Найдены ключи

7

Двор забит «Жигулями», ждущими вальяжных седоков, не желающих торопиться на автобус. Вот и мы, поедем шикарно.

И опять я чувствую себя чужачкой и самозванкой в очереди на подъемник: рядом щебечут веселые девушки в вязаных шапочках, они-то настоящие горнолыжницы!

– Нравится? – спрашивает со сдержанной гордостью владельца Макс, кивая на вид внизу Сквозь склянку подъемника виднеются заснеженные складки гор. Мне страшно смотреть – всю жизнь боюсь высоты. Но – красиво, правда. Я в журнале по фотографии читала, что белое на белом могут снимать только настоящие мастера.

Мы добираемся до станции Кругозор и строимся в новую очередь. Вверх, вверх – следующий подъемник. Народ начал мазать лица какой-то цветной помадой, пока все не стали походить на индейцев в боевой раскраске. Девицы забавляются, художественно размалевывая друг друга.

Макс протягивает руку.

– А нам можно?

Я тронута тем, что в протянутую руку тюбик вложен незамедлительно – видно, у них, у этих бывалых и благородных людей, принято делиться, – и тем, что Макс помнит про мою нежную кожу. Сам он – «не нуждаюсь ни в каких замазках» – хвастался, что его природной смуглоты хватает для защиты и очков от солнца ему тоже не надо: «Я просто щурюсь, вот так…»

Поскрипывая, раскачиваясь и наводя на меня ужас, подъемник дополз наконец до самого верха – до Мира. Можно еще выше: на безымянный пик ходят вездеходы для любителей. Я смотрю, прижимая шапку рукой к затылку. Неужели можно и туда забраться? Но, пожалуй, нам и этого хватит.

Заходим в знаменитый «Приют» – кафе на вершине. Целый месяц перед отъездом Макс о нем чуть не каждый вечер рассказывал. Темная бревенчатая стена, лыжи вдоль нее стоят у входа длинным рядом. Пол из серых каменных плит. И шаги в лыжных ботинках звучат об него: блом-бак, блом-бак. Макс идет к стойке, над которой дым, дым, – там готовят хичины («Если ты не ела хининов, ты не знаешь счастья»).

И вот он (приближающееся блом-бак) гордо несет поднос с этими лепешками, начиненными сыром и мясом, и стаканы с вином. Я оглядываюсь: смеются, жуют, окликают входящих. На столиках лежат, как от скафандров, лыжные перчатки, защитные очки. Я с тоской думаю: хорошо им, этим лыжникам, они давно катаются, а у меня со страху кусок нейдет в горло. Макс в предвкушении удовольствия увлеченно рассказывает, как его в три года папа «ставил на лыжи».

– Макс, я хочу писать. Тут где?

Он меняется в лице.

– Слушай-ка, тут – только на улице. Справишься?

«На улице» – это не слишком большой пятачок вокруг «Приюта», спрятаться негде – все просматривается. Еще бы: мы на вершине!

– Макс, прикрой! – говорю я, в три приема отстегивая лыжные штаны и стараясь не смотреть по сторонам.

Начинает заметать. Сдуваемый с вершин снег заворачивается в снежные кёрлы. О занесенные альпинисты!.. Макс надевает лыжи и помогает мне совладать с креплениями.

И вот – он на краю площадки, раз – взмахнул палками и нырь вниз, только я его и видела. Подхожу боком, как птица, заглядываю одним глазом через край и ясно понимаю: если я сделаю еще хоть шаг, сломаю себе шею. Неминуемо. Неизбежно.

Игрушечные лыжники выписывают волны далеко внизу.

В тихой ярости на Макса, который загнал меня сюда, я отступаю от края и расстегиваю крепления негнущимися пальцами.

Макс, канувший, казалось, безвозвратно, вдруг снова показался над снежной кромкой и, продолжая передвигаться вверх бодрой лесенкой, наконец выпрыгнул совсем.

– Ну ты чего?

– Ничего, – злобно говорю я, – помоги!

Он снимает мне лыжу

– Так и не попробуешь?

– Где? Здесь? Чтобы шею себе сломать?

Макс понурился.

– Ну что, будем тогда обратно спускаться.

– Я спущусь, а ты поезжай, – смягчаюсь я, – не зря же мы все-таки сюда столько добирались.

Макс тут же воспрял духом:

– Давай! Ты на подъемнике спустись, а я быстро. Подождешь меня, да? На Кругозоре встретимся.

Он провожает меня к подъемнику, и я отправляюсь вниз одна-одинешенька со своими необъезженными лыжами, провожаемая неодобрительным взглядом горного служителя.

– Что ж ты, а? – Он осуждающе прицокивает языком. – Что ж ты так, а?

Но я молча ныряю в пустой стеклянный коробок.

8

На Кругозоре открытая терраса, длинные деревянные столы, но за ними никого нет: верно, устраиваются где-то с другой стороны, откуда доносится шашлычный дымок. Я уселась на лавке так, чтобы видеть спуск. Горы тянутся вверх, их вершины сливаются с небом. Оттуда, сверху, как капли из подтекающего крана, выкатываются один за другим лыжники, стремительно увеличиваясь в размерах и на поворотах выкидывая вбок снежное крыло. Наконец появляется Макс, затянутый в красный комбинезон, красивый. Его тело упруго покачивается, как пламя свечи, когда он выписывает свои виражи. Я в досаде отворачиваюсь. Макс, видно, заметил меня издали и теперь тормозит с шиком, остановившись почти впритык к ограде, и оседающий веер снега касается моего лица. Макс улыбается изо всех сил, стаскивает шапку, взлетают его светлые волосы, он перегибается через ограду, тянется… Сердце не камень, подхожу, чтобы он мог меня поцеловать.

– Ну не сердись, ладно? Мир?

– Ладно, – ворчу я, – ладно уж, мир, так и быть.

Макс аккуратно устраивает лыжи у стены и уже несет из палатки – надо же, я ее и не заметила – глинтвейн. Самое время раздобыть нам по шашлыку – дымок по-прежнему носится над террасой, но жаровни на нашей стороне не видно. Я отхлебываю жидковатое – зато горячее – вино, оно слабо пахнет гвоздикой, смотрю то на горы, то по сторонам – не идет ли Макс… И тут – и тут я вижу спину молодого человека, который по дороге ко входу на станцию между делом ловко прихватывает Максовы лыжи и, не замедлив ровного шага, направляется с ними внутрь.

– Эй! – окликаю я. Но он не слышит, то есть делает вид, что не слышит, идет себе к подъемнику. Я неуклюже бегу за ним в неудобных ботинках, хватаю его за рукав.

– Подождите, пожалуйста, – говорю я, – эти лыжи не ваши!

– Да? – оборачивается он.

И я смолкаю, уставившись ему в лицо. Это лицо из сказки: Прекрасный Принц без тени смущения глядит на меня. Ярко-синие глаза в чернющих ресницах. «Крашеные? – думаю. – Или свои такие?» Улыбка приподнимает краешки рта – он отлично знает, какое производит впечатление, и производит его вполне сознательно.

А вот и Макс подходит.

– А где мои лыжи?.. – И не успев еще доспросить, видит одновременно свои лыжи и того, кто их держит. Я замираю, мгновенно представив, как сейчас они будут вырывать их друг у друга из рук, а я – громко визжать, подняв к вискам ладони с растопыренными пальцами. Но все происходит не так.

– Да вот они. – Незнакомец отдает лыжи Максу и легко улыбается. – Я пытался их украсть, а ваша подруга герои чески бросилась на защиту вашей собственности.

В результате почему-то неловко мне.

– Вы удивительно бессовестны, – бормочу я. – Почти так же, как красивы.

– Да, я знаю, – расслышал он и дружелюбно протягивает руку. – Валентин. Приятно познакомиться.

А я, оказывается, зверски голодна. Шашлык точится соком, Макс доволен. Валентин подсаживается к нам со стаканчиком.

– Глинтвейн здесь дрянь, – говорит он, – я как-нибудь угощу вас своим. Вино можно купить на рынке. А приправы у меня с собой. Вы где остановились? «Кармон»? Мы там же. Я с подругой, – говорит Валентин.

«Успокаивает Макса», – думаю я. И спрашиваю («и не думай, что ты мне так уж интересен»):

– Вы часто воруете?

– Нет, – отвечает спокойно, – не часто. Лыжи только второй раз. Прошлый раз год назад, на этом самом месте. Шел – стоят, дай, думаю, прихвачу. Ужас, да? Я вас шокировал? – Я пожимаю плечами, Макс смеется. – Еще я в ресторанах люблю обедать. Когда деньги есть, плачу, когда нет, не плачу.

9

После позорного вчерашнего возвращения отсиживаюсь дома, то есть в номере. Девоптица, растопырив зеленые крылья, глядит на меня укоризненно. Завтрак съеден, заняться нечем. Макс спозаранку ушел кататься. Я выхожу на дорогу и медленно бреду по направлению к горам. Собственно, горы везде, но слева и справа они неприступные, засыпанные снегом. А дорога – та самая, по которой автобусы и машины возят отдыхающих к подъемнику В руке у меня булочка от завтрака, я вяло ее жую. Потом залезаю на склон и закапываю остатки булки в снег, торжественно пришептывая: «О Боги Горы, примите мою малую жертву и будьте ко мне благосклонны! Разрешите мне завтра встать на лыжи».

Пока я спускаюсь, снег проседает подо мной, и я одной ногой проваливаюсь по самое бедро. Приходится встать на четвереньки, вытягивать ушедшую ногу и слезать бочком-бочком. Разогнувшись наконец, я замечаю на лыжне Валентина, он с любопытством наблюдает мои маневры. Ненавижу, когда меня застают за делами, которые никого не касаются.

– Ну? – Я смущена и рассержена одновременно.

– Нет-нет, я не виноват, – отвечает он, сделав нарочито серьезное лицо, – виноват не я. Что случилось-то?

– Что, к счастью, еще не случилось, – пытаюсь на всякий случай пошутить.

– А приятель твой где?

– А катается.

Валентин подбирается ближе и протягивает мне руку, взбираясь ради этого на склон, держа обе палки в другой руке. Из-под рыхлого снега выпрастывается длинная трава. Вдвоем мы гораздо более неустойчивая конструкция, с моей точки зрения, но не могу же я не оценить его усилий и принимаю помощь. Медленно-медленно мы сползаем вниз, на лыжню.

– Ты грустишь, – говорит Валентин, – это нельзя. Ты же не за этим приехала. Давай-ка я лучше тебя прокачу.

– Каким образом?

– А ты встань сзади прямо на лыжи. Да нет, ближе ко мне. А теперь обхвати меня, да крепче же, не бойся…

– Ну нет, – говорю я, сходя на дорогу.

– Экая ты недотрога! Ну ладно. Тогда подожди.

Он закидывает лыжи на плечо, и мы идем мимо облупленных двухэтажных домиков – по виду не поймешь, живет ли там кто или нет; палаток – в Москве в таких квас раньше продавался, а здесь то аптека, то крошечный гастрономчик; сумрачно глядящего мужика в телогрейке и лыжной шапочке – это здесь вроде национальной одежды. У гостиничного подъезда Валентин говорит:

– Побудь здесь, я зайду сменю экипировку.

И я сажусь на деревянную скамейку, втягиваю носом морозно-весенний воздух и удивляюсь сама себе: сижу здесь и жду неизвестно кого неизвестно почему, от дома далеким-далеко, вроде сама себе хозяйка, а внутри такая бесхозность, – и сладостно жалею свое сиротство.

Валентин является переодетый в цивильное. И останавливается на крыльце. Видимо, для того, чтобы все желающие имели возможность его рассмотреть. По мне, так его плащ до пят нелеп среди спортивных костюмов. Но Валентин достает сигарету, встряхивает кудрями, и начинается игра «замри»: застывают спортдевицы с лыжами на плечах, направившиеся было к дежурным извозчичьим «Жигулям», смолкают спорящие за клиентуру водители, и только толстая горничная, курящая возле дверей, обалдело подносит ему зажигалку. Валентин милостиво улыбается ей и направляется ко мне. Теперь и я в центре внимания, так и слышу, как шуршат их мысли: «У, какого красавца отхватила!» Я беру Валентина под руку, и мы гордо удаляемся через чугунные ворота.

Мир за спиной отмирает:

– Ну, девушки, поехали! Лыжи сюда кладите.

И нам вслед доносится бодрое похрюкиванье мотора.

10

Утоптанная, укатанная, уезженная дорога ведет нас под гору Центр поселка – две гостиницы, наш «Кармон» и вторую, «Сувар», – мы уже прошли, и серое двухэтажное турагентство тоже, теперь пятиэтажки с обваливающейся штукатуркой, опять палатки, какие-то мрачноватые сараи за проволочной сеткой. Навстречу прокатилось веселое семейство, у младшего лыжи сантиметров тридцать, но ничего, бойко так гребет палками. Еще один местный поглядел из-под шапки, словно приценился. Дальше только лес по обеим сторонам дороги, высоченные ели. Заговоришь слишком громко – обвалятся с лап застывшие сугробы, во всяком случае, так кажется, – и мы идем молча. Вот и хорошо, от светских бесед я устаю, а с этим странным Валяшей я почти незнакома…

Мы шли больше часа среди леса, единственный раз нас обогнала маршрутка.

– Поедем, нет? – высунулся небритый шофер. Мы покачали головами и снова остались одни на пустынной дороге. Потом между елями замелькали избушки.

– Университетцы, – сказал Валяша, – неплохо устроились!

– А? – Я вздрогнула, успев отвыкнуть от звука голоса.

– Это лагерь университета. Старый. На заре перестройки «Кармон» позвали финнов строить, потом денег не хватило, наши достраивали. А лагерь к тому времени уже лет двадцать как стоял. Они тут старожилы. И ничего, неплохо сохранился. Все. Пришли, нам туда.

Неподалеку от лагеря, но отдельно – совсем другой стиль – странное здание: словно половина каменного мячика. Перед входом две круглые штуки – летом, наверно, клумбы. Никакой вывески. За тяжелой деревянной дверью – странная смесь домашнего и казенного интерьера. На стенах общепитовские красно-золотые бра, потрепанная новогодняя мишура, пара немых телевизоров на кронштейнах. Прямо у входа – бар, но за стойкой никого. В углу камин с красноватым, плывущим по углям светом, диван с потертыми подушками, на них устроилась девочка лет пяти, играет с кошкой. Завидев нас, дитя неторопливо поднимается и уходит в задиванную тьму. Пока мы осматриваемся, приходит хозяин, толстый, профессионально радушный Анвар. Он тут же рвется обнять нас обоих, а может, и расцеловать. Я теряюсь: мне не хочется попадать в его могучие объятья, а откровенно уклониться кажется невежливо. И вдруг абориген вспыльчив? Валяша спасает положение, вовремя придвинув мне стул. Я успеваю заметить, как он обменялся с хозяином взглядом, и тот кивает с понимающей миной. Анвар сулит нам какие-то сверхъестественные колбаски, разливает красное вино. В камин подброшены свежие поленья, они похрустывают в огне, я отогрелась, слегка захмелела, и мне наконец становится весело.

Хозяин, видимо, считает своим долгом развлекать нас перед основным блюдом:

– Здесь у нас маленькое местечко, да. Люди хотят встретиться. А где? Друг друга все знают. Хочу сделать ресторан, много входов, чтоб каждый мог отдельно войти. Пришел – посидел с кем хотел, вышел – никто тебя не узнал. Да. Жена не одобряет. – Он произносит слова с акцентом, который я тысячу раз слышала в анекдотах и думала, что в природе такой не встречается. – Сердится на меня, говорит, о любовнице своей думаешь. Я ей говорю – зря так говоришь, себя огорчаешь, меня огорчаешь. А она все равно сердится, не хочет теперь со мной говорить. Но скажите вот вы мне: разве может мужчина всю жизнь с одной женщиной прожить, о другой не подумать, а?

Я утыкаю нос в бокал, Валяша делает выразительную морду: мол, не могу на такой вопрос при даме ответить! Анвар тяжело вздыхает, качает головой. Потом оборачивается и что-то непонятное кричит – на зов пришел мальчишка с вороватыми глазами, Анваров сын.

– Проводи гостей наверх! – велит отец ему и нам заодно. – Покажи второй этаж. Здесь – для всех зал, там – отдельные буду делать.

Мальчишке явно неохота, да и нам тоже, но нельзя отказаться, и мы процессией по скрипучей узкой лестнице отправляемся смотреть будущий приют любовников. Мальчишка для проформы помахал рукой, вот, мол, а дальше сами – и быстренько спустился обратно. А мы с Валяшей стоим на пороге пустого зала. Пахнет свежим деревом. Строительство еще не кончено, пол засыпан стружками, посредине единственная достопримечательность: из полукруглого потолка-купола выходит толстенная медная труба. Мы, как исправные туристы, рассматриваем ее внимательно, обходим вокруг. Я кладу ладони на блестящую розово-металлическую поверхность. Валяша тоже – и мы ведем хоровод на двоих. Труба теплая, стружки шуршат под ногами, Валяша молчит. Мне вдруг становится не по себе, и я первая опускаю руки.

– Пошли, что ли.

– Пошли, – тут же соглашается Валяша, но остается стоять. Я прохожу сбоку от него, и вот мы возвращаемся вниз, наступая осторожно на подрагивающие, словно с непривычки, деревянные ступени.

На тарелках фырчат жареные колбаски, источают запах травы-приправы – и рот мой наполняется слюной. Бог ты мой, как я проголодалась! Хозяин деликатно покидает нас, оставив самостоятельно наслаждаться трапезой. Правда, уходя, мимоходом включает звук у обоих телевизоров. Но Валяшу это не смущает. Он вдруг стал разговорчив и рассказывает не умолкая что-то о своем житье в Париже, о тамошних ресторанах и тамошних девицах, как он чуть было не женился на богатой наследнице, но в последний момент затосковал и вернулся на родину Я сосредоточенно приканчиваю свои колбаски, очень жирные и зверски вкусные. Пальцы у меня тоже в жире, и я принимаюсь искать салфетку Телевизоры выдают что-то душещипательное. Ведущий с вкрадчивыми интонациями психиатра задает свой вопрос, и его длинноносая «гостья», как он ее называет, пускается в воспоминания о романтической встрече:

– …необыкновенный во всем, понимаете? У него был такой взгляд…

Валяша, заслышав это, вскидывается:

– Ха! Я могу сделать такой за несколько секунд.

Я не нашла салфеток и потихоньку под столом вытираю пальцы об скатерть.

– Не веришь? Не веришь? – спрашивает Валяша, но я занята и не отвечаю.

Я наконец вытерла пальцы, теперь могу обратиться к вину, не рискуя оставить на стекле безобразные отпечатки.

– Ну смотри тогда! – требует Валяша, и мне ничего не остается, как поставить бокал на стол и взглянуть на него. Он убирает улыбку, медленно опускает веки… потом снова поднимает их, так же медленно. Лицо его стало серьезным. Он смотрит на меня внимательно, сосредоточенно, прямо в глаза – и я невольно отвечаю ему тем же, он чуть опускает ресницы, взглядывает мимо, потом опять на меня – и я чувствую, как у меня холодеет в горле, – его взгляд начинает наполняться, как песочная ямка водой, печалью, нежностью и – невозможно ошибиться – желанием…

– Перестань, – говорю я.

– Ну что? – спрашивает Валяша и сам удовлетворенно отвечает: – Получилось, я по твоему лицу вижу, что получилось.

– Ладно, – говорю я, – нам пора.

– Спрачь кошелек, женшына, гусары с женщин деньги не берут, – дурачится Валяша, слегка пародируя горский акцент, но не забывая на всякий случай поглядывать на подошедшего невозмутимого Анвара, и добавляет тихо для меня: – Во всяком случае, не сегодня.

11

Воздух морозный, но в то же время мягкий. Даже здесь, где все в снегу, чувствуется, что зима уже кончилась. Я оглядываюсь – и вдруг думаю: «Вот бы удрать сейчас!», но вокруг лес, горы, дорога только одна – далеко не убежишь. Да и такие сцены не в моем вкусе. Так что я смирилась, и мы, сытые, побрели не торопясь обратно вверх, поскрипывая снегом. Но успели пройти совсем немного, как сверху показался движущийся нам навстречу лыжник… нет, лыжница, долговязая девица с выбившейся из-под шапки белобрысой челкой и лицом заспанного подростка.

– Привет! – сказала она, наклоняясь с высоты своего роста и небрежно целуя Валяшу Я неожиданно для себя смутилась. Валентин бодро представил нас друг другу:

– Это Кирке – это Аля.

Белобрысая протянула руку, одновременно высоко подняв брови, но промолчала. Так что на этот раз я ограничилась простым «очпрятно», благодарно опустив привычные заготовки объяснений насчет моего экзотического имени.

– Я на Эльбрус, – сказала Аля, вдев руку обратно в кожаную петлю палки.

– Я к тебе попозже, может, присоединюсь. А если не встретимся, то до вечера. – Валяша по-хозяйски взял ее за локоть и подтолкнул. – Давай! – И длинная фигура, качнувшись, отправилась вниз по лыжне.

Стараясь задавить невесть откуда взявшегося червяка ревности, я сказала:

– Она интересная. Очень красивые руки.

Поскольку Валентин молчал, я продолжила:

– Валя и Аля – хорошо звучит, как будто из детской книжки: приключения Али и Вали в стране гор.

– Не впадай в лирику, – прервал Валяша, – я ее брошу, как только приедем в Москву.

– Почему?

– Да мне вообще больше трех раз неинтересно, а с ней я и так уже второй месяц.

– А тогда зачем ты вообще с ней?

– Богатая, – беспечно ответил Валяша. – Я люблю, когда все красиво. А для этого нужны деньги, понятно?

– Убедительно, – согласилась я.

– Ладно тебе, – сказал Валяша, толкнув меня в бок, – зато ты отвлеклась, не куксишься, как с утра, ведь точно?

12

На следующий день я неохотно – но раз приехала, так надо кататься – напяливаю лыжные ботинки. Макс такой спортивный, ладный, я рядом с ним, как корова на льду, но – прочь сомнения! – бодрюсь и подтягиваюсь. «Жигули» – потому что мы опять проспали рейсовый автобус – докатили нас до горы.

Небо пронзительное. На маленькой горке тренируются раскоряки-начинающие. Внизу в два ряда напротив друг друга кафешки-палатки на два-три столика. Несмотря на их количество, все жаждущие питаться внутри не помещаются, и наружу выставлены столы и лавки.