Когда лес назовет меня

Каэль ударил сверху.

Отсечённая рука упала между нами. Я оттолкнула её сапогом, ухватила валявшийся камень и забила им щель. Потом заложила просвет ещё несколькими обломками, пока принц удерживал доску.

За ними продолжали говорить.

Уже о чём-то другом. О хлебе, оставленном в печи.

Я отступила к столу.

— Они помнят?

— Не знаю.

Я подняла голову.

— Как это — не знаешь?

— Я не знаю, кто говорит. Они или то, что ими двигает.

В его голосе не было ни торжественности, ни удовольствия от моего страха. Только усталость. Значит, он не пугал меня нарочно. Хлеб и дети могли быть настоящими.

Каэль согнулся, придерживая повязку.

— Садись, — повторила я.

Он опустился у завала, положив меч поперёк колен.

Я собрала сухие стебли и щепки возле стены. Огниво из его сумки выскальзывало из окровавленных пальцев. Первая искра погасла, вторая тоже. Наконец трут занялся.

Огонь низко осветил помещение, выхватив колени принца, лезвие на полу, раскрытую сумку. По стенам тянулись резные линии, забитые копотью. Разглядывать их было некогда.

Я подбросила остатки доски.

— Боятся пламени?

— Оно портит мышцы. Пока горят, двигаются хуже.

— Значит, всё-таки мясо.

Он посмотрел на кисть у пролома.

— В каком-то смысле.

Мы соорудили два факела из щепок и лоскутов, оторванных от подкладки его плаща. На один я вылила немного масла из дорожного пузырька. Второй оставила про запас.

Когда между плитой и косяком протиснулись пальцы, я сунула туда огонь.

Запахло палёной кожей. Рука не отдёрнулась сразу. Кожа почернела, ногти зацепились за камень. Я держала факел, пока хватка не ослабла, а потом прижала обуглившиеся пальцы обломком чаши.

С той стороны ударили снова.

Плита дрогнула.

— До рассвета сколько? — спросила я.

Каэль взглянул в отверстие над нами.

— Часа четыре.

Мне показалось, он сказал: четыре дня.

Я стала переносить к пролому всё, что могла сдвинуть: каменные обломки, кусок колонны, разбитую чашу. Последнюю Каэль попытался подтащить одной рукой. Я выругалась, отняла у него тяжесть и велела следить за аркой.

Он послушно взял клинок.

Эта покорность начинала меня злить.

— Всегда делаешь, что говорят?

— Не всегда.

— Мог бы и сейчас не делать.

— Сейчас ты стараешься, чтобы я не умер.

Я поставила чашу на бок, заклинив ею основание плиты.

— Не привыкай.

Час или два прошли в работе, которой не было конца.

Камни расшатывались. Я заталкивала их обратно. Мёртвые лезли в щели, и я жгла их, резала сухожилия, ломала пальцы. Каэль сидел у завала, экономно опуская меч всякий раз, когда между корнями появлялась рука.

Ни одного лишнего движения. Иногда он надолго замирал, и тогда я окликала его.

Он отвечал не сразу.

Мой охотничий нож всё ещё лежал у стены. Я подняла его, вытерла о клочок рубахи и убрала в ножны. Для щелей короткое лезвие подходило лучше.

Когда масло кончилось, я перебрала вещи принца и нашла на дне сумки свечной огарок. Воск капал на ткань факела и шипел. Над огнём дрожали мои руки.

Я хотела пить, но дала флягу принцу.

Он сделал два глотка и вернул.

— Пей.

— Не командуй.

— Тогда не пей.

Я приложилась к горлышку. Вода пахла кожей и железом.

Снаружи вдруг стало тихо.

Не сразу: ещё шуршала земля, покатывались мелкие камни. Потом и это прекратилось.

Тишина оказалась такой полной, что я услышала собственный вдох.

— Ушли?

Каэль медленно поднял меч.

Над нами заскребло.

Я посмотрела вверх.

В круглое отверстие свода свешивалось лицо. Волосы закрывали его почти целиком. Между ними блестели зубы.

Пальцы перебирали края каменной кладки.

— Отойди, — сказал принц.

Поздно.

Тело рухнуло на стол, сбило обломок чаши и скатилось прямо на меня. Я успела подставить предплечье под чужую шею. Мы ударились о пол.

Воздух вышибло из груди.

Мертвец пах мокрой золой. Он был тяжёлым, сохранившим всё мясо. Рот раскрывался возле моего уха. Я упиралась локтем ему в горло, а свободной рукой шарила по полу в поисках выпавшего ножа.

Пальцы нашли только пыль.

Зубы сомкнулись на воротнике.

Я подтянула колено, попыталась сбросить его. Не смогла.

Перед глазами мелькнул клинок. Каэль ударил в плечо, затем ещё раз. Отделённая рука осталась у меня на груди, продолжая мять ткань.

Вес сместился.

Я вывернулась, нашла нож и перерезала сухожилия под коленями. Принц придавил голову ногой.

Я подтянула тело к огню за остатки одежды, а Каэль удерживал клинком уцелевшую руку, не давая ей ухватиться за меня.

Оно шевелилось, пока мы жгли его.

Каэль опустился рядом на колено. Я подхватила его под здоровую руку прежде, чем он упал лицом в угли.

— Смотри на меня.

Он смотрел куда-то мимо.

Я помогла ему добраться до стены и уложила на плащ. На повязке расплывалось свежее пятно. Пришлось прижать сверху ещё один сложенный лоскут холста.

— Зачем ты встал?

Он сглотнул.

— Ты была внизу.

Я открыла рот и закрыла.

Он едва держал голову, а я спрашивала так, будто у него был выбор.

Остаток ночи я провела рядом с ним, одной рукой удерживая ткань на ране, другой сжимая нож. Несколько раз приходилось подниматься к пролому. Возвращаясь, я каждый раз сперва смотрела, движется ли его грудь.

Мне это не нравилось.

Я злилась на него за кровь, на мертвецов, на собственные руки, давно выбравшие дело без моего согласия. Под ладонью ткань оставалась тёплой, и я не могла понять, остановилось кровотечение или кровь по-прежнему просачивается понемногу.

Когда Каэль закрыл глаза, я тронула его плечо.

— Не спи.

— Я слышу.

— Что?

— Как ты скрипишь зубами.

Я заставила себя разжать челюсти.

За плитой скреблись всё реже. В завале тоже притихли. Я дождалась, пока Каэль сам сможет прижать повязку, и поставила у огня его жестяную кружку с водой. В боковом кармане сумки нашлись игла и тонкая льняная нить. Я положила их в воду и дала ей прокипеть.

Без света я не решилась бы шить. Но через отверстие в своде уже можно было различить края облаков.

Я осторожно смочила и сняла верхнюю повязку. Кровь больше не текла. При тусклом свете углей стало видно, как косо прошёл нож: длинный разрез уходил вдоль бока, и при каждом движении его края расходились. Я промыла кожу вокруг остывшей кипячёной водой. Каэль не кашлял кровью, боль в животе не нарастала. Это обнадёживало, но большего я себе обещать не позволяла.

— Кожу стяну, — сказала я. — Иначе при первом шаге опять откроется.

Он кивнул.

Я наложила несколько редких стежков, не затягивая их слишком сильно. Он лежал неподвижно, только пальцы сжимали край плаща. Игла упрямо поворачивалась в моих усталых руках. Однажды я уколола себя и едва не выругалась вслух.

Последний узел дался хуже остальных.

Свет пришёл незаметно. Сначала проступил край разбитой чаши, потом я увидела засохшую кровь у себя под ногтями. Клочок неба над сводом посерел.

За плитой больше не двигались.

Я прикрыла швы сложенным холстом и подождала, считая удары пульса на его запястье. Ткань оставалась чистой.

Каэль открыл глаза.

— Дожили, — сказала я.

Он чуть повернул голову к свету.

Короткий нож лежал рядом, рукоятью к ладони. Я вытерла его, убрала за голенище и взяла одну из отложенных узких полос. Нужно было закрепить повязку, прежде чем пытаться выйти наружу.

ГЛАВА 5. Последняя хранительница

На рассвете мёртвые перестали скрестись под камнями.

Я заметила это не сразу. Сидела у пролома, прижимая к колену окровавленную тряпицу, и всё прислушивалась к короткому сухому стуку. Так стучат костяшками в дверь, когда боятся разбудить кого-нибудь, кроме того, к кому пришли.

Последний раз звук донёсся из-под расколотой плиты у моих сапог. Потом в лесу свистнула птица.

Обычная птица. Я чуть не рассмеялась.

Каэль стоял возле стены, опираясь на неё ладонью. Свежая повязка оставалась чистой; ниже неё на рубахе темнела засохшая за ночь кровь. Именно туда я ударила его вчера. Теперь мне хотелось сказать, чтобы он сел, и от этого желания становилось стыдно.

— Подойди, — произнёс он.

— Тебе нельзя стоять.

Он оглянулся. Я ждала насмешки, но он только перевёл дыхание и снова посмотрел на камень.

Над обвалившимся сводом светлело небо. В этой части святилища ещё держалась крыша, и по краю её торчали корни — вымытые дождями, гладкие, похожие на старые верёвки. Между ними висели капли. Одна сорвалась Каэлю за ворот, но он не шевельнулся.

Я поднялась, оставив тряпицу на полу.

Камень был выше меня на ладонь. Ночью я приняла его за остаток стены: плоский, серый, покрытый лишайником. Теперь на нём проступали высеченные знаки. Они шли кругами, один внутри другого, а посередине белела ладонь, вырезанная так тонко, что различались складки у основания пальцев.

Через запястье проходила трещина.

Свежая. Без грязи, без мха. На нижнем краю ещё держалась каменная крошка.

— Не касайся, — сказал Каэль.

Моя рука уже тянулась к расколу.

— Я не собиралась.

Он ничего не ответил.

Выше кругов кто-то высек зверей. Справа — волка с вытянутой мордой, слева — птицу, чьи крылья обнимали верхний край печати. Несколько изображений стёрлись; от одного остались только раздвоенные копыта. Но олениха сохранилась целиком.

Она стояла, чуть повернув голову, будто услышала за спиной осторожный шаг.

Я знала этот поворот.

Помнила мокрый нос, травинку, прилипшую к нижней губе. Она жевала, когда я натянула тетиву. Не вскинула головы, не принюхалась, не попыталась скрыться между стволами.

— Белая, — сказала я.

Каэль провёл большим пальцем по краю изображения, не касаясь знаков внизу.

Под серым налётом показался белый камень. Не краска: олениха была вырезана отдельно и вставлена в плиту. Вдоль её шеи тянулась тонкая выпуклая полоса.

Мне стало холодно под ногтями.

Я приблизилась настолько, что почувствовала лицом сырость стены.

Полоса начиналась за левым ухом, шла наискось и обрывалась у горла. На живой оленихе там росла редкая шерсть. Старый шрам стягивал кожу, и, когда я снимала шкуру, нож пришлось повернуть, чтобы не прорезать её насквозь.

Я помнила, как досадовала на порчу.

— Откуда это здесь?

Мой голос прозвучал слишком громко. Птица снаружи умолкла.

— Она приходила сюда до того, как возвели стену, — ответил Каэль. — И продолжала приходить после.

— Сколько лет этой стене?

— Несколько сотен.

— Олени столько не живут.

— Обычные — нет.