Вся в мать

Когда Лайла рассказывала о детстве, ее голос утрачивал ритм и энергию, звучал слабо и устало. Грейс мысленно окрестила такой ее голос «мертвым».

Бабушка Лайлы, иммигрантка, вела хозяйство Альдо, ее единственного сына.

– Больше всего Бубба любила Клару, – вспоминала Лайла. – Потом Поло. Я была на третьем месте, если она вообще меня замечала.

Первого апреля 1968 года Альдо сообщил детям, что Зельда умерла накануне. Они ужинали. Четырнадцатилетний Поло сидел пораженный, не зная, куда смотреть, что говорить и чувствовать. Двенадцатилетняя Клара заплакала.

Десятилетняя Лайла встала и сердито спросила:

– Это что – первоапрельская шутка?

– О чем ты говоришь? – возмутился Альдо.

– Когда похороны? – спросила она.

– Ее уже похоронили.

– Где ее похоронили?

– На кладбище, на той стороне Восьмой мили.

– Из-за чего она умерла?

Клара покачала головой и взяла Лайлу за руку.

– Она умерла. Она была сумасшедшая. Ее не смогли вылечить электрическим током. Она испортила мне жизнь. – Альдо вытер губы салфеткой. – Убирайтесь в свои комнаты, или я возьму ремень.

Лайла стряхнула с себя руку Клары.

– Ты убил ее? Ведь ты часто ее бил.

Альдо замахнулся и ударил ее с такой силой, что она упала на пол.

Лайла поднялась на ноги, пошатываясь.

– Когда-нибудь ты пожалеешь, что это сделал.

Альдо снова толкнул ее.

– Доешь свой ужин на полу как червяк. Ты и есть червяк.

Лайла сунула руку в карман и сжала в кулаке рукоять ножа.

– Тридцать первое марта 1968 года – самый важный день в моем детстве. – Лайла искоса посмотрела на Джо. Она в первый раз говорила о смерти матери с кем-либо, кроме Поло и Клары.

– Расскажи об этом, – попросил он.

Лайла тяжело вздохнула.

– В тот день президент Джонсон объявил, что не пойдет на второй срок. Два события – решение Джонсона и смерть матери – соединились в моем сознании, словно Зельда была жертвой вьетнамской войны.

Альдо больше не женился. Ему нравилось жить с матерью. У него были женщины, все шиксы, не еврейки. Долго они не задерживались. Он всегда жаловался им на Зельду. «Ты так ругаешь ее, словно она только вчера тебя бросила», – сказала через плечо, уходя, одна из них.

Смерть Зельды подхлестнула Альдо очистить дом от оставшихся после нее вещей, включая фотографии, которые были у детей в комнатах. Бубба прикарманила украшения невестки и отдала ее одежду в ИМХА, Ассоциацию молодых иудеев.

Украшений у Зельды было немного – обручальное кольцо, брошь с камеей, тонкая золотая цепочка, золотые часы. Кольцо купил Альдо, остальное принадлежало матери Зельды. Осиротев в шестнадцать лет, в семнадцать Зельда, голубоглазая блондинка, стройная, с гладкой кожей и пышной грудью, вышла замуж за Альдо, потому что не понимала, как жить самостоятельно. Она была единственным ребенком в семье еврейских торговцев. Семья держала магазин, предшественник 7-Eleven, и жила по соседству. Небольшое приданое девушки привлекло Альдо вместе с ее красотой. Мужчины заглядывались на Зельду. Альдо опередил всех.

Зельда совсем не умела вести домашнее хозяйство. Ее не научили. В ее семье дважды в неделю убиралась служанка. Бубба сердилась из-за этого на невестку, но и жалела ее. Зельда постоянно лежала в постели беременная. За четыре года она родила троих детей.

– Доктора поджарили ей мозги, – рассказывала Лайла Джо. «Выкладывай все начистоту и закроешь эту тему», – подумала она. – Бубба сказала, что Альдо готов был платить специально за электрошоковую терапию, а если кто-то платит, доктора это делают. Альдо не отсидел шиву[6]. Он не читал кадиш. Не собрал миньян. Я не знаю, что делала Бубба. Может, ходила в синагогу.

– Альдо рад, что она умерла, – сказала Лайла сестре и брату в тот вечер, когда они услышали печальное известие. – Я совсем ее не помню. Как будто ее никогда и не было.

– Она была красивая, – начал Поло. – Она часто плакала. Она хотела вернуться в родительский дом. Когда она была с нами, он не бил нас. Он начал нас бить, когда упрятал ее в дурку. – Поло замолк, потому что у него перехватило горло. – Она была как пленница. Целыми днями она могла лежать в гостиной на диване и смотреть телик. Она любила сериал «Путеводный свет». Ровно в четыре сорок пять она шла наверх в спальню. Альдо приходил домой в пять. Первым делом он шел наверх к ней. В пять тридцать спускался обедать. Иногда и она тоже. Часто с синяками. Она говорила, что постоянно падает. Что теряет равновесие из-за большого живота.

– Она когда-нибудь укладывала нас спать? – спросила Лайла.

– Нет, после обеда Альдо держал ее в спальне.

– Она когда-нибудь выходила из дома?

– Только к докторам. – Поло понизил голос. – Однажды она сказала мне, что любит ходить к докторам. Я подумал, что это странно, и спросил, разве они не делают уколы? Она прижала палец к губам и прошептала, что Альдо их боится.

Через два дня после смерти невестки Бубба нацепила на себя ее украшения.

– Зельда согласилась бы отдать их мне, – заявила она, – за то, что я забочусь о вас троих.

– Неправда, – взвилась Лайла. – Не согласилась бы. Она тебя не любила. Тебя никто не любит.

Бубба дала ей затрещину.

– Ты считаешь себя умнее всех, мисс Лайла. Придержи свой язык, а то Альдо отправит и тебя в «Элоизу».

– По-моему, тебе плевать, что тебя никто не любит, – продолжала Лайла, потирая пострадавшее ухо. – Иначе ты не вела бы себя так.

Бубба ударила ее снова.

– Разве ты нас любишь? – Лайла сунула руки в карманы штанов и нащупала свой нож.

Бубба опустила руку, уже занесенную для третьей оплеухи.

– Я кормлю вас. Я забочусь, чтобы вы были обуты-одеты. Вожу вас к доктору и в библиотеку. Так что можешь считать, что люблю. – Она сурово поглядела на внучку. – Думаешь, я хотела на старости лет заботиться о трех детях и их никчемной мамаше? Думаешь, мне нравится убираться в доме, возиться с бельем, готовить еду, и все это с утра до вечера и день за днем?

– Почему ты это делаешь? – спросила Лайла.

– Моя бабка заботилась обо мне после смерти матери. Так полагается. – Бубба нагнулась и стала взбивать подушку. – У моего поколения не было выбора. Мне пришлось бросить школу в шестом классе и пойти работать. Я устроилась прислугой. – Она выпрямила старую спину. – И я до сих пор прислуга.

– Как жалко. Мне бы хотелось, чтобы у тебя была более приятная жизнь, – сказала Лайла.

– Тебе бы хотелось. Если бы да кабы. Наши хотелки никогда не сбываются. – Бубба взбила другую подушку. – Лучше держи язык за зубами.

– Ты вообще покупала себе что-нибудь? – поинтересовалась Лайла. У Буббы было четыре будничных платья из хлопка, и она носила их в строгой последовательности. В пятом платье, черном и блестящем, она посещала синагогу.

– Я тебе Генри Форд, что ли? – Бубба понизила голос. – Альдо и цента лишнего не даст.

Лайла тоже понизила голос, словно они готовили заговор.

– Зельда действительно сошла с ума?

– С ней было что-то не так. Она плакала, плакала, плакала, и шоковая терапия не помогала. – Бубба снова взбила подушку. – Она говорила, что Альдо зверь. Это верно. Что я могла сделать…

– Она с самого начала была такой? – продолжала шепотом Лайла.

– Нет. Она немного дерзила, правда, не так, как ты, но Альдо это не нравилось. И он показал ей, что он босс. А под конец она вообще ничего не говорила, только плакала.

– Как она умерла?

– Не знаю. – Бубба покачала головой.

– Ты навещала ее когда-нибудь?

– Нет. – Бубба опустила глаза. – Альдо распорядился, чтобы никаких посетителей, кроме него. Когда вы видели ее в последний раз, тогда и я.

– Может, они ее убили электрическим током?

– Хватит разговоров, – оборвала ее Бубба. – Ступай делать уроки.

В день отъезда в колледж Лайла выкрала у Буббы украшения Зельды. Только кольцо не взяла. Ведь его купил Альдо. Она отдала сестре Кларе золотые часы и брошь с камеей и велела их спрятать.

– Пускай Бубба думает, что это я их взяла, – сказала она. Себе она оставила золотую цепочку и носила ее постоянно, никогда не снимала. В минуты размышлений она проводила пальцами по деликатному плетению.

В первые недели после смерти матери Лайла каждую субботу искала ее могилу в Еврейском мемориальном парке. Она систематично обходила земельные участки синагоги – пинский, житомирский, Бней-Моше, Бет Джозеф. «Так полагается верующей, а я верующая», – думала она, бродя среди могильных камней и разглядывая надписи на английском и иврите. Никто в их семье не ходил на службу, кроме Буббы, – та посещала синагогу в дни Святых праздников[7] и сидела наверху. Брат Лайлы не проходил обряд бар-мицвы, и это стало местным скандалом. Альдо не захотел платить за это. Впрочем, по настоянию Буббы Поло был обрезан.

– Кто ты такой, чтобы разрывать цепь, которая восходит к Аврааму? – упрекала Бубба сына.

Лайла три раза прочла «Исход». Это были алеф и тав в ее познании еврейской традиции и еврейского сопротивления фашизму.

Она тайком брала доллар из бумажника Альдо, чтобы доехать на автобусе до Еврейского мемориала. Бабушка заметила бы пропажу, если бы Лайла украла доллар у нее. Днем Бубба хранила свои деньги в бюстгальтере, а ночью под подушкой.

Кладбище находилось в Дубовом парке. Восьмую милю Лайла ни разу не пересекала. Впоследствии она стала считать переход через нее ритуальным. «В буквальном смысле», – говорила она. Тот первый переход через Восьмую милю стал последним, в тот день Лайла уехала из дома в Мичиганский университет и больше никогда не возвращалась на Гранд-стрит.

Лайла искала могилу матери восемь недель. Она не обращалась за помощью к смотрителям. Боялась, что они спросят ее имя и позвонят отцу. Через несколько месяцев она спросила у бабки, была ли она когда-нибудь в Дубовом парке или в других северных предместьях.

– Зачем мне это надо, – ответила Бубба. – Там так много гоев.

Бубба говорила от лица многих. Большинство стариков, живших по соседству, никогда не были на другой стороне Восьмой мили.

– У нас и тут есть все, что нам нужно, – говорили они, поджав губы. – Мы что, ненормальные, что ли?

– Я свалю из этого города при первой возможности, – говорила Лайла с интонацией киноактера Джеймса Кэгни, игравшего гангстеров. Она вскидывала подбородок и расправляла плечи, словно утверждая: «Никто мне не указ». Она видела по телику «Ангелов с грязными лицами». В одиннадцать она была без ума от кино. Поздним вечером, когда все засыпали, она тихонько спускалась вниз и смотрела «Полуночное кино на CBS». Любила она и старые черно-белые фильмы из тридцатых, сороковых и пятидесятых, особенно боевики и фильмы с крутыми героинями – Розалинд Расселл, Барбарой Стэнвик, Бетт Дэвис, – но вообще смотрела все подряд. Иногда к ней присоединялся Поло. Она не любила актрис-куколок, появившихся на экранах в конце пятидесятых и в шестидесятых, таких как Сандра Ди и Тьюсдей Уэлд. Считала их ужасными, совсем как Ширли Темпл после Мэй Уэст.

– Тупые как пробка, глупые как овцы. – Она посмотрела на Поло и прищурилась.

– Я бы не судил так строго, – возразил он. – Ты и Клара похожи на них. И Зельда тоже была похожа.

Лайла недоверчиво фыркнула.

– Знаешь, на кого похож Альдо?

Поло закрыл глаза и подумал.

– На Маленького Цезаря из фильма «Маленький Цезарь»?

Лайла покачала головой и засмеялась.

– На Квазимодо из «Горбуна из Нотр-Дама».

Слушая рассказы Лайлы, Джо чувствовал, как у него закипала кровь от возмущения. «Что бы я делал, если бы когда-нибудь встретился с Альдо? Как она только выжила в таких условиях? Кто позволяет так обращаться с детьми?»

– Что с тобой? Все в порядке? – спросила Лайла.

– А у тебя все в порядке? Вот в чем вопрос, – ответил он.

– Я расстроила тебя.

– Я никогда в жизни не был так зол. Альдо просто монстр.

– Он никогда не стоял на моем пути.

– В твоем детстве было хоть что-нибудь хорошее, кроме брата с сестрой?

Лайла улыбнулась, и у Джо дрогнуло сердце.

– Фильмы. Меня спасли фильмы.

* * *

Лайла любила фильмы всю жизнь и, ко всеобщему удивлению, передала свою любовь дочкам. «Моя наследственность, всего-навсего», – сказала она Джо. По крайней мере раз в неделю вечером Лайла звала девочек, и они смотрели вместе по телевизору какой-нибудь старый фильм. Приходя домой с работы, она включала программу ТСМ, Turner Classic Movies, и, обнаружив «классику», будила дочерей. Грейс была в восторге. Звездные Птички подчинялись, но считали ее сумасшедшей.

– Скажи мне, почему мы смотрим фильм в два часа ночи? – спросила в самый первый раз Стелла. – Мы можем взять кассету в прокате.

– Мы можем смотреть фильмы в любое время, когда захотим, – поддержала сестру Ава. – Мы живем в двадцать первом столетии.

Лайла медленно покачала головой.

– Я знаю, что вы смотрите, если вам кажется, что вы выбираете «что-то старое»: «Титаник», «Один дома», «Форрест Гамп», ну, может, «Грязные танцы» или «Назад в будущее». Вы никогда и не слышали о полуночном кино. – Она угощала дочек горячим шоколадом, газированными напитками, попкорном и драже M&M’s с арахисом.

Лайла предлагала Джо присоединиться к ним, но он отказывался.

– Слишком поздно для меня. И вообще, я называю это «ночью девочек». – Он улыбнулся. – Ты ведешь себя почти по-матерински, когда смотришь с ними фильмы.

– Скорее как мисс Джин Броди[8]. Как наставница. «Прилаживаю старые головы на молодые плечи».

За несколько лет, пока Грейс не уехала в колледж, они посмотрели кучу фильмов. Лайла начинала со своих любимых: «Все о Еве», «Рожденная вчера», «Третий человек», «Бульвар Сансет» и, не надо забывать, хотя это могло так легко случиться, большинство фильмов о девушке-репортере Торчи Блейн[9]. Стелле и Аве больше всего нравилась Кэтрин Хепберн. «Филадельфийская история», по их мнению, была само совершенство, особенно наряды. Грейс предпочитала Джуди Гарленд, но только не в «Волшебнике страны Оз», а в «Звезда родилась».

– Что тебе нравится в этих фильмах? – спросила как-то Грейс.

– То, что у женщин есть плечи, – ответила Лайла.

– И лица, – добавила Грейс и искоса взглянула на мать.

– Точно.

* * *

Когда Грейс было девять, а Звездным Птичкам четырнадцать и пятнадцать, Лайла взяла дочерей на фильм «Восьмая миля» про рэпера Эминема. И тихонько проплакала весь сеанс. Звездные Птички были в шоке. Они никогда не видели мать плачущей, даже когда смотрели все вместе «Касабланку». Но зато радовались, что Лайла взяла их с собой. Фильм «Восьмая миля» имел рейтинг R – дети до семнадцати лет допускались лишь в сопровождении взрослых. Грейс, сгорая со стыда, плакала вместе с матерью.

– Они сто раз сказали «фак», – заявила Стелла так, чтобы слышала мать.

– А что значит «фак»? – Грейс подтолкнула локтем сестру. – Ну, на самом деле, не только как ругательство.

– Совокупление. Сексуальный контакт, – вмешалась Ава.

Грейс озадаченно заморгала.

– Это когда мужчина и женщина делают ребенка, – пояснила Стелла. – Без ребенка.

Лайла игнорировала их разговор.

– Бунт в шестьдесят восьмом в Детройте, в апреле, после убийства Мартина Лютера Кинга, происходил по соседству со мной. – Она произнесла это своим «мертвым голосом», вытирая глаза. – Я ходила в школу мимо сгоревших домов. Соседний с нами дом тоже кто-то поджег. – Она встала с кресла. – Евреи жили тогда на юге Детройта. Когда туда пришли черные, евреи уехали, произошла повторная сегрегация. – Она высморкалась.

– Почему ты плачешь? – спросила Стелла, схватив мать за плечо.

– Ты ведь не Эминем, – добавила Ада. – Ты не умеешь петь.

Пугающая мысль рикошетом пролетела по их сознанию. У нее нервный срыв, как у Зельды.

Грейс выпалила, стремясь подражать старшим сестрам:

– У тебя нет тату. Ты не рэпер.

– Мимолетная ностальгия. – Лайла вздохнула. – Мне было очень непросто пересечь Восьмую милю.

Стелла и Ава переглянулись. Лайла увидела это.

– Ладно, проехали. Дайте мне прийти в себя. Люди плачут на новых фильмах. И все из-за бьющей по нервам музыки. Она рассчитана на то, чтобы заставить тебя лить слезы, не то что в старых фильмах, где актеры терзают твое сердце. – Она повернулась к Грейс. – А ты почему плакала?

– Мне было неловко за тебя, – ответила Грейс. – Я подумала, что, если мы будем плакать вдвоем, никто не решит, что ты странная.

– А я странная, это точно, – кивнула Лайла. – И ты тоже, детка. – Она одобрительно посмотрела на Грейс. – Но, когда действительность становится странной, странные люди превращаются в нормальных.

На следующее утро, в шестом часу, когда они завтракали вчерашней пиццей, Грейс спросила у матери, как она росла в Детройте, каково это было. Они любили рассвет. Они рано вставали, спали чутким сном и страдали от повторявшихся кошмаров.

– Лучше, чем в Бейруте, – сказала Лайла. – Лучше, чем в Юго-Восточной Азии.

– Тебя грабили когда-нибудь? – спросила Грейс.

– Нет. Местный кодекс чести. Не грабить девчонок, даже членов банды, впрочем, не всегда.

– Когда ты в последний раз видела отца?

– За день до того, как я уехала в колледж. В тот вечер он ударил меня – прощальный подарочек на память.

– Почему?

– Когда речь идет про Альдо, слово «почему» неуместно. Он врезал мне так сильно, что я ударилась о дверь и сломала зуб.

– Он просто так ударил? Ни с того ни с сего?

– Кто ты такая? – рассмеялась Лайла. – Мой биограф?

– Мне хочется знать, что случилось перед тем, как он ударил тебя.

– Я сказала, что видела, как шикса взяла сто долларов из его бумажника. Она и вправду взяла. Конечно, не мое это было дело, но я все-таки не чужая ему.

Грейс раскрыла блокнот, который всегда был при ней, и записала «шикса?». А следом – «тонкая золотая цепочка».

– Почему ты мнешь ее пальцами? – спросила она. Между глотками кофе Лайла теребила на шее цепочку. – У тебя необычные пальцы.

– Правда? – вскинула брови Лайла.

– Да. – Ученица Шпионки Гарриет[10], Грейс примечала все, что делала Лайла. И записывала в блокнот. Годы спустя она скажет Рут: «Я не столько шпионила за Лайлой, сколько училась быть Лайлой». Тогда Рут смерит ее долгим взглядом и возразит: «По-моему, ты шпионила».

– Она напоминает мне, как я ненавижу моего отца, – сказала Лайла.

– Как ты его ненавидишь? – Грейс подумала, что, может, надо было спросить: «Как ты умеешь ненавидеть кого-то – до луны и обратно?»

– Если бы он стоял рядом с Гитлером и мне бы сказали, что я могу пристрелить только одного из них… – Лайла сложила пальцы пистолетом и прицелилась в часы на стене. – Мне пришлось бы застрелить Гитлера, ясное дело, но я бы разрывалась.

– Он часто тебя бил? Ремнем или так?

– До тринадцати лет он бил меня, пожалуй, раз в неделю – рукой, ремнем, стулом. Потом почти перестал. Из-за Поло. Он все еще жил дома, но вечерами учился и редко ужинал с нами. Он стал большим, сильным и злым. Как-то за ужином Альдо ударил меня за то, что я упомянула Зельду. Поло вскочил с места и врезал ему в челюсть – раз, раз, раз, как боксер. «Ударишь ее хоть раз, – сказал он, – я сделаю из тебя отбивную». После этого Альдо осторожно выбирал подходящие моменты.

– Почему он тебя бил? Ведь ты была самая маленькая. Или он вымещал на тебе злость?

– Когда я была совсем маленькая, он бил меня наравне с остальными, но в семь, восемь, девять лет и в твоем возрасте тоже я доводила его, если он был не в духе, и он отыгрывался на мне, а не на Поло или Кларе. Ему просто нужно было кого-то бить, и я подставлялась. Через некоторое время это вошло у нас с ним в привычку. – Она глотнула кофе. – Поло и Клара боялись его. Они знали его дольше, чем я. Они видели, как он избивал Зельду. По словам Поло, это все равно, что бить крошечного щенка. На ее нежной коже долго не проходили следы побоев. Я не хотела жить в таком же страхе. Лучше уж пусть он ударит меня, чем бояться. Побои рано или поздно прекращаются, а страх никогда не проходит. Надо принимать это и жить дальше. – Лайла поиграла золотой цепочкой. – Надо только не забывать дышать. Сфокусировать внимание на дыхании. Не думай ни о чем, просто дыши. Это поможет тебе пройти через все.

– То, что не убивает тебя, делает тебя сильнее, – заключила Грейс.

Лайла пристально посмотрела на дочку.

– Кто набивает твою голову такой фигней?

– Ницше. Он сошел с ума. Звездные Птички прочитали это в «Цитатах» Бартлетта.

– То, что не убивает тебя, делает тебя злым. Если уж ты хочешь цитировать, цитируй поэзию.

– Ни за что. – Грейс лукаво улыбнулась.

– Озорница. Тебе пора в школу.

Грейс сунула в рот последний кусок пиццы.

– Разве эта цепочка не напоминает тебе о Зельде?

– Я совсем ее не помню. Я была слишком маленькой. – Лайла провела пальцами по цепочке. – Иногда я сомневаюсь, что она была сумасшедшей. Может, ей просто нужно было ходить на работу. Может, она больше не хотела рожать детей. Это было так давно.

– Может, она сбежала, как мать Дайси Тиллерман из романа «Возвращение домой». Она оставила Дайси и других детей на парковке возле молла. У нее был кататонический синдром. – Грейс резко кивнула, словно поставила восклицательный знак.

– Дело о пропавшей матери, – протянула Лайла. – Звучит пугающе.

– Все было очень страшно, но в конце уладилось. А вы когда-нибудь навещали Зельду в дурке?

– Нет. – Лайла покачала головой. – Нам не было дозволено.

– А вы были на ее похоронах?

– Нет. Альдо сообщил нам, что она умерла, когда ее уже похоронили.

– Тебе не кажется это подозрительным? – Грейс вскинула брови. – Ты уверена, что она вправду умерла?

– Уверена. – Лайла кивнула. – Мертва как гвоздь в двери.

Грейс вскочила на ноги и возбужденно затараторила:

– Может, нет? Может, она жила где-то по соседству и наблюдала за вами, но никогда не давала знать, что жива.

– Такое поведение больше подходит волшебнице-крестной, а не матери.

– Амнезия, – сказала Грейс. – Может, у нее была амнезия.

Лайла снова покачала головой.

– Она мертвая.

Брови Грейс поползли на лоб.

– Я скажу тебе, что я думаю. Если она мертвая, значит, ее убил Альдо.

– Интересная теория, – кивнула Лайла. – Я понимаю, почему ты могла так подумать.

3

Любовь

Лайла и Джо познакомились в конце сентября 1976 года. Лайла училась в Мичиганском университете на первом курсе, а Джо в юридической школе. Он был помощником профессора и помогал Лайле изучать современную историю Европы, сбежав от скуки и занудства гражданско-процессуального курса. Он нравился ей – такой ровный, никаких колючек. Она нравилась ему – такая колючая.

Они часто беседовали в коридоре в перерыве между занятиями.

– Почему ты стал преподавать историю? – поинтересовалась она во время их первого разговора. Он стоял, слегка наклонившись над ней, худой и высокий, на добрых десять дюймов выше нее.

– Меня отсеяли из магистратуры. Я не смог осилить дисер.

– О чем ты собирался писать?

– О сопротивлении в Германии в годы Второй мировой.

– Разве там кто-то сопротивлялся? Или ты имеешь в виду тех генералов, устроивших заговор, чтобы убить Гитлера?

– Сопротивлялись. Обычные люди, вроде французских фермеров из фильма «Печаль и жалость»[11]. Некоторые были антисемитами. Антигитлеровцами и антисемитами.

– Неужели таких было много? – Лайла недоверчиво покосилась на Джо. Он что – разыгрывает меня?

– Ты удивишься, – сказал он. – Немцев в Сопротивлении было столько же, сколько французов. Полмиллиона, по некоторым оценкам.

– Ты ведь еврей, верно? – спросила она. – Меня озадачила фамилия Майер, «а» вместо «е». Классно!

– Мой дед Мейер в двадцать один год, когда достиг совершеннолетия, сменил «е» на «а». Бабка говорила, что он «вылупился из привычной скорлупы». Она была немецкая еврейка. Он считал, что удачно женился. – Джо забавно вскинул брови. – В том же году он покинул ортодоксальную синагогу. Он хотел активно проводить субботу. – Джо немного помолчал. – А ты еврейка? Перейра?

– Из сефардов, португальских. – Она улыбнулась. У него сжалось сердце. – Я никогда не была в синагоге. Никогда не произносила еврейскую молитву. Я знаю много слов на идише, ругательства, проклятья и жалобы. От моей бабки. Она говорила на идише, словно это язык, а не местечковый прикол.

В конце семестра Лайла поинтересовалась у Джо, пригласит ли он когда-нибудь ее на свидание.

– Ты возьмешь курс во втором семестре? – спросил он.

– Да, – сказала она.

– Тогда нет, – сказал он.

– Почему нет? – сказала она.

– Остальные в группе подумают, что я уделяю тебе больше внимания, чем им. Они возненавидят нас обоих.

– Похоже, что ты уже обжегся на этом.