Когда лес назовет меня

Когда лес назовет меня

ГЛАВА 1. Крик белой оленихи

Когда я убила белую олениху, лес впервые закричал человеческим голосом.

Крик поднялся не из её горла. Я стояла достаточно близко, чтобы видеть: разрез на шее разошёлся, из него толчками выходила кровь, а губы оставались неподвижными. Звук шёл отовсюду — из мокрой коры, из пустого дупла над моей головой, из земли под коленями.

Так кричала женщина.

Я выронила нож и прижала ладони к ушам. Не помогло. Казалось, мне вдавили в зубы железную скобу; дрожали челюсти, перед глазами плавали тёмные пятна. На миг я перестала чувствовать собственное тело. Остался только этот вопль, такой долгий, что ни у кого живого не хватило бы на него дыхания.

Потом всё оборвалось.

Я услышала, как капает кровь с кончика оленьего уха на сухой лист.

Ещё раз.

И ещё.

Надо было встать. Проверить кусты за спиной. Подобрать оружие. Вместо этого я смотрела на свои ладони: на левой багровела полоса, на правой между пальцами застрял короткий белый волос.

Мне был двадцать один год. Я охотилась с тринадцати, умела освежевать тушу до наступления темноты, не повредив шкуру, могла зашить рваную рану при свете лучины. Дважды мне приходилось убивать людей.

Ничего подобного я прежде не слышала.

Олениха лежала на боку, подогнув переднюю ногу. Теперь, когда она умерла, эта неловко вывернутая нога беспокоила меня сильнее, чем кровь. Я протянула руку и распрямила её.

— Элиана.

Я обернулась так резко, что в шее хрустнуло.

Гарт стоял между елью и ольхой. На плече висел лук, у пояса — короткий топор. Он не торопился ко мне, хотя прежде за промедление возле свежей добычи мог ударить по затылку.

— Отойди от туши.

Я попыталась подняться, но колени не удержали. Пришлось опереться о землю.

— Ты слышал?

Наставник посмотрел поверх моей головы.

— Нож забери.

Лезвие ушло в мох почти до рукояти. Я выдернула его и машинально вытерла о траву. Та была мокрой, холодной, обыкновенной. Мне почему-то хотелось убедиться в этом пальцами.

Гарт подошёл, только когда я убрала оружие.

— Ты слышал? — повторила я.

Он взял меня за подбородок, повернул лицом к свету. Большой палец пах кожей и прогорклым жиром, которым он смазывал тетиву.

— В глаза мне смотри.

— Там кричала женщина.

— Здесь никого нет.

— Не здесь. Везде.

Он осмотрел мои зрачки, затем отпустил подбородок.

— Последние чары. Я предупреждал, что она будет защищаться.

Я посмотрела на олениху.

Перед выстрелом она тоже не пыталась убежать.

Мы нашли её след на рассвете, у ручья, где вода подмывала рыжую глину. Маленькие раздвоенные отпечатки тянулись вдоль берега, потом уходили под корни вывороченной сосны. Я присела, тронула край одного пальцем.

— Самка. Прошла недавно.

— Это я и без тебя знаю.

Гарт поправил ремень на плече.

Он всегда заставлял меня говорить больше, чем хотелось. Назвать глубину следа, направление ветра, расстояние между отпечатками. В детстве мне казалось, что он ничего не видит сам и пользуется моими глазами. Позже я поняла: он приучал меня замечать ошибку раньше, чем она убьёт.

— Идёт медленно, — добавила я. — Не хромает. К ручью спускалась пить, обратно поднялась здесь же.

— Дальше.

Под кустом орешника белела шерстинка. Я сняла её с ветки и показала ему.

Наставник кивнул.

Заказ он принёс накануне. В охотничьем доме топили печь сырыми поленьями, у меня от дыма слезились глаза. Я чинила рукав, прожжённый у костра, когда на стол легла узкая дощечка с рисунком: белая олениха, на шее изогнутый след старой раны.

— Не перепутаешь, — сказал Гарт.

— Белых здесь раньше не было.

— Теперь есть.

— Чем она провинилась?

Он налил себе остывшего отвара.

— Уводит людей с дороги. Трое пропали за неделю возле северного брода. Одного нашли в болоте. Других пока нет.

Я провела иглой сквозь ткань, вытянула нить.

— Кто её видел?

— Мальчишка угольщика. Побежал следом, отец успел перехватить.

Этого хватило. В северной топи я сама однажды провалилась по пояс; Гарт вытащил меня за волосы, потому что протянутая рука уже ушла под жидкий мох. Иногда во сне мне до сих пор набивалась в рот холодная болотная вода.

— Сколько?

Он назвал цену, и я положила рубаху на колени.

За обычную олениху столько не платили. Даже за зимнюю шкуру без единого пореза.

— Живой она им не нужна?

— Тебе не хватит верёвок.

Я усмехнулась. На этом разговор закончился.

Теперь мы шли по её следу всё дальше к западу. Земля становилась суше, но деревья стояли теснее, и приходилось протискиваться боком. Один раз ветка зацепила мне запястье, стянув рукавицу. Я поправила её, закрыла родимое пятно у основания ладони и пошла дальше.

После полудня Гарт остановился.

— Обойду справа. Держись низины.

— Ветер оттуда. Она тебя учует.

— Пусть.

Я поняла: он собирался поднять зверя и направить ко мне.

Уходя, наставник задержал руку на моём плече.

— Если услышишь что-нибудь странное, не слушай.

— Как это?

— Не пытайся разобрать. Особенно слова.

Я хотела спросить, почему он не сказал об этом вчера, но Гарт уже шагнул за ствол. Его серая куртка исчезла среди лишайников.

Я осталась одна.

В низине лежала прошлогодняя листва. Под ней местами хрустел тонкий лёд, хотя наверху, на открытых склонах, земля давно оттаяла. Я двигалась медленно, ставя ногу сперва на внешний край подошвы.

Олениху увидела в низине, у старого солонца, между двумя камнями.

Она стояла в выемке, где обычно собиралась талая вода, но сейчас было сухо. Шерсть оказалась не совсем белой: под горлом и на животе проступал бледный тёплый оттенок, как у сливок. Никакого сияния. Ничего сказочного. Копыта облепила грязь, к боку пристал репей.

На шее темнел узкий шрам.

Я подняла лук.

До неё было шагов тридцать. Между нами торчала одна тонкая ветка; достаточно податься вправо, и она не помешает стреле.

Олениха повернула голову.

Я замерла с натянутой тетивой. Она смотрела прямо на меня, не шевеля ушами. Я ждала, что сейчас белое тело сорвётся с места, мелькнёт над камнем — придётся брать упреждение, выпускать стрелу на выдохе.

Но зверь стоял.

Ветер донёс запах влажной шерсти и что-то ещё, смутно знакомое. Так пахла одежда, которую принесли с мороза и повесили у огня. Я вдруг вспомнила шерстяной воротник у своей щеки. Чьи-то руки под бёдрами: меня несли.

Воспоминание исчезло прежде, чем я успела понять, откуда оно взялось.

Рука начала уставать.

Я выстрелила.

Олениха пошатнулась, сделала два коротких шага ко мне и опустилась на передние колени. Стрела вошла за лопатку, чуть выше, чем я целилась. Добротный выстрел, но не мгновенная смерть.

Я подождала, наложив вторую стрелу.

Она больше не поднялась.

Приближаться к раненой твари следовало со спины. Я знала это, однако обошла камень и оказалась перед её мордой. Большой тёмный глаз оставался открытым. В нём отражались ветви и моё собственное лицо — крошечное, искажённое выпуклой поверхностью.

— Тихо, — сказала я.

Так я говорила всякой добыче, если приходилось заканчивать ножом. Не знаю зачем: вряд ли мой голос облегчал ей смерть.

Олениха вытянула шею.

Старый шрам пересекал её сбоку, под ухом. Я разглядела светлые стянутые края, редкую шерсть поверх них. Когда-то рана была глубокой. И всё-таки зажила.

Я опустилась на колено, ухватила голову, чтобы не дёрнулась, и сделала то, чему меня учили.

— Элиана. Хватит смотреть.

Гарт положил мне на плечи свой плащ.

Только тогда я поняла, что дрожу. Я никак не могла застегнуть плащ; металлический крючок стучал о пряжку на груди. Наставник убрал мои руки и застегнул сам.

— Дыши медленнее.

— Она не защищалась.

— А ты чего ждала? Рогов у самки нет.

— Я говорю не об этом.

Он достал флягу, выдернул пробку зубами. Я сделала глоток. Крепкий настой обжёг горло; от кашля выступили слёзы.

Гарт всегда говорил, что перед охотой плачут только те, кто не намерен вернуться. Магические твари чуют слабость. Я научилась сдерживаться ещё девочкой, прикусывая щёку изнутри, и теперь торопливо вытерла лицо рукавом.

Наставник сделал вид, что не заметил.

— Послушай меня. Ты перерезала ей горло. Воздух уходил через рану. То, что жило в ней, вышло вместе с последним дыханием.

— Из земли?

— А где, по-твоему, берётся лесная скверна?

Я посмотрела под ноги.

Между корнями тянулась свежая трещина. Узкая, с ладонь длиной. Из её глубины поднимался сырой запах, хотя верхний слой почвы здесь был сухим.

Гарт тоже увидел её. Сдвинул носком сапога листья.

— Весна.

— Ты даже не посмотрел.

Он выпрямился.

Я знала это движение. После него лучше было замолчать. Не потому, что он обязательно ударит: за последние годы такое случалось редко. Просто лицо его становилось терпеливым, и любое моё слово начинало звучать глупо ещё прежде, чем я успевала его произнести.

— Хочешь знать, что я слышал? — спросил он.

Я кивнула.

— Младшего брата.

О брате Гарта мне было известно только то, что он умер задолго до моего рождения.

— Но ведь…

— Вот именно. Ты услышала женщину, я — мальчика. Она не может больше тронуть тебя копытом, зато может заставить бросить оружие. Остальное сделают холод, темнота и волки.

Мне стало стыдно за нож, который я выронила.

Наставник присел возле туши и осторожно коснулся открытого глаза. Олениха не моргнула. Под его пальцем глаз казался уже не живым, а стеклянным.

— Мёртвая, — произнёс он. — Всё закончилось.

Я хотела поверить. Он забирал у случившегося непонятность, раскладывал её на вещи, с которыми можно справиться: наваждение, испуг, усталость. С этим я умела обходиться.

Гарт вытащил мою стрелу. Осмотрел наконечник, вытер о клочок мха.

— Хорошо положила.

Я приняла древко.

Похвала у него всегда была короткой. Обычно её хватало мне надолго.

— Шкуру снимаем здесь? — спросила я.

Голос получился почти обычным.

— Нет. Заберём целиком.

— До тропы далеко.

— Потому и нечего стоять.

Он развязал моток верёвки. Я выбрала молодую ольху, срубила её его топором, обтесала сучья. Работа помогала: было понятно, куда ударить, что придержать, от чего отвести руку. Пока мы привязывали ноги к жерди, я старалась не касаться белой шерсти голой кожей.

Туша оказалась неожиданно лёгкой.

Мы несли её вдвоём: Гарт впереди, я сзади. Кровь уже не капала. Голова покачивалась возле его бедра, изредка задевала сапог носом.

На середине подъёма я услышала хруст и остановилась.

— Что там? — не оборачиваясь, спросил наставник.

— Ничего.

За нами, внизу, между двумя камнями осыпалась земля. Совсем немного: комок, ещё один. Можно было решить, что вылезает мышь.

Я поправила жердь на плече.

До тропы мы дошли к сумеркам. Там были привязаны лошади, а под рогожей лежали оставленные утром сумки. Гарт погрузил олениху поперёк седла своей кобылы. Пришлось прикрыть кобыле глаза и держать её за недоуздок, пока она не перестала пятиться.

Обычно его лошадь спокойно возила дичь.

— Крови много, — сказал он, хотя я ни о чём не спрашивала.

Я помогла затянуть ремни.

Потом наставник порылся в седельной сумке и протянул мне кошель. Серебро звякнуло глухо, через кожу.

— В счёт твоей доли. Остальное получишь у казначея.

— Уже?

— Я же видел, как ты её взяла.

Я не стала пересчитывать. Даже здесь по весу было больше, чем я зарабатывала за месяц мелкими заказами. Можно купить хорошие сапоги, вернуть лекарю долг за зимнюю горячку. Заменить наконец одеяло, сквозь которое тянуло даже у стены возле печи.

Гарт всё ещё держал кошель за тесёмки.

— Ты сделала нужное дело, — сказал он. — Сегодня ночью кто-то вернётся домой. Понимаешь?

Я подумала о мальчишке угольщика. О его отце, успевшем схватить сына за ворот.

— Да.

Он разжал пальцы.

На обратном пути наставник шёл впереди и вёл свою кобылу на поводу. Я ехала следом. Белую тушу закрывала рогожа. Из-под неё виднелось только ухо, сероватое в вечернем свете.

Я старалась смотреть на дорогу.

Крик не повторился. По кустам шуршали дрозды, вдалеке дробно стучал дятел. Ветви цеплялись друг за друга с привычным деревянным скрипом. Мир снова издавал звуки, для которых находилось объяснение.

У поворота я незаметно вынула из кошеля серебряную монету.

Потёрла большим пальцем выбитую корону, нащупала зубцы по краю. Настоящая плата за настоящую работу. Не женщина в деревьях. Не чужие руки, державшие меня когда-то у груди.

Последние чары добычи.

Я повторяла это про себя до самых ворот.

Во дворе охотничьего дома я сняла с оленихи шкуру. Сердце Гарт вырезал сам, велев мне отвернуться, и убрал в закрытый сосуд.

А ночью, отмывая нож, обнаружила в щели между рукоятью и лезвием белый волос. Долго подцепляла его иглой. Вытащила, положила на край стола и уже занесла руку, чтобы смахнуть в огонь.

Потом завернула в чистую тряпицу.

Не знаю зачем.

ГЛАВА 2. Цена чужого сердца

Серебро я пересчитала дважды: сначала у стола, куда наставник высыпал мою долю, потом у себя на койке. Во второй раз монет оказалось столько же, но я всё равно провела ногтем по каждой насечке.

За стеной храпели. Кто-то кашлял в рукав, стараясь не разбудить остальных. Под потолком сохли охотничьи плащи; с одного ещё капало в подставленный таз. Я знала этот звук лучше любой песни. Зимой капли падали реже: ткань сперва оттаивала, тяжело оседая на жерди.

Моя койка стояла у наружной стены. В щель между брёвнами я ещё осенью натолкала пакли, но ветер нашёл себе другую дорогу и теперь шевелил волосы у виска.

Одиннадцать лет на этом месте. С десяти лет, когда Гарт перевёл меня из своего жилья в общий дом. До того я спала у него за печью и просыпалась от скрипа его сапог. Он говорил, что взял меня трёхлетней. Я этого не помнила: в самых ранних моих воспоминаниях он уже был рядом.

Я сложила серебро в мешочек и убрала под рубаху. От монет пахло металлом и чуть-чуть — кровью: я плохо вычистила ногти после разделки.

Стоило закрыть глаза, как снова начинался крик.

Не олений. Такой голос мог быть у женщины, которую я не видела за деревьями и которой не помогла.

Я села.

— Элиана.

В дверях стоял мальчишка из конюшни. Босой, в чужой куртке до колен.

— Наставник велел прийти.

— Сейчас?

Он покосился на тёмное окно.

Я натянула сапоги. Прежде чем выйти, спрятала мешочек под доску у стены. Здесь не крали у своих, но однажды у меня исчезла костяная игла, оставшаяся от матери. Нашлась через месяц в чужой сумке. Хозяин сказал, что перепутал.

С тех пор я берегла даже то, что можно было купить.

У наставника горела лампа под зелёным стеклом. На столе лежали карта, хлебная корка и нож с потемневшей рукоятью. Тем самым ножом он когда-то разрезал мой первый охотничий сапог, чтобы снять его с распухшей ноги. Я угодила в собственную ловушку и ждала, что меня прогонят.

Он тогда только сказал: «Другой раз ставь так, чтобы зверю тоже досталось».

— Закрой дверь.

Я закрыла её и осталась возле порога.

Наставник не предложил сесть. Он вообще редко предлагал то, что считал лишним. Для остальных он был начальником охотников, для меня — прежде всего человеком, чьего короткого слова хватало, чтобы я перестала сомневаться.

— Деньги убрала?

— Да.

— Не потеряй.

Я кивнула.

Он разгладил край карты. Большой палец у него плохо сгибался после старого перелома; прежде чем прижать бумагу, он всегда поворачивал кисть. Я смотрела на это движение и думала, что знаю его руки лучше собственного лица.

— Ты снова слышишь тот крик?

Я подняла голову.

— Кто сказал?

— Никто. Спрашиваю.

Пламя дёрнулось под стеклом. По карте поползла тень от его руки.

— Когда олениха упала, закричали.

— Где?

— Везде.

Он помолчал.

— Проклятая чаща повторяет человеческие голоса. Иногда просит о помощи. Иногда зовёт знакомым именем. Ты не пошла на звук?

— Нет.

— Правильно.

Наставник произнёс это буднично, и я почти поверила, что говорить больше не о чем. Почти. У той оленихи дрожало ухо, когда я подошла. Редкая белая шерсть над старым шрамом разошлась тонким пробором.

— Она не пыталась уйти, — сказала я.

— Значит, не считала тебя опасной.

— И смотрела.

— У неё были глаза, Элиана.

Я опустила взгляд.

Он отодвинул хлебную корку, освобождая место на столе.

— Есть работа.

— До конца весны я хотела остаться здесь. Починить снаряжение.

— Починишь.

— И выспаться.

— Потом.

Я ждала обычного описания: следы у мельницы, разорённый загон, пропавший угольщик. Наставник достал из ящика сложенный лист и положил передо мной.

На плотной бумаге было нарисовано мужское лицо, а ниже описаны его приметы и обещана награда. Молодое, узкое; прямой нос, волосы до воротника. Художник тщательно выписал застёжку плаща, а глаза обозначил почти чёрными пятнами. Рот был сжат в жёсткую линию.

— Каэль, — сказал наставник. — Сын тёмного короля. Бывший наследник.

Я подошла к столу.

— Изгнанный?

— За неповиновение отцу.

В трактирах об этом рассказывали уже третий месяц. Одни уверяли, что принц отравил братьев. Другие — что братьев у него никогда не было, а отравить он пытался короля. В каждой новой истории прибавлялись покойники.

— Что он сделал на самом деле?

— Теперь это неважно.

— Если мне идти за ним, важно.

Наставник посмотрел на меня. Я убрала руки за спину, чтобы не было видно, как пальцы сжались в кулаки.

Он медленно кивнул.

— Сядь.

Я придвинула табурет.

— Он собирает силу у старых святилищ, — продолжил наставник. — Ищет способ разбудить то, что лежит под лесом.

Я знала, что он назовёт, ещё до того, как услышала:

— Пожирателя.

В детстве этим именем пугали не меня, а детей торговцев, когда те заглядывали во двор охотничьего дома. Я была уже слишком большой для сказок, зато ещё достаточно маленькой, чтобы слушать из-за поленницы.

Не ходи за ограду. Не отвечай из темноты. Пожиратель услышит.

— Он существует?

Наставник наклонился и вытащил из-под стола деревянную коробку.

Внутри, на серой ткани, лежал обломок корня. Толщиной с моё запястье, чёрный, с полоской содранной коры. Там, где должна была белеть древесина, виднелась рыхлая масса, похожая на остывшую кашу.

— Из колодца в Нижних Ольхах, — сказал он. — Три недели назад вода сделалась тёплой. Потом пропали двое, которые спустились чистить сруб. Верёвку вытащили. Их — нет.

Я потянулась к обломку.

— Не трогай.

Я отдёрнула руку, и крышка тут же захлопнулась.

— Село опустело, — продолжил наставник. — Людей перевели к переправе. Скот пришлось забить: он не шёл из стойл, даже когда подожгли сено.

— Почему я ничего об этом не слышала?

— Потому что тебя отправляли охотиться, а не слушать донесения.

Это казалось справедливым. Оттого было неприятнее.

Он развернул карту и поставил лампу ближе. Наше королевство занимало левую половину листа; справа, на востоке, чернели условные горы и чужие крепости. Между ними тянулась широкая полоса леса, перечёркнутая несколькими старыми дорогами.

На одной из них погибла мать.

Так говорил наставник. Самой дороги я не помнила и всё равно старалась не смотреть на неё.

— Здесь Каэля видели в последний раз.

Его ноготь остановился у западного края чащи, рядом с маленьким кружком.

— Развалины?

— Святилище. Отсюда четыре дня, если пройти старой угольной тропой.

— Пять. У ручья обвалился склон.

— Значит, пять.

Я наклонилась над бумагой.

— Сколько с ним людей?

— По последним сведениям, никого.

— Принц без охраны?

— Изгнаннику не положено войско.

— А слуги?

— Те, кто хочет дожить до старости, ему не служат.

Я снова посмотрела на рисунок. Мужчина был немногим старше меня. Такого можно встретить у лотка с яблоками: выбирает, ищет мелочь, сердится на продавца. Даже тёмные глаза и сурово сжатый рот не делали его страшным.

— Почему не послать отряд?

— Чтобы тёмный король получил повод ввести свой? Мы не воюем, Элиана. Пока.

— Но убить его сына можем.

— От которого он отрёкся.

Наставник сел напротив. Теперь между нами лежало чужое лицо.

— Послушай меня внимательно. Каэль вырос среди тех, кто умеет подчинять тени. Он может заговорить с тобой, показаться раненым, попросить воды. Ты не должна слушать. Не должна подходить к нему с пустыми руками.

— Я умею охотиться.

— На зверя. Этот будет знать, что сказать.

Я провела ладонью по колену. На штанине засохла белёсая полоса соли.

— Что принести?

Он ответил без заминки:

— Сердце.

Я уже убивала людей. Один душил меня ремнём; другой держал девочку перед собой, но я успела пустить стрелу, прежде чем он прикрылся ею. Их лица иногда вспоминались, но никогда — заранее.

Сейчас мне дали время разглядеть лицо будущего мертвеца.

— Целиком, — добавил наставник. — И не повреди, когда будешь вынимать.

— Для доказательства?

— Чтобы он не поднялся снова.

Я посмотрела на закрытую коробку с корнем.

— Сколько?

Вопрос прозвучал хрипло. Я кашлянула, словно это могло что-то исправить.

Наставник достал второй лист.

— Дом.

Я решила, что ослышалась.

Он подвинул бумагу ко мне.

Внизу краснела печать. Над ней — мелкий ровный почерк, который я разбирала медленно, ведя глазами вдоль строк. Земля у южной заставы. Жилой дом. Колодец. Право владения без ежегодной подати охотничьему дому.

Моё имя.

Я прочла его ещё раз.

— Чей он?

— Был переписчика. Вдова уехала к дочери. Казна выкупила участок прошлой осенью.

— Жилой?

— Печь цела. Крыша новая с северной стороны.

— А с южной?

Уголок его рта чуть приподнялся.

— Посмотришь сама.

Я ненавидела себя за следующий вопрос ещё до того, как задала:

— Там есть яблони?

— Две. Старые.

Я знала этот дом. Проходила мимо, когда вела раненого пса к повитухе. У крыльца рос крыжовник, а на окне стояла синяя миска с пророщенным луком.

Вдова тогда вышла вытряхнуть половик.

Я помнила, как подумала: у неё есть что вытряхивать. Свой половик, своя пыль. Можно постоять на пороге и решать, вернуться ли внутрь или ещё погреться.

— Бумагу получишь после, — сказал наставник. — Но место оставлено за тобой.

Я убрала руку от края листа. Только теперь заметила, что касалась его пальцами.

— Кто обещает?

— Я.

Сколько я себя помнила, он говорил мне, когда есть, куда идти, кого опасаться. Сначала у себя дома, потом здесь. Даже на могилу матери я впервые попала потому, что он дал полдня и велел вернуться засветло.

Теперь он предлагал дверь, которую я могла бы закрыть перед ним.

Наверное, поэтому я не сразу поверила.

— Навсегда?

Наставник выпрямился.

— Ты заслужила больше койки в общем доме.

От этих слов стало больнее, чем от любого его окрика.

Я встала.

— Мне нужны две новые тетивы. Сухой трут. И соль.

— Получишь.

— Сердце я понесу в соли?

— В сосуде. Его приготовят к утру.

Я свернула рисунок, но наставник придержал край.

— Элиана. Не пытайся взять его живым.

— Ты уже сказал.

— Повтори.

Я посмотрела ему в лицо.

— Я принесу сердце.

Тогда он отпустил бумагу.

До рассвета я не заснула.

Проверила швы на сапогах, смазала ножны, заменила ремешок на колчане. Из общего запаса мне выдали крупу, сушёное мясо и кусок твёрдого сыра. Всё это я уложила в заплечный мешок, оставив сверху место для сосуда.

Он оказался глиняным, обожжённым почти до черноты, с широким горлом и плотно пригнанной крышкой. Внутри лежала соль. Я обернула его запасной рубахой.

Потом достала часть накоплений из-под доски.

На дом я копила четыре года. Хватало на дверь, немного железа и, возможно, на несколько хороших брёвен, если самой тащить из леса. Каждую зиму накопленное съедали сапоги, лекарства, новые стрелы.

Я высыпала монеты на одеяло.

Сначала надо отдать долг лекарю. Потом можно купить медный таз. Стол. Два стула, хотя второй пока ни к чему. На окна понадобятся занавески — не для красоты, а чтобы вечером никто не видел меня с дороги.

Я собирала серебро по одной монете, злясь на себя за то, как быстро научилась жить в ещё не полученном доме.