Лучше звонить Рихтеру

Я нахмурился. Спецгруппа — это не просто обыск. Это захват. Значит, Воронов решил действовать на опережение. План был прост: подбросить наркотики, объявить меня наркоторговцем, взять под стражу прямо в квартире и вывезти в неизвестном направлении. А там — давление, угрозы, несчастный случай. Черная папка осталась бы без хозяина, а Шелест — без защиты.

— Значит, так, — я развернулся к столу и взял диктофон. — Меняем схему. Обыск будет проходить здесь. В офисе, а не дома. Дома у меня пусто, там им делать нечего. А здесь есть камеры. Много камер.

Я указал на три объектива, скрытых в книжных полках, потолочном светильнике и корпусе кондиционера. Система видеонаблюдения была замкнута на удаленный сервер, доступ к которому имел только я и мой IT-специалист — тот самый Петрович, бывший хакер из группировки «Шалтай-Болтай», ныне работающий на меня за очень хорошие деньги.

Ровно в пять утра в дверь позвонили. Мы с Лехой переглянулись. Я нажал кнопку селектора.

— Кто?

— Курьерская доставка, — раздался сонный голос. — Вам пакет от компании «Гарант-экспресс».

Я усмехнулся. Курьерская доставка в пять утра. Даже для Москвы это перебор. Я сделал знак Лехе. Он бесшумно встал у двери, снял оружие с предохранителя. Я нажал кнопку открытия замка, но дверь не открыл, а лишь чуть приоткрыл, оставаясь за бронированной цепочкой.

На пороге стоял парень в униформе. В руках он держал коробку. За его спиной, в полумраке лестничной клетки, я заметил движение. Тени. Много теней.

— Оставьте под дверью, — спокойно произнес я.

— Мне нужна подпись получателя, — упрямо сказал курьер.

— Тогда подождите.

Я сделал шаг назад и громко произнес: «Леха, вызывай полицию. К нам ломятся неизвестные». Это был сигнал. В ту же секунду курьер отпрыгнул в сторону, а дверь с грохотом выбили тараном. В проем хлынули люди в черной форме и масках, с криками «Всем стоять! ФСБ!».

Но я уже не стоял. Я отошел вглубь кабинета, встал на заранее отмеченную точку на полу и поднял руки, держа в одной из них смартфон с включенной трансляцией. Петрович уже вывел картинку в прямой эфир на закрытый канал в Telegram, где находились представители адвокатской палаты, правозащитники и пара иностранных дипломатов, симпатизировавших оппозиции.

— Господа офицеры, — мой голос звучал ровно, перекрывая шум. — Я адвокат Аркадий Рихтер. Адвокатская неприкосновенность. Предъявите постановление об обыске. В противном случае ваши действия являются незаконным проникновением в жилище и покушением на нарушение адвокатской тайны. Всё происходящее транслируется в сеть в режиме реального времени.

Один из спецназовцев, видимо старший, замер на секунду. Потом опустил автомат и достал из нагрудного кармана сложенную бумагу.

— Постановление об обыске в офисе адвоката Рихтера А.Б., — рявкнул он. — Подписано судьей Мосгорсуда Петровским.

Я взял бумагу, пробежал глазами. Всё было на месте: печать, подпись, номера. Но я знал, что это фальшивка. Петровский не мог подписать такое, потому что еще вчера я отправил ему через секретаря бутылку коньяка с поздравлением по случаю дня рождения его матери. А он не дурак, чтобы брать взятки, когда объявлена война компроматов. Нет, постановление было липовым, но выглядело идеально. Что ж, это упрощало дело.

— Проходите, — я сделал приглашающий жест. — Только предупреждаю: в помещении ведется видеофиксация. Понятых прошу предъявить документы.

Двое статистов в штатском, изображавших понятых, неуверенно переглянулись. Они явно не ожидали, что адвокат будет так спокоен. Оперативники рассыпались по комнате, начали вскрывать шкафы, перетряхивать папки с делами. Я стоял и наблюдал, фиксируя каждое движение. По закону они не имели права изымать адвокатские досье, но кто будет соблюдать закон при обыске по сфабрикованному делу?

— Вот! — вдруг вскрикнул один из оперативников, вытаскивая из вентиляционного отверстия прозрачный пакет с белым порошком. — Наркотическое средство!

Он поднял пакет над головой, демонстрируя коллегам. Понятые закивали. Я улыбнулся. Это был тот самый момент, ради которого я не спал всю ночь.

— Прошу прощения, господин офицер, — произнес я, делая шаг вперед. — Прежде чем вы упакуете это вещество в конверт, не могли бы вы показать пакет поближе к камере?

Оперативник нахмурился, но поднес находку к объективу. В свете софитов было отчетливо видно, что на пакете ярко-красным маркером написаны цифры: «314». Тот самый номер банковской ячейки, из которой я вчера извлек папку Берга.

— Видите, господа понятые, — громко сказал я, — на пакете имеется маркировка, которую я нанес лично вчера вечером в присутствии свидетеля. Я никогда не хранил наркотики. Но я ожидал провокации и пометил муку, которую насыпал в пакет вместо стирального порошка. Да, это мука высшего сорта. Можете провести экспресс-тест. Кроме того, — я повернулся к старшему, — у меня имеется видеозапись, как неизвестный в форме сотрудника ФСБ проник в это помещение накануне вечером и подбросил пакет в вентиляцию. Запись уже передана в Следственный комитет и в Службу собственной безопасности ФСБ.

Лица оперативников вытянулись. Понятые побледнели. Старший выругался сквозь зубы. Я продолжал:

— Таким образом, вы все являетесь соучастниками преступления, предусмотренного статьей 303 УК РФ «Фальсификация доказательств». Рекомендую вам немедленно прекратить незаконные действия, покинуть помещение и явиться с повинной. В противном случае через час во всех СМИ появятся эти кадры с вашими лицами.

В комнате повисла тишина. Оперативники переглядывались, не зная, что делать. Их план рухнул. Наконец старший махнул рукой: «Сворачиваемся. Уходим». Они начали поспешно собираться. Я проводил их до двери, не переставая улыбаться.

— Передайте привет Илье Громову, — сказал я напоследок. — И скажите ему, что теперь он должен мне за моральный ущерб.

Когда за последним спецназовцем захлопнулась дверь, Леха облегченно выдохнул.

— Ну, вы даете, Аркадий Борисыч. Всю малину им испортили.

Я вернулся к столу и налил себе стакан воды. Руки слегка дрожали от выброса адреналина, но лицо оставалось спокойным.

— Это была только разведка боем, Леха. Воронов не ожидал, что мы окажемся готовы. Теперь они попытаются надавить через суд. Через час слушание по мере пресечения Шелесту. Вот там и решится, кто кого.

Я посмотрел на часы. Шесть тридцать утра. Пора было выдвигаться в суд. Начинался второй раунд.

Глава 5

Зал суда был забит до отказа. Пресненский районный суд Москвы не привык к такому ажиотажу, но дело Шелеста всколыхнуло всю околовластную тусовку. В первых рядах сидели журналисты, дальше — представители дипломатического корпуса, какие-то мрачные мужчины с военной выправкой. Я вошел в зал в черном костюме от Бриони, с портфелем, в котором лежала папка Берга, распечатанная в одном экземпляре.

Мой клиент уже сидел в «аквариуме» — стеклянной клетке для подсудимых. Он выглядел уставшим, но не сломленным. Встретив мой взгляд, он едва заметно кивнул. Я сел за стол защиты и положил перед собой тонкую папку с ходатайством. Основной документ — требование о признании постановления о возбуждении уголовного дела незаконным — ждал своего часа.

Судья — пожилая женщина в мантии, с усталым лицом и острыми глазами — объявила заседание открытым. Слово взял прокурор. Он говорил долго и нудно, перечисляя эпизоды мошенничества, суммы, офшоры. Потом выступил следователь Князев. Молодой, подтянутый, с фанатичным блеском в глазах. Он говорил, что Шелест представляет угрозу обществу, может скрыться, уничтожить доказательства, и требовал ареста.

Когда настала моя очередь, я поднялся медленно, поправил галстук и улыбнулся судье.

— Ваша честь, прежде чем обсуждать меру пресечения, я ходатайствую о признании незаконным самого факта возбуждения уголовного дела. Постановление о возбуждении, вынесенное следователем Князевым, — плод юридической безграмотности. Оно нарушает фундаментальные основы уголовно-процессуального закона.

Прокурор вскочил: «Протестую! Защита пытается затянуть процесс!» Но судья жестом остановила его и посмотрела на меня: «Обоснуйте».

Я взял в руки копию постановления.

— Согласно статье 146 УПК РФ, уголовное дело может быть возбуждено только при наличии повода и основания. Основание — достаточные данные, указывающие на признаки преступления. Но в чем здесь преступление? Следствие утверждает, что имело место мошенничество в составе организованной группы. Однако фонд «Наследие» — это религиозная организация, зарегистрированная в Министерстве юстиции. Согласно Федеральному закону «О свободе совести и о религиозных объединениях» и разъяснениям Пленума Верховного Суда, уголовное преследование руководителей религиозных организаций по экономическим составам требует обязательного согласования с Министерством юстиции РФ. Это специальная процедура, установленная для защиты религиозных свобод.

Я сделал паузу, глядя на судью. Она нахмурилась и начала листать Уголовно-процессуальный кодекс.

— Следователь Князев, — продолжил я, — проигнорировал этот порядок. Он не запросил заключение Минюста. Более того, на момент возбуждения дела у него не было данных о том, что фонд «Наследие» не является религиозным. Он действовал самоуправно. Следовательно, все доказательства, собранные в рамках этого дела, включая протоколы обысков, допросы свидетелей, являются недопустимыми. Плоды отравленного дерева, ваша честь. Если корень гнилой, то и плоды несъедобны.

Я положил на стол судьи официальный запрос в Минюст и ответ, в котором говорилось, что никакого заключения в отношении фонда «Наследие» ведомство не давало. Этот документ я получил еще вчера, используя старые связи в аппарате министерства.

Князев вскочил с места:

— Это формальность! Мы готовы направить запрос сейчас, но подозреваемый должен находиться под стражей!

— Формальность? — я развернулся к нему, и мой голос зазвенел металлом. — Уголовный кодекс для вас — формальность? Права человека — формальность? Вы, господин майор юстиции, нарушили закон на стадии возбуждения дела. Вы проявили преступную халатность или намеренное беззаконие. И я настаиваю на вынесении частного определения в ваш адрес. А вопрос о возбуждении дела законным путем может быть рассмотрен после получения необходимых согласований. Но сейчас перед вами незаконно преследуемый человек.

Судья смотрела то на меня, то на прокурора. Тишина в зале звенела. Затем она медленно произнесла:

— Суд удаляется для вынесения решения.

Мы ждали сорок минут. Я сидел неподвижно, как статуя. Шелест в «аквариуме» нервно теребил пуговицу. Наконец судья вернулась. Она зачитала резолютивную часть:

— Признать постановление о возбуждении уголовного дела в отношении Шелеста Вадима Эдуардовича незаконным. В удовлетворении ходатайства следствия об избрании меры пресечения отказать. Шелеста освободить из-под стражи в зале суда.

Зал взорвался гулом. Журналисты бросились к выходу — срочно сдавать новости. Князев стоял с каменным лицом, прокурор что-то возмущенно говорил в телефон. Я подошел к «аквариуму», где конвоиры уже открывали замок. Шелест вышел и пожал мне руку. Его ладонь была влажной.

— Вы сделали это, — прошептал он. — Вы вытащили меня.

— Мы только начали, — тихо ответил я. — Вас отпустили по процессуальным основаниям. Это не оправдание. Они перезапустят дело, как только получат бумажку из Минюста. Наша цель — дожать их, пока они в нокдауне. Но для этого вы должны исчезнуть на время. Не домой. Там вас встретят журналисты и, возможно, новые оперативники. Сейчас сюда подъедет мой человек, он отвезет вас в безопасное место. И никому ни слова.

Шелест кивнул и быстро ушел в сопровождении моего помощника. Я собрал бумаги и вышел в коридор. У окна стоял Илья Громов. Тот самый, из черного пальто. Он не выглядел расстроенным. Скорее заинтересованным.

— Браво, Аркадий Борисович, — произнес он, не поворачивая головы. — Эффектный ход. Но вы же понимаете, что это лишь отсрочка. Минюст даст заключение через неделю. И тогда мы вернемся.

— За эту неделю многое может случиться, — ответил я, поравнявшись с ним. — Например, содержимое банковской ячейки 314 может стать достоянием общественности. А там столько интересных фамилий... Ваша в том числе, господин Громов.

Он улыбнулся ледяной улыбкой.

— Вам никто не поверит. Это будут слова без доказательств.

— Доказательства уже у журналистов. И у нескольких моих коллег за границей. Если со мной что-то случится, они автоматически опубликуют всё. Я называю это «страховкой честного адвоката». Передайте господину Воронову, что я предлагаю сделку. Он оставляет в покое Шелеста и меня, закрывает дело за отсутствием состава. А я оставляю папку у себя в сейфе. Навсегда. В противном случае — война. А войну с прессой, как вы знаете, еще никто не выигрывал.

Громов молчал. Потом чуть наклонил голову.

— Я передам. Но не советую вам обольщаться. Система не прощает шантажа.

— А я не прощаю угроз моей семье, — отрезал я и пошел к выходу.

На улице светило холодное февральское солнце. Леха ждал в «Аурусе» с включенным обогревом. Я сел на заднее сиденье, откинулся и закрыл глаза. Бой был выигран, но война только разгоралась. Воронов и его покровители не сдадутся. Им нужна эта папка. И они пойдут на всё.

Мой телефон зажужжал. Сообщение от дочери: «Папа, у меня всё хорошо. Спасибо, что прислал людей. Они очень вежливые». Я улыбнулся и написал в ответ: «Держись поближе к ним. Скоро всё закончится».

Я не знал, закончится ли. Но одно знал точно: пока я дышу, я буду той самой занозой в заднице системы, которую невозможно вытащить. Потому что я — Аркадий Рихтер. Золотой адвокат. И мои клиенты всегда выходят сухими из воды. Даже если вода — это бездна коррупции и беззакония.

— Домой, Аркадий Борисыч? — спросил Леха.

— Нет, — я открыл глаза и посмотрел на часы. — Поехали в «Матросскую Тишину». У меня там новый клиент. Говорят, мэр небольшого города украл детскую площадку. Банально, но платит золотом.

«Аурус» мягко тронулся, увозя меня в новый день, полный битв за правду, которая всегда была лишь вопросом цены.

Глава 6

Две недели после освобождения Шелеста походили на шахматную партию, в которой мой противник делал ходы, невидимые глазу, но ощутимые каждой клеткой тела. Воронов не отвечал на мое предложение о перемирии, не угрожал, не присылал людей в черных пальто. Он действовал тоньше. Сначала заблокировали счета моей конторы. Все до единого. Формулировка — «подозрение в финансировании экстремистской деятельности». Потом в мою приемную нагрянула налоговая с проверкой за последние три года. Потом водитель Леха сообщил, что его вызвали в военкомат для уточнения данных, хотя ему было сорок пять и он давно в запасе. Классическая бюрократическая осада. Воронов не штурмовал стены моего офиса — он перекрывал кислород.

Но у меня был кислородный баллон. Папка. И я знал, что пора открывать вентиль.

Утром пятнадцатого дня я сидел в маленькой кофейне на Чистых прудах, куда никогда не заходили юристы и федеральные чиновники. За угловым столиком меня ждал человек с лицом бульдога и погонами генерал-лейтенанта ФСБ в отставке. Он назвался Александром Евгеньевичем Кольцовым. Я навел справки: до своей внезапной отставки три года назад он курировал экономическую контрразведку, а потом попал в опалу из-за конфликта с кланом Воронова. В той войне он проиграл, но сохранил связи, обиду и желание реванша.

— Вы понимаете, Аркадий Борисович, что Воронов вас сожрет? — произнес Кольцов, помешивая ложечкой эспрессо. Голос у него был низкий, с хрипотцой заядлого курильщика. — Он не может допустить, чтобы адвокат шантажировал главу московского Следственного комитета. Это вопрос не денег, а статуса. Система такого не прощает.

— Поэтому я и пришел к вам, — ответил я, доставая из портфеля тонкую пластиковую папку. — Здесь не всё, но достаточно, чтобы запустить процесс. Финансовые схемы фонда «Наследие», откаты на строительстве метро, счета в швейцарских банках, принадлежащие зятю Воронова. А главное — переписка, из которой следует, что именно Воронов дал указание слить Шелеста, чтобы замести следы. Мне это неинтересно. Я хочу только одного: чтобы меня и мою семью оставили в покое, а дело Шелеста закрыли раз и навсегда. Помогите мне надавить на Воронова так, чтобы он сам ушел в отставку и забыл о моем существовании. А я передам вам оригиналы. Вы сможете использовать их в своей аппаратной игре.

Кольцов усмехнулся, обнажив желтые от табака зубы. Он долго молчал, потом кивнул:

— Допустим, я смогу организовать утечку части материалов через доверенных журналистов. Не «Важные истории» — слишком одиозно. Нужен респектабельный канал, например, телеграм-канал, близкий к Администрации Президента, но имеющий репутацию объективного. Информация будет подана как внутренняя борьба с коррупцией. Воронову предложат написать рапорт по собственному желанию. Если он откажется — материалы уйдут напрямую в Следственный комитет России по Центральному аппарату. Там у меня остались ученики.

— А гарантии? — я посмотрел ему в глаза.

— Гарантии? — Кольцов хмыкнул. — Моя гарантия — это моя месть. Я ждал этого три года. Вы, адвокат, просто подвернулись под руку. Но если хотите формальностей — завтра вам придет курьер с копией приказа об отмене постановления о возбуждении дела против вас и Шелеста. И с уведомлением о снятии блокировки со счетов. Это будет мой аванс.

Мы расстались на улице. Я смотрел, как генерал садится в неприметный «Фольксваген» и исчезает в потоке машин. План был рискованный, но просчитанный. В мире российских элит война компроматов — единственное, что работает. И я только что превратился из мишени в союзника одной из башен Кремля. Пусть временного, пусть ненадежного, но союзника.

Глава 7

События понеслись галопом. Через три дня в ведущих Telegram-каналах появились скриншоты документов, компрометирующих «группу товарищей» из Следственного комитета. Не сразу назывались фамилии, но по намекам («руководитель одного из столичных главков», «фигурант дела фонда „Наследие“») все понимали, о ком речь. Затем федеральный канал в вечернем эфире показал сюжет о расследовании хищений в благотворительном фонде, где впервые официально упоминалась фамилия Воронова как возможного покровителя схемы. Я следил за этим, сидя в своей квартире с бронированными окнами.

На четвертый день мне позвонил Илья Громов. Впервые его голос звучал не как лед, а как треснувшее стекло:

— Аркадий Борисович, вы выиграли. Господин Воронов готов принять ваши условия. Он подает в отставку по состоянию здоровья сегодня вечером. Дело Шелеста будет прекращено в связи с отсутствием состава преступления. Ваши счета разморозят, проверки прекратят. Мы просим только об одном: оригиналы папки остаются у вас и никогда не публикуются. Дайте слово.

— Слово адвоката, — ответил я и отключился. Слово адвоката — это как расписка дьявола. Его можно толковать по-разному. Но пока мне было выгодно соблюдать договор.

Вечером того же дня в новостях передали: глава ГСУ СК по Москве Воронов покинул пост. Официальная причина — проблемы с сердцем. Я смотрел репортаж, потягивая коньяк, и думал о том, что сердце у этого человека, вероятно, было из титана, но и титан плавится под давлением общественного мнения и внутриаппаратной борьбы.

Через два дня мне позвонил следователь Князев. Голос его дрожал от сдерживаемой ярости:

— Вы, Рихтер, думаете, что победили? Думаете, отмазали своего жулика? Ничего, я еще вернусь. Я до вас доберусь.

— Майор, — я зевнул, — запомните одну простую вещь. Вы воюете не со мной. Вы воюете с системой, которую сами обслуживаете. А система перемалывает таких, как вы, на завтрак. Лучше займитесь кражами велосипедов, там больше шансов на карьеру.

Я положил трубку. Грязная работа была закончена. Шелест, следуя моему совету, на время исчез за границу — под предлогом лечения в Израиле. Там он мог чувствовать себя в безопасности. Мой гонорар, конвертированный в криптовалюту, лег на защищенные кошельки. Я не жадничал: часть ушла на оплату услуг Петровича, на премии Лехе и ребятам из охраны дочери. Но основная сумма грела душу.

Эпилог

Прошел месяц. Москва вступила в март, грязный и слякотный, но уже с запахом весны. Я стоял у окна своего офиса и смотрел на тающие сугробы. В кабинете напротив, за бронированной перегородкой, Леха разбирал новый травматический «ТГ-3» — мой подарок за верную службу. Петрович настраивал систему видеонаблюдения с улучшенным распознаванием лиц. Жизнь возвращалась в привычное русло.

Телефон зазвонил. Номер был незнакомый, но городской, московский.

— Аркадий Борисович, — раздался взволнованный женский голос. — Меня зовут Елена, я секретарь депутата Государственной Думы Малышева. Вы, наверное, слышали о скандале с его фондом «Экология будущего»? Мы хотим пригласить вас для консультации.

Я усмехнулся. Новый день — новый клиент. Скандал с «Экологией будущего» гремел уже неделю: депутата обвиняли в хищении средств, выделенных на очистку Волги. Классический депутатский распил.

— Записывайте, — сказал я секретарю. — Консультация стоит сто тысяч. Полная защита — процент от суммы обвинения, но не меньше десяти миллионов аванса. Если вашего босса это устраивает, жду завтра в полдень.

Я продиктовал адрес «Убежища» и повесил трубку. Потом подошел к зеркалу, поправил галстук и улыбнулся своему отражению. Где-то в недрах системы, возможно, уже плели новую паутину. Но я был к этому готов. Моя броня — цинизм и знание закона. Мое оружие — компромат и умение ждать.

Я сел в «Аурус», и Леха плавно вывел машину в поток. Мы ехали в суд на очередное заседание по делу о растрате в администрации подмосковного города. Банальщина. Но именно из банальностей состояла моя жизнь.

Вдруг телефон пиликнул. Сообщение от дочери: «Папа, я скучаю. Приезжай в субботу на ужин, мама приготовит твой любимый борщ». Я напечатал: «Буду. Люблю вас». Это было единственное, что имело значение. Остальное — игра. А в игре я — Аркадий Рихтер. И я всегда оставляю за собой последнее слово.

«Аурус» въехал во двор типового районного суда. Я вышел из машины, поправил запонки и с улыбкой двинулся сквозь толпу журналистов, ожидающих нового громкого процесса. Новый день. Новая битва. И я снова готов танцевать