одной рамой (это в такие-то морозы), но уже со стёклами и располагались они низко. Вследствие этого были такими мёрзлыми, что иней на них нарастал сантиметра в два. Я подходил, тянулся к нему, пальчиком царапал снег, а затем отправлял его в рот. Мама, увидев подобное, отшлёпала меня, но было поздно. В итоге я простудил горло и долго хворал. Она поила "болезного" некими отварами (какие в селе лекарства, да ещё в то время?) и, как видите, вылечила.

Глава 3

Вот этот и несколько других эпизодов, заставили её поверить в то, что я говорю правду. Но, при случае, вспоминая о них, всегда удивлялась. А вот время появления моего младшего брата не сохранилось в памяти. Это было в тысяча девятьсот пятидесятом году. И каким он был в детстве, плохо помню. Но врезалось в память то, что он не ел желтки варёных яиц, говорил, что там "живут тивяки" (червяки). А ещё помню, как он просто "скакал" на коленях у папы. Отец слегка подкидывал его, а Кузюка сам отталкивался от них: приседая и взлетая вверх. И, действительно, наверное, мало кто осознаёт себя с такого возраста. Конечно, память моя эпизодическая и несколько сумбурное изложение пассажей, является следствием этого.

Но как быть? Пишу о том, что держалось в памяти всю жизнь и выплывает теперь в семьдесят лет. Поражает то, что отдельные мелкие эпизоды, а то и совершенно ненужные, запомнились очень ярко. А подробности существенных, словно в тумане или от них вовсе не осталось следа. Лишь знание того, что это было. Дошкольный период помнится хаотичными сценами, которые впоследствии "мутнеют", становятся расплывчатыми: слишком много времени минуло. Поэтому, читатель, прошу "пардона" за непоследовательное изложение событий. Думаю, многие люди также не помнят вереницу пассажей из своего юного возраста, да ещё через столько лет.

На удивление, плохо помню жизнь старших сестры и брата – Татьяны и Николая. Она с тридцать третьего года, а он с тридцать шестого. В то время были уже девушкой и парнем. По вечерам молодые уходили в клуб, на танцы. Увеселительное заведение было в то время в нашем селе и располагалось в новом здании барачного типа. С одной стороны контора отделения совхоза, с другой оно. Помещение было небольшим и в нём рядами стояли длинные лавки из оструганных досок. В конце его находилась, возвышающаяся на полметра, сцена. А за ней висело почтенных размеров светлое полотнище. На него проецировались кинофильмы, когда их привозили к нам. Во время собраний на подмостках располагались руководители и знатные люди нашего общества.

Пару-тройку раз приезжали откуда-то некие "артисты" (наверное, с райцентра или области) и тоже выступали со сцены перед сидящими сельчанами. А ещё, в село почти регулярно привозили фильмы. Киномеханик, со своим скарбом, "кочевал" в то время на телеге по деревням. О-о, это бывало для нас, детей, самым восторженным событием. А как же, из лент мы узнавали, что есть другая жизнь, отличная от нашей, беспросветной и скучной. Существуют большие города, разрушенные битвами, и строящиеся вновь. Многоэтажные дома, а в них проживает масса людей. По улицам движется немалое количество машин и красивых автобусов. Изображение тогда являлось чёрно-белым и немало информации, конечно же, пропадало.

Иногда привозили и военные фильмы. У-у, для мальчишек это и вовсе было событием. Мы, с нетерпением, ждали наступления вечера. При этом дома все становились "шёлковыми", безоговорочно исполняли возложенные на них дела и обязанности. Отчего так было? Да потому что могли не получить пять копеек на фильм. А мы по ним слагали представление о боевых действиях и вырабатывали сценарии своих будущих ратных игрищ. Отдельным пацанам фартило. Их подряжали бегать по улицам с рекламными криками: "Кино привезли!" За это счастливчиков бесплатно пускали на сеанс, а каждый житель деревни знал о том, что вечером будут "крутить" картину.

Билет на сеанс для взрослых стоил пятьдесят копеек, на него можно было купить две буханки хлеба. Детский – пять копеек. Деньги в то время были ценными, и эта сумма являлась для нас немалой. Мы всяческими способами "собирали" копейки для подобного события, а их нужно было целых пять! Находили бутылки, отмывали их и несли в магазин. Разыскать стеклянную тару было большой удачей, ведь их подбирали все, даже взрослые. Ещё помогали в чём-то, посильном и соседям, если они просили. Дома выполняли дела с неохотой, это же было бесплатно. Но, иногда, удавалось уговорить и родителей на копейки. Вот так и жили мальчишки того времени.

Но мы несколько отклонились на подробности. Скажу, о сцене в клубе. Так как он был небольшим, в нём всегда не хватало мест для зрителей. Некоторые даже приходили с табуретками. А мы – дети, использовали это возвышение по-своему: лежали на ней рядами в период показа фильма. Представляете, прямо у экрана. Его формат был тогда небольшим, и нам удавалось охватывать его взором. И подняться в то время было нельзя: на полотнище появлялись наши тени и взрослые начинали "шикать" на нас.

Часто сцена оказывалась грязной после собраний или каких-либо других мероприятий, проходящих перед показом фильма. Но мы нашли выход из "нечистого" положения: стали брать с собой выстиранные мешки. На них и устраивались, счастливые донельзя от того, что удалось оказаться на просмотре кинофильма. Счастье – оно разное: кому что, а глубина переживаний зависит от времени, возраста и исполняемого желания, его значимости для человека.

А досуг молодых. Вечерние походы в клуб были существенным событием для молодёжи того времени. Там дребезжал патефон – "крутили" затёртые пластинки. От него исходил диссонанс знакомых звуков. Они прорывались сквозь громкий хруст и шипение, производимые тупыми иглами и изношенными дисками. Иногда, кто-то пиликал на гармони. Конечно, парни и девушки надевали на себя самое лучшее, но что было у них в ту пору? В памяти остались широченные штаны брата, некая цветастая рубашка и приготовления сестры к походу в клуб.

О-о, это выглядело настоящим театром. У неё были припрятаны маленькое зеркальце, красная свекла и баночка из-под вазелина, наполненная разведённой в чём-то сажей. Ею она чернила выгоревшие от солнца брови, а бураком натирала губы и щёки. Причём так, что делалась похожей на клоуна: настолько ярко выделялись эти художества на юном девичьем лице. Впрочем, так "красились" все и от этого были похожи друг на друга: выглядели, словно разрисованные куклы.

После обязательных "устрашающих" процедур спешили в "культурно-просветительское" учреждение, где их ожидали полупьяные парни. Кто-то "заводил" патефон и танцующие поднимали невероятную пыль. Я как-то бывал там. Разукрашенные девушки кучились вдоль стены, а парни, с видом петухов, противоположно им, образовывали ватагу. Иногда, кто-то из них подходил к избраннице и приглашал её, но чаще наши барышни танцевали друг с другом. В это время, в атмосфере витало некое стеснение – отсутствие непринуждённости в поведении. Чтобы преодолеть это, некоторые выпивали.

Посреди зала топтались четы. Звучала некая примитивная музыка хмельного гармониста и все выделывались, кто на что способен. Ему, периодически "подносили" и через некоторое время он уже "лыка не вязал". Бывало, что в беспамятстве даже падал с табуретки. В таком случае говорили: "концерта больше не будет", все по домам! Ночной "коллектив" расходился: поодиночке, а кому повезло и парами. С плясками фартило не всем: некоторые девушки никого не привлекали и по окончании "мероприятия" покидали его в слезах. Но бывали очень популярные у парней девицы. Иногда их "таскали за волосы" родительницы. Я в то время не понимал, за что их наказывают и даже спрашивал у мамы. А она говорила:

"Вырастешь – узнаешь".

А ещё были моменты, когда она, по неизвестным мне причинам, не пускала Таньку в клуб. Тогда гуляка приходила в великое расстройство, пыталась убедить маму в том, что её ждут подруги, но это не всегда "прокатывало". Несчастная, производя шипящие звуки, уткнувшись лицом в подушку, плакала на кровати, а мы с младшим братом дразнили её. Естественно, иногда она выходила из себя и мы "получали" от неё, а то и от мамы, чтобы "не трогали девку".

В какое-то время Таня стала "счастливой". Оказалось, у неё появился ухажёр – нездешний парень. Считалось, что мы живём плохо, а, оказывается, имелись такие места, где вовсе нечем было заняться, и люди ездили на заработки. "Путешествовали", в основном, молодые. "Сезонники" приезжали и к нам, видимо, где-то давали объявления.

Но самое интересное в том, что за ними ездили бортовые машины – автобусы в то время в совхозе отсутствовали. Представляете, несколько сотен километров трястись в открытом кузове! А привозили женщин и девушек из Мордовии и Чувашии. Некоторые из них ездили каждый год. Помню, что они нещадно ругались матом, невзирая на возраст и положение окружающих их людей. Наши ребята даже женились на них.

Но появлялись и недалеко живущие, из нашей же области. Среди них бывали парни и мужчины. У нас их, почему-то, величали жориками. Один и "увязался" за нашей Танькой. Вообще-то, она была "ничяво" – симпатичная и работящая. Что скажешь? Молодость уже сама по себе восхитительна! Грамота её доходила до уровня чтения книг и первичных основ арифметики: действий с цифрами не выше ста. По современным меркам неуч, но тогда требования для сельских жителей были совсем другие. И, сколько я её помню, она читала всё подряд. Даже в наше время, в глубокой старости, иногда пытается это делать, но, увы, не те глаза и она очень сожалеет об этом.

Сейчас, после окончания школы, мало сельских людей притрагивается к книгам. Но, необходимо пояснить, что и дорогие они очень. Так вот, представьте себе: Таня с юных лет стала дояркой и проработала ею до самой пенсии. Пример постоянства выбранной профессии! А раньше доили руками и группы были по пятнадцать-двадцать голов! Помню, как она, плача, мучилась с кистями: пальцы сводили болезненные судороги, и они становились негнущимися. Но вечером, как и все, бежала в клуб "искать" своё счастье.

Девушка нашла его в виде будущего пьяницы, с которым прожила отведённое ему время и "выдала на-гора" шестерых детей. Он хотя и выпивал при случае, но всегда работал и умер от заболевания лёгких (силикоза): – наглотался пыли на комбайнах. Раньше техника сильно отличалась от современного совершенства. Механизаторы сидели на открытом воздухе в такой порошине, что их не было видно. Потом стали делать кабины. Но и они всегда были открытыми для неё. Уборочная – это в первую очередь жара, а о кондиционерах в то время и не слышали. Отсек управления становился духовкой. Потому, открывались дверь и все стёкла. Получалось то же, что было раньше, без него. О комбайнёрах не думали. Лишь бы процесс шёл. А человек…, да и время было другое.

Ещё помню момент, когда сестра показала маме своего ухажёра. Это было вечером, и они сидели на лавочке возле дома. А я, видимо, вертелся рядом, и мне запомнилась критика мамы. Но почему так ярко и для чего? Жорики шли вечером в клуб мимо нас, и сестра шептала о нём родительнице. А Егор, видя Таньку, улыбался во весь прокуренный рот. Был он невысоким и худощавым, с большим, горбатым носом.

На нём "висел" простенький пиджак, накинутый на плечи (запомнилось же), с пустыми рукавами. Матушке (будущей тёще) он не понравился и она потом, всю жизнь недолюбливала его, хотя характер у мужа дочери был добродушный. По молодости, выпивал часто и изрядно, как говорится: был жадным до "сивухи". Но никогда не буянил: заявлялся с виноватым выражением на лице и засыпал, где придётся.

Ещё, как это ни удивительно, детство моё было неразрывно связано с цыганами. Им тоже дали квартиру и мы оказались соседями. У них, почему-то, были русские имена. Хозяина семьи, мы, уже подросшие ребята, звали – дед Прошка. Наряжался он в чёрную рубашку, которая была заправлена в такого же цвета широченные брюки, а они, в ладные блестящие, хромовые сапоги. Нужно сказать, подобная обувь в то время считалась высшим шиком и стоила больших денег. Конечно, упоминаемый цыган был в то время молодой, но у него имелась большая чёрная борода и коричневые от чая и курения зубы. Из-за этого он казался нам, пяти-, шестилетним пацанам, старым дедом.

Его жена, тётя Заура, была доброй феминой и всегда привечала нас, угощала чаем. Но почему? А дело в том, что у них уже было четверо детей: мальчик Пашка и три его сестры – красавица Нина, типичная цыганка Зара и маленькая Зина. У них был непривычный для нас уклад семьи. "Дед" Прошка, я не знаю, работал ли он где или нет, но всегда лежал в своём углу комнаты, на постели, на полу. Рядом с ним находился длиннющий кнут, который доставал до любого места квартиры.

Ещё у него был персональный самовар, всегда стоявший рядом с ним. "Дед" кипятил в нём воду и заваривал чёрный чай. Затем ложился на бок и пил один. Приблизиться к нему никто не смел. Он не любил детей, так мне казалось, и всегда грозил всем пальцем. Себе и для нас тётя Заура "делала" в другом самоваре. Мы с братом часто бывали на чаепитиях. Манил нас, конечно, не чай.

Дело в том, что даже примитивные конфеты в магазин привозили редко. А она варила сахар, и он получался коричневым и очень крепким. Затем он кололся на мелкие кусочки и все тянули напиток с ним. И мы не столько пили чай, как сосали сладость. Дети же. Иногда, забывшись в играх, мы поднимали шум, и нас успокаивал кнут "деда" Прошки. Хлестал он им неспокойных не предупреждая и с весёлым смехом. Причём доставалось всем: как цыганятам, так и нам.

Глава 4

А вот еду у них не помню. Когда-то, что-то ели, тётя Заура угощала нас, но вот чем…? Дружба была обоюдная, и когда Пашка приходил к соседям поиграть, помню, вместе с нами приглашали за стол и его. Еда простая: в ходу были щи, отварная и жареная картошка, солёные капуста, огурцы или помидоры. Иногда яйца и яичница – у нас водились несушки. Готовилось всё на маргарине и жирах: свином и птичьем. Я даже помню процесс их вытапливания. А знаете, каким вкусным был маргарин! Это было нечто: кремового цвета, со вкусом сливочного масла и бесподобным, притягательным запахом! И во рту таял, словно оно и было. Мама делала нам из него бутерброды с белым хлебом (когда он был) и мы бывали на "седьмом небе" от счастья.

Ещё чёрный хлеб из магазина, плохой. Настолько кислый, что щипало дёсны. Но кормилица нередко пекла свой. Знаете, такие круглые караваи. Запах стоял неописуемый. Совхоз по назначению был свекольным, а мы жили в одном из его отделений. В райцентре построили сахарный завод, в этом нам повезло. Помню, в каждом доме всегда бывал мешок сладости, но нам не позволяли, есть его вволю. Думаю, по финансовым обстоятельствам.

Но мы, при случае, знали что делать? Часто, когда оставались без надзора, отрезали краюху хлеба, совали её в ведро с водой, чтобы была мокрой и… в мешок с сахаром. На влажную поверхность его прилипало намного больше, чем на сухую. У-у, это была неописуемая вожделенная удача. Помню, выскочишь на улицу с таким куском, ешь его, а у пацанов слюнки текут. Отдельные даже просили: "Дай откусить".

Иногда, позволяешь, но чаще нет, жалко: с таким трудом досталось, а тут нахлебники объявляются.

Ещё помню, что в райцентре, каждое воскресенье бывал "базар", по современному: рынок или ярмарка. В указанный день, желающие собирались рано утром, подъезжала выделенная для этой цели грузовая машина. Мы же, проснувшись, в ожидании "базарников", не находили себе места. Ещё бы, они привозили что-то из сладкого своим детям. Отец никогда не пропускал подобного мероприятия и доставлял нам такие долгожданные сладости: мятные пряники и фигурные конфеты из варёного, но рыхлого сахара. Они походили на помадки из современного недалёкого прошлого.

Были разноцветные, выполнены в виде птиц и животных. Я и сейчас прекрасно помню розовую уточку. Пряники были овальными, кремового цвета и жёсткими, с запахом натуральной мяты, не то, что сейчас – кругом химия. Мы, почему-то, называли их жамками. Ещё привозил белый хлеб. До чего же он был вкусным с молоком, маргарином, сладким чаем!! Просто таял во рту. А однажды, папа купил на базаре дитёнка свиньи – розового поросёночка. Он какое-то время жил у нас в квартире. Возможно, потому, что являлся маленьким или для него ещё не обустроили место в сарае? Хрюшка, с визгом, сильно кусалась, так как мы не давали ему покоя. А зубы у хаврошечки были тонкие и острые, словно иголки.

Потом пришло время, когда у нас появилась свинина. Мясо солили в деревянных ящиках вместе с салом, об охлаждающих аппаратах в то время и не слышали. Затем, родители купили несколько гусят и со временем, у нас их стало штук двадцать. Они были драчливыми, особенно в период, когда у них появлялись птенцы. А яйца они насиживали в квартире. Их гнёзда находились под высокими кроватями. Это были удивительно умные птицы. Когда у гусынь созревали яйца, они подходили именно к нашему окну, стучали клювами в стекло и гоготали. Их впускали, и каждая шла только в свой ящик, никогда не путая его с другими.

Во время насиживания яиц, будущие "мамашки" сильно кусались из-под кровати, тем самым защищая свои гнездовья. Далее, они с вылупками "отторгали" какой-то отгороженный угол и находились в нём до определённого подращивания птенцов. И только потом их выпускали на улицу. Одинокий гусак всё это долгое время торчал под окнами и криками выражал своё обожание и тоску по любимым. Но как он выказывал радость по поводу появления гусят! Представляете, плясал в буквальном смысле. Отец глядел на них и, проявляя свою отраду, смешно шлёпал большими ногами. В это время к ним рискованно было подходить: он шипел, бесстрашно кидался на всех и пребольно кусал. Вдобавок, интенсивно бил локтями крыльев. Их боялись даже собаки.

И нас обязывали смотреть за такими "зверями". Это были невероятные проходимцы: они могли уйти куда угодно. К тому же "щипались" не только гусаки, которые были крупными и с невероятно длинными шеями. Не отставали от них и гусыни. На наших телах "светились" синяки от их, словно железных, клювов. Но зато наши щи стали вкусными. На их мясе была жирная, прямо сладкая кожа и я обожаю её до сих пор.

Затем, когда мне было лет семь, мы вдруг "разбогатели" – купили корову. До сего времени не понимаю, как родители её приобрели? Отец, сколько себя помню, всегда трудился на совхозной фуражной мельнице. На ней мололи зерно для пропитания скота. С работы он приходил белым от пыли и с сумочкой ячменной крупы под чёрным халатом. Из неё варили кашу и кормили свою хрюшку. Затем папа долго отмывался, а кто-нибудь сливал ему кружкой воду. Получал он за работу сорок с чем-то рублей. Мама была занята на свиноферме. От неё всегда "круто" пахло. До чего же вонючие эти свиньи! Её зарплату не помню. Но как-то умудрились собрать на корову.

Появилось своё молоко, и бытие стало ещё "круче". Мы впервые попробовали невероятно вкусные жирный творог с сахаром, сливки и масло из них. Это было что-то неописуемое. Счастливчиками являлись не одни мы: в деревне уже имелось небольшое стадо и его по очереди гоняли на выпас. Пасли целый день. Эти четвероногие умные: каждая знала своё место обитания и путь к нему. По возвращении, сами шли к домам хозяев и направлялись на свои места.

А незадолго до описанного периода случилось важное событие: у меня появились штаны. До этого мы бегали в длинных рубахах. Я помню этот праздник. Мама купила чёрную ткань, под названием – рубчик. А некая женщина, у неё была швейная машинка и это в то время! взялась сшить мне обнову. И выручила. Портки сделала широкими, но короткими: не доходили до щиколоток и с помочами. Они перекрещивались на спине, а впереди крепились на две пуговицы. Теперь я стал похожим на других пацанов и был страшно горд этим. И пяти-шестилетние "девки" теперь не будут заглядывать под рубаху, стараться увидеть то, что там "скрывается"? Настырные: у самих ничего нет, вот и лезут посмотреть на "диво", не спрашивая разрешения.

А вот с обувью имелись проблемы. "Бегали" ребятишки босиком и порой сильно ранили ноги. А они постоянно были грязными и на них образовывались "цыпки". Как я сейчас понимаю, от обезвоживания, поверхность кожи покрывалась сеткой неприятных трещин и в них, понятно, попадала пыль. От наличия подкожной влаги она, словно цементировалась, и поэтому её трудно было удалить.

По вечерам из некоторых квартир и домов раздавались детские крики. Это мамы мыли ноги детям перед сном. Стараясь удалить грязь, тёрли их грубыми материалами. Процесс являлся долгим и больным. Полопавшаяся кожа рдела, на ней выступали мелкие капельки крови. При этом грязь всё равно не удалялась до абсолютной чистоты. Это невозможно было сделать с одного раза. Вытирание "ходулей" также вызывало страдание у плачущих бедолаг. Затем их "ублажали" вазелином, но это не приносило облегчения – кожу сильно щипало. Разумеется, всё это проходило, и через несколько дней процесс повторялся снова. И так до момента, пока у счастливчика не появлялась энная обувь. Вот так мы жили и "боготворили" появление обновки!

Барак наш был шести квартирный и в одной из них жила учительница Нина Ивановна. У неё был сын Игорь, тоже нашего возраста. Запомнилось то, что он, по словам его матери, никогда не хотел кушать. Но бывая у нас, мама сажала за стол и его. А он, в компании, с удовольствием, поглощал всё, что она подавала нам с братом. Однажды даже пригласила Нину Ивановну и она, глядя в незакрытую дверь, дивилась на то, как он кушал. После этого стала приносить нам некие продукты, видимо, хотела восполнить доставляемый сыном "ущерб". Так я думаю сейчас.

Потом пришло время, когда мама стала пытаться обучать меня алфавиту. Она сама читала по слогам, а в отдельности неправильно произносила литеры, что, иногда сбивало с толку. Ярко запомнился один эпизод. Указывая на "м", она учила: "Это буква "мы"".

Конечно, я воспринимал подобное произношение, и когда пришло время читать по слогам, выговаривал: "Ра-мыа…".

Неграмотная матушка долго пыталась объяснить мне, что в словах буквы читаются не так, как произносятся в отдельности. Но "грамоте", с её лёгкой руки, я обучился легко и быстро, и начал читать всё, что попадало мне в руки. Это оказалось интересным делом и так увлекло меня, что пытался разбирать некоторые книги. Правда, не помню сейчас какие и откуда они попадали к нам. Потом я стал самым "успешным" из первоклассников в чтении. На этом кончаются мои дошкольные воспоминания.

В нашем селе имелась четырёхклассная школа, а с пятого по восьмой, ребята, а потом и я, ходили в соседнее село Николаевку. Шагали до него пять километров. Оно было большим и там располагалось уже восьмилетнее образовательное учреждение. Летом пешком, а осенью и зимой, деревянную, неотапливаемую будку на санях, таскал гусеничный трактор. Защищала она только от ветра, но никак не от мороза. В нашем отделении совхоза значилась ещё одна деревня – Степное, которая была также в пяти километрах, как от нас, так и от Николаевки. Получался равнобедренный треугольник. Из неё ребята, так же, как и мы, ходили в восьмилетку. Там-то и жила моя будущая "любовь".