Лучше звонить Рихтеру

Стивен Марш

Лучше звонить Рихтеру

Глава

Главный герой — Аркадий Рихтер.

I ЧАСТЬ. СДЕЛКА С СОВЕСТЬЮ

Пролог

Меня зовут Аркадий Рихтер, и я продаю невиновность. Оптом и в розницу. В моем мире, в мире казенных коридоров Пресни и бетонных коробок следственных изоляторов, у всего есть цена. Особенно у правосудия. Моя цена высока, потому что мой товар эксклюзивен — я превращаю дерьмо в шоколад, а явку с повинной, написанную под дулом сломанной психики опера, — в оправдательный приговор.

Я не верю в Бога, в закон я верю еще меньше. Закон — это глина. Влажный, податливый материал в руках того, кто знает, где у него трещины, а где — арматура. Уголовно-процессуальный кодекс — моя библия, но я не верующий, я — толкователь. Софист в дорогом костюме. Моя специализация — безнадежные дела. Те самые, от которых шарахаются приличные адвокаты с почасовой оплатой. Я берусь за клиента, когда улики не просто железобетонные — они уже превратились в надгробную плиту. Я тот парень, который достает отбойный молоток.

Мой офис — это заднее сиденье «Аурус Сенат». Не из тщеславия, а из практичности. «Майбах» слишком пафосный, он раздражает судей, у которых зарплата меньше стоимости его колеса. «Мерседес» S-класса — это для следователей, которые хотят казаться честными. А «Аурус» — это бронированный аргумент. Государственная машина, в прямом и переносном смысле. Когда мой водитель, Леха, бывший опер с Петровки, молча прижимает эту махину к служебному входу суда, у охраны не возникает желания проверять мой портфель. Статус в России — это девяносто процентов защиты. Остальные десять — это знание того, кто из судей любит молоденьких секретарш, а у кого из прокуроров сын сидит на игле.

Сегодняшнее утро началось с визита в «Матросскую Тишину». Не в общую приемку для «адвокатишек», а через внутренний шлюз для спецконтингента, где к тебе обращаются по имени-отчеству, а паспорт смотрят так, будто это фантик от конфеты. Мой новый клиент ждал меня в стеклянном стакане для VIP-заключенных. Его звали Вадим Шелест, и до вчерашнего дня он был финансовым директором крупнейшего благотворительного фонда «Наследие».

Теперь он просто подследственный по статье 159 часть 4. Мошенничество в особо крупном, с ущербом в один миллиард двести миллионов рублей. Деньги собирали на храмы, а нашли их в офшорах на Кипре. Классика жанра, с легким привкусом ладана и лицемерия.

Глава 1

Стекло в комнате для допросов было мутным, но я видел, как Шелест нервно крошит пластиковый стаканчик. Он был бледен, под глазами залегли серые тени, выдававшие бессонную ночь на казенных шконках. Но держался он лучше, чем большинство моих клиентов. Белая рубашка, пусть и мятая, дорогие часы, которые у него пока не отобрали. Порода чувствовалась. Плохая, гнилая порода, но порода.

— Аркадий Борисович, — выдохнул он, едва я переступил порог. Конвоир услужливо закрыл за мной дверь, оставив нас в гулкой тишине. — Спасибо, что так быстро. Мне сказали, что вы лучший. Что вы... решаете вопросы.

Я не сел на прикрученный к полу табурет. Я люблю возвышаться над клиентом в первые минуты. Это задает тон. Я достал из портфеля диктофон, но пока не включал его. Этот разговор должен был пройти в «теневом режиме».

— Для начала, Вадим Эдуардович, давайте кое-что проясним, — мой голос звучал ровно, как у врача, сообщающего диагноз. — Я не решаю вопросы. Я нахожу процессуальные ошибки. Вы платите мне не за то, что я принесу деньги в кабинет следователя. Вы платите мне за то, что я превращу их многотомное дело в решето. Разница колоссальная. В первом случае вы сядете за дачу взятки и мошенничество. Во втором — вы выйдете через парадный вход под мою гарантию непогрешимости.

Шелест нервно сглотнул. Он был напуган, и это хорошо. Страх делает клиентов сговорчивыми и щедрыми.

— Но вы же понимаете, — начал он, понизив голос до шепота, — там было не просто мошенничество... эти деньги... они действительно ушли на счета...

Я резко поднял ладонь, обрывая его.

— Стоп. С этого момента вы не произносите ни слова о том, куда ушли деньги, пока я не скажу «можно». Поняли? В этом здании даже у стен есть уши. В прямом смысле. Здесь система «прослушка без протокола» работает как часы. Мне не нужно знать, виновны вы или нет. Более того, — я наклонился к самому его лицу, чувствуя запах больничного мыла и пота, — ваш порыв к исповеди — это самое опасное, что есть в моей работе. Мне плевать на истину. Мне нужно знать только одно: что написано в материалах дела, и чего там не написано.

Шелест отшатнулся, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. Он ожидал моралиста с кодексом чести. А получил циника с прейскурантом. Именно это ему и было нужно. Ему нужен был не адвокат. Ему нужен был киллер. Юридический киллер, работающий по врагам из прокуратуры.

Я сел наконец, закинув ногу на ногу. Достал из кармана пачку «Парламента», но вспомнил, что курить здесь запрещено, и просто покрутил сигарету в пальцах. Желваки на лице Шелеста ходили ходуном.

— Теперь к делу, — сказал я. — Обыски у вас прошли вчера утром. Кто ведет? ГСУ или районка?

— Главное следственное управление, — ответил он, кривя губы. — Следователь Князев. Молодой, злой и абсолютно неподкупный. Зверь в погонах.

Я кивнул. Игорь Князев. Восходящая звезда. Я знал его. Принципиальный дурак. Самый опасный тип врага, потому что он искренне верит в то, что делает, и не имеет ценника. С такими нельзя договориться на понятиях. Их нужно топить в букве закона, заваливать ходатайствами, выставлять идиотами перед судьей. Ну, или искать ключи к тем, кто стоит над ним.

— Хорошо. Один миллиард, говорите? — я усмехнулся. — Гонорар будет обычным: десять процентов от спасенной суммы.

Шелест поперхнулся воздухом.

— Это же сто двадцать миллионов рублей!

— Нет, — я покачал головой, глядя ему прямо в зрачки. — Это моя страховка. Если я беру у вас миллион, для меня это просто работа. Если я беру сто двадцать, я становлюсь вашим соучастником, мотивированным на победу больше, чем вы сами. Мне нужен не гонорар, Вадим. Мне нужна доля в вашей свободе. И, судя по вашей бледной физиономии, вы уже прикинули, что лучше потерять десять процентов, чем сидеть в камере, где вас завтра начнут прессовать за долю в «общаке».

Он молчал минуту. Потом медленно кивнул.

— Договорились. Но как вы собираетесь... это сделать? У них есть все: платежки, офшорные компании, показания моего бухгалтера.

Я достал из портфеля тонкую папку, которую подготовил на основе слитых мне данных из канцелярии суда еще вчера вечером. Люблю работать с опережением.

— Видите эту бумагу? — я показал ему копию постановления о возбуждении уголовного дела. — Здесь подпись заместителя начальника ГСУ. Знаете, в чем проблема? В деле фигурирует фонд «Наследие», но фонд зарегистрирован как религиозная организация. Чтобы возбудить дело против руководства религиозного фонда по экономическому составу, требуется отдельное разрешение от Министерства юстиции. Князев не запросил это разрешение, потому что он считает ваш фонд просто ширмой для отмывания.

Я сделал паузу, наслаждаясь тем, как лицо Шелеста постепенно оживает.

— Вы хотите сказать, что всё дело...

— Дело развалится на корню, — перебил я. — Но только если мы сыграем правильно. Мы не будем подавать это ходатайство сейчас. Нет. Мы дадим им арестовать счета. Мы дадим Князеву предъявить обвинение. Мы позволим им пройти точку невозврата. И только за день до избрания меры пресечения я положу эту бумагу на стол судьи. Это называется «процессуальная мина». Реабилитирующее основание, обнаруженное адвокатом. Дело — хлам. Но чтобы оно превратилось в пыль, нам нужно, чтобы они вложили в него максимум сил. Пусть запачкаются по локоть.

Я встал и поправил запонки.

— Готовьте деньги. Не наличкой, это глупость. Крипта, через номинального держателя в Дубае. Схему сбросит мой помощник. И еще: сегодня к вам придет подполковник из УСБ. Он предложит сделку. Попросит слить тех, кто «крышевал» фонд в Думе. Пошлите его. Вежливо, но твердо. Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете сейчас, выльется в новую статью за дачу взятки должностному лицу. А я не могу защищать болтливого дурака.

Я постучал в дверь, вызывая конвоира. Шелест сидел, переваривая информацию. Из напуганного олигарха он превращался в хищника, у которого появился план. Это хорошо. Агрессивный клиент — защищаемый клиент.

Когда бронированная дверь за моей спиной захлопнулась, и я пошел по гулкому коридору следственного изолятора, в кармане завибрировал телефон. Это был не мой личный. Это был «чистый» одноразовый слот, номер которого знали только трое.

СМС была короткой: «Ваш автобус горит. Советую не брать билет. Д.».

Я остановился у окна, выходящего во внутренний двор тюрьмы, и перечитал сообщение. Д. — это Денис. Мой «крот» в Департаменте собственной безопасности ФСБ. Автобус на их сленге означал клиента.

Мой клиент, с которым я только что заключил сделку на десять процентов от миллиарда, был меченым. Кто-то на самом верху уже списал Вадима Шелеста в утиль.

Это означало, что реальная игра только начиналась. И защищать нужно будет не только кошелек клиента, но и собственную шкуру. Я снова глянул на сообщение, усмехнувшись своему отражению в грязном стекле. Что ж, в Уголовном кодексе нет статьи за «превышение меры цинизма». А если бы и была, я бы уже давно сидел пожизненно.

— Леха, заводи, — сказал я в гарнитуру, ускоряя шаг к выходу. — Мы едем в храм.

— В храм, Аркадий Борисович? — удивился водитель.

— Да. Грехи замаливать. И искать нового свидетеля. Того, кто носит рясу, но думает как дьявол.

«Аурус» мягко тронулся, разрезая слякотный московский вечер. Где-то в недрах Лубянки уже, наверное, печатали постановление о прослушке моего кабинета. Но они забыли главное: мой кабинет всегда в движении. И на ходу меня не достать.

Глава 2

Храм Святителя Николая на Трех Горах встрел меня запахом ладана и запустения. Здесь не было золотых куполов, сияющих на солнце, и чинных бабушек в платочках. Это была старая, почерневшая от времени церковь, зажатая между элитным жилым комплексом и реновированным бизнес-центром. Архитектурный аппендицит, который забыли вырезать ради застройки. Именно такие места я любил больше всего. В тени амвонов прячутся самые интересные грехи.

Внутри царил полумрак. Свечной ящик пустовал. Единственным звуком был негромкий скрип половиц под моими туфлями ручной работы. Я не был в церкви лет пятнадцать, с тех пор как мать пыталась вымолить для меня прощение за развод с первой женой. Прощения не случилось, как и наследства от тестя.

Из-за колонны, увитой искусственным плющом, бесшумно вышел человек в рясе. Отец Михаил. В миру — Михаил Аркадьевич Берг, бывший аудитор Счетной палаты, ушедший в религию сразу после громкого дела о хищении бюджетных средств на строительство перинатальных центров. Тогда он чудом избежал скамьи подсудимых, списав всё на нервный срыв и божественное озарение. Я знал его еще по той, светской жизни. Талантливый финансист с душой вора и мозгами шахматиста.

— Аркадий, — его голос звучал сухо, как шорох старых страниц. Он не был рад меня видеть. — Ты все-таки пришел. А я уж думал, обойдется.

— Обойдется без чего? Без визита старого друга? — я развел руками, демонстрируя пустые ладони. — Я без диктофона, Миша. Я просто поговорить. Как в старые добрые, когда ты еще не носил это платье, а коньяк мы пили не для причастия.

Он дернул щекой. Нервный тик, который не смогла излечить даже семинария. Я попал в точку. Берг боялся. И его страх пах куда сильнее ладана.

— Ты про Шелеста, — произнес он тихо. — Про фонд «Наследие».

— Я про миллиард двести, Миша. Про деньги, которые жертвовали пенсионеры на восстановление колоколен, а оседали в кипрском офшоре «Омега-Траст». Ты ведь был духовником Вадима Эдуардовича. И, по совместительству, независимым аудитором фонда до того, как на тебя снизошла благодать.

Берг быстро перекрестился, но его глаза оставались холодными и цепкими. Глазами бухгалтера, который видит двойную запись там, где обычный человек видит только цифры.

— Я не имею к этому отношения. Все документы были чисты, когда я уходил. Спроси у Князева, он изъял всю бухгалтерию.

— Документы — да, — согласился я, сделав шаг вперед. Мой голос эхом разнесся под сводами храма. — Но ты забыл про устный аудит. Ты знал каждого жертвователя. Знал схемы движения средств, знал откаты. А главное — ты знаешь, кому на самом деле принадлежал этот чертов фонд. Потому что Шелест — просто ширма. Пешка, которую двигали большие дяди с погонами и без.

Я замолчал, давая тишине сделать свою работу. Тишина — лучший следователь. Она давит сильнее любого допроса с пристрастием.

— Чего ты хочешь? — наконец выдавил священник.

— Список, — я вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги. — Имена реальных бенефициаров. Тех, кто распределял потоки. Тех, кто дал команду «фас» на Шелеста, когда запахло жареным. Если мы повесим это на покойников из Совета Федерации и пару полковников из ФСБ, то твой духовный сын Вадим выйдет на свободу, а ты останешься чистым перед Богом и Уголовным кодексом.

— Ты сумасшедший, — прошептал Берг, отступая к алтарю. — Ты не понимаешь, с кем пытаешься играть. Это не люди. Это система. За «Наследием» стоят такие силы, что тебя раздавят, как таракана, и даже некролог не напечатают.

— А ты подумай, Миша, — я улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой, той, что приносила мне оправдательные приговоры и лучшие номера в отелях. — Если система настолько всесильна, почему она бросила на съедение Князеву именно Шелеста? Почему бы им не убрать и тебя? Ты — единственный, кто знает правду о происхождении капитала. Ты — «нулевой пациент». И как только Шелеста закроют в СИЗО, следующим будешь ты. Монастырская стена не спасет от пули снайпера, если ты стал свидетелем.

Он побледнел. На лбу выступила испарина. Я знал этот момент. Момент, когда клиент или свидетель перестает врать и начинает торговаться. Страх смерти — лучший катализатор истины.

— У меня есть копии, — сдался он, понизив голос до шепота. — Я хранил их в банковской ячейке. В «Промсвязьбанке», ячейка 314. Там черная бухгалтерия фонда за последние три года. Проводки, подписи, счета. Там всё. Но, Аркадий... — он схватил меня за рукав, его пальцы дрожали. — Там есть подписи людей, которых ты даже боишься произносить вслух. Ты уверен, что хочешь туда лезть?

Я высвободил руку. Уверен ли я? Конечно, нет. Но это и не имело значения. В моей профессии уверенность — это синоним глупости. Я действовал не на основе уверенности, а на основе математического расчета рисков. И прямо сейчас риск бездействия был выше риска действия.

— Ячейка оформлена на твое имя? — спросил я.

— На имя моей покойной матери, — Берг усмехнулся, впервые за весь разговор показав зубы. — Я же не идиот.

Я кивнул и направился к выходу. У самых дверей обернулся.

— И вот еще что, святой отец. Помолись за меня. Если я не выйду на связь через двадцать четыре часа, отдай копии журналистам из «Новой Газеты». Всем сразу. Это будет твоя индульгенция.

Я вышел на улицу, где меня ждал Леха, прогревающий мотор. Москва уже погрузилась в синие сумерки, и в окнах высоток зажигались квадраты искусственного света. Я сел в машину, откинулся на кожаное сиденье и почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от страха, нет. От азарта. Игра началась, и ставки только что взлетели до небес.

— В банк, — бросил я водителю. — И поезжай через Садовое. Мне нужно проверить, нет ли хвоста.

Глава 3

«Промсвязьбанк» встретил меня вежливым менеджером и запахом денег. Запах денег — это смесь озона от оргтехники и дорогого освежителя воздуха с ароматом сандала. Мне нравился этот запах. Он пах победой.

Ячейка 314 находилась в подвальном хранилище, куда меня проводил молчаливый охранник. Никаких лишних глаз, никаких камер (я проверил, пока спускался по лестнице). Берг знал, что делал, когда выбирал банк.

Я открыл металлическую дверцу ключом, который священник незаметно сунул мне в руку во время нашего прощания. Внутри лежала черная кожаная папка, разбухшая от бумаг. Я достал ее и почувствовал тяжесть. Не физическую — информационную. В этой папке была смерть. Смерть карьер, смерть репутаций, а возможно, и смерть людей. В моих руках был ядерный чемоданчик.

Вернувшись в машину, я сразу открыл папку. В свете потолочного плафона «Ауруса» заплясали тени от цифр и букв. Я пролистывал страницы одну за другой, и мои брови ползли вверх. То, что я видел, превосходило самые смелые ожидания. Это была не просто черная бухгалтерия. Это был скелет российской власти, разложенный по косточкам.

Фонд «Наследие» был не благотворительной организацией. Это был гигантский пылесос, собиравший «грязные» деньги со всей страны. Деньги от гособоронзаказа. Деньги от нацпроектов. Деньги от откатов на строительстве газопроводов. Всё это стекалось в фонд под видом «пожертвований», отмывалось через сеть офшоров и возвращалось в Россию уже в виде «иностранных инвестиций» в элитную недвижимость. А на верхушке этой пирамиды сияли имена, от которых у меня перехватило дыхание. Два генерала ФСБ, один заместитель министра финансов, сенатор от Уральского округа и... начальник Следственного комитета Москвы, Воронов.

Тот самый Воронов, который вчера давал пресс-конференцию о борьбе с коррупцией.

— Вот оно что, — прошептал я, перелистывая последнюю страницу. — Вот почему Князев так спешит закрыть Шелеста. Он не просто «принципиальный дурак». Он — цепной пес Воронова. Воронов сливает своего же подчиненного-финансиста, чтобы замести следы. Шелест — козел отпущения.

В этот момент в дверь машины вежливо постучали. Я вздрогнул. Леха, сидевший за рулем, напрягся, его рука дернулась к бардачку, где, как я знал, лежал травматический пистолет, переделанный под боевой.

За окном стоял человек. Высокий, худощавый, в длинном черном пальто, несмотря на то, что на улице было не холодно. Седые виски и хирургически точный пробор. Глаза — как два осколка антрацита. Он не был полицейским. Слишком дорогая ткань пальто, слишком уверенная поза.

Я опустил стекло на треть. Достаточно, чтобы разговаривать, недостаточно, чтобы в меня можно было выстрелить.

— Добрый вечер, Аркадий Борисович, — произнес незнакомец мягким, обволакивающим голосом. — Простите за беспокойство. Позвольте представиться: Илья Громов. Я представляю интересы людей, которые очень обеспокоены вашей текущей активностью.

Я промолчал, разглядывая его. Громов не был похож на головореза. Скорее на профессора философии, который в свободное время коллекционирует редкие вина и чужие души. Опасный тип. Самый опасный.

— Папка, которую вы держите в руках, — продолжил он, даже не пытаясь заглянуть внутрь салона, — является собственностью моих клиентов. Они были бы крайне признательны, если бы вы вернули ее. В обмен на это они готовы забыть о вашем участии в деле Шелеста и даже обеспечить вам выигрышный процесс. Так сказать, почетную капитуляцию с сохранением лица.

— А если я откажусь? — спросил я с улыбкой.

Громов улыбнулся в ответ. Это была улыбка рептилии, заглатывающей добычу.

— Тогда, боюсь, мы не сможем гарантировать вашу безопасность. Как и безопасность вашей бывшей жены, которая живет на Патриарших, и вашей дочери, студентки МГИМО. Мир тесен, Аркадий Борисович. И в этом мире не принято воровать то, что тебе не принадлежит.

Внутри меня что-то оборвалось. Холодное, расчетливое бешенство поднялось от желудка к горлу. Я привык к игре без правил. Но правило номер один всегда соблюдалось: семья — не трогать. Это было табу, которое не нарушали даже самые отмороженные бандиты из девяностых. А эти «люди в погонах», похоже, забыли об элементарном кодексе чести. Если у них вообще был кодекс.

— Передайте вашим клиентам, — произнес я, и мой голос прозвучал как лязг взводимого курка, — что я только что увеличил свой гонорар. Теперь это не просто дело. Это личное. И если хоть волос упадет с головы моей дочери или бывшей жены, я превращу содержимое этой папки в прямую трансляцию на Первом канале. У меня есть связи не только в криминале, господин Громов. У меня есть связи в медиа. А теперь прошу прощения, мне нужно работать.

Я закрыл окно, не дожидаясь ответа, и приказал Лехе трогаться. «Аурус» рванул с места, оставляя фигуру в черном пальто позади.

— Это было опрометчиво, Аркадий Борисыч, — пробормотал водитель, глядя в зеркало заднего вида. — Очень опрометчиво. Это люди Воронова. Они не шутят.

— Знаю, Леха, — я откинулся на сиденье, чувствуя, как вибрирует в кармане одноразовый телефон. Новое сообщение от моего крота Дениса. — Но я тоже не шучу. Поехали в офис. Пора готовить бомбу.

Я открыл сообщение. Оно было еще короче предыдущего: «Завтра в 6 утра. Обыск у тебя. Ищут наркотики. Будь готов».

Подстава. Классическая схема: сфабрикованное дело о хранении наркотических веществ. Лишение адвокатского статуса, арест, изоляция от клиента. А потом несчастный случай в СИЗО. Дешево и сердито.

Я усмехнулся. Они думали, что загнали меня в угол. Но они забыли, что я — Аркадий Рихтер. И я не тот адвокат, который защищается. Я тот адвокат, который атакует.

Я набрал номер.

— Алло, Петрович? Это Рихтер. Готовь студию. Завтра в девять утра мы записываем обращение. Нет, не для суда. Для всего мира. Нам понадобится прямой эфир на YouTube и резервное размещение на «Дожде». И найди мне лучшего специалиста по шифрованию данных. Мы запускаем обратный отсчет.

Я отключился и посмотрел в окно на пролетающие огни ночной Москвы. Где-то там, в своих кабинетах, Воронов и его подельники еще не знали, что их время истекло. Я больше не защищал Шелеста. Я вел войну. А на войне, как и в суде, главное — оставить за собой последнее слово. И у меня это слово было написано на каждой странице черной папки, лежавшей у меня на коленях.

— Ну что ж, господа присяжные, — прошептал я сам себе. — Давайте танцевать.

Глава 4

Офис, который я называл «Убежище», располагался в неприметном переулке на Таганке. Это была квартира на первом этаже старого кирпичного дома, переоборудованная под юридическую контору с пуленепробиваемыми стеклами и автономной системой подачи воздуха. Шутка. Системы подачи воздуха не было, но бронестекла были настоящими. Как и «тревожная кнопка» с выходом на частную охранную фирму, принадлежавшую отставному подполковнику ГРУ.

В три часа ночи в офисе горела только настольная лампа. Я сидел за дубовым столом и раскладывал пазл из документов. Папка Берга была оцифрована, зашифрована по протоколу AES-256 и разослана на три защищенных сервера в Швейцарию, Израиль и Сингапур. Еще одна копия ушла на анонимный почтовый ящик журналиста-расследователя из «Важных историй». Я не доверял журналистам, но использовал их как детонатор. Если меня задержат, компромат рванет автоматически — таймер отложенной публикации был уже запущен.

В кресле напротив сидел Леха. Он методично разбирал и смазывал травматический «Гроза-021», переделанный под боевой патрон. В тишине щелканье затвора звучало как метроном, отсчитывающий оставшееся до рассвета время.

— Они придут в шесть, — произнес я, не отрываясь от схемы, которую чертил в блокноте. — Постановление об обыске у них уже есть. Санкция суда, естественно, получена задним числом. Наркотики принесут с собой в опечатанном конверте, чтобы подбросить в вентиляцию или за батарею. Классика жанра. Два понятых — из числа стажеров наркоконтроля. Мы должны их встретить так, чтобы они провалились в собственную яму.

Леха усмехнулся. У него было лицо человека, который двадцать лет прослужил в органах, а потом узнал о них правду и запил. Но пить он бросил. Осталась только тихая, бесконечная ярость.

— Может, просто не пустить? Вызвать адвоката, зафиксировать нарушения...

— Нет, — покачал головой я. — Если мы их не пустим, они придут снова. И снова. Пока не найдут способ. Я должен дать им провести обыск. Но так, чтобы каждая секунда их присутствия работала против них. Нам нужно, чтобы они подкинули дурь. И чтобы это было зафиксировано.

Я встал и подошел к окну. За бронированным стеклом переулок был пуст, только мокрый асфальт блестел в свете фонаря. Где-то в этом городе моя дочь спала в своей квартире на Патриарших. Моя бывшая жена рядом с ней. Я вытащил из кармана телефон и еще раз проверил сообщение от человека, которому платил за их охрану. «Объекты под наблюдением. Периметр чист». Это немного успокаивало. Немного.

— У нас проблема посерьезнее, Аркадий Борисыч, — Леха отложил пистолет и вытер руки ветошью. — Стукач Денис написал, что вместе с ментами к вам едет спецгруппа из «Вымпела». Якобы для силовой поддержки. Какого хрена им спецназ?