Армии крестоносцев: 1099–1187

Такое положение дел сложилось во всем регионе. В армии Фатимидов числилось мало египтян, а их воины чаще всего даже не были мусульманами. В ранней айюбидской «египетской» армии Саладина собственно египтяне также присутствовали в непропорционально малом количестве. Сирию завоевали тюркские племенные вожди, и их власть держалась на наемниках степного происхождения, которых они продолжали привлекать к себе на службу. Христианские государства в Сирии и Палестине точно так же находились под властью более воинственных эмигрантов из стран за пределами региона. Это были франкские и армянские воины, обладавшие особой манерой ведения боя. Коренные сообщества Ближнего Востока в военном смысле были совершенно чистым листом: несомненно, они поставляли в войска новобранцев на индивидуальной основе, но, как правило, их вклад ограничивался экономической деятельностью, что не требовало от них наличия боевых качеств.

Ни франкские, ни сирийско-мусульманские армии не были порождением соответствующих автохтонных обществ. Общества, которые ставили перед ними задачи и сделали их боеспособными, изначально возникли в степях Евразии или на полях Западной Европы, а не на Ближнем Востоке.

В большинстве случаев эти две армии демонстрировали противоположные тенденции. Государства крестоносцев существовали в условиях перманентного военного положения, и особенно это стало проявляться ближе к концу XII века. Политика, дипломатия, расселение колонистов, налогообложение и экономика в конечном счете переориентировались на нужды армии. Подобным же образом основанная Саладином империя Айюбидов была механизмом для накопления ресурсов и их перевода непосредственно в военную мощь, построенным ценой огромных человеческих жертв. Львиная доля всех государственных расходов шла на поддержание и наращивание вооруженных сил. Правители того времени безжалостно приспосабливали свои государства для наращивания необходимых им армий. Это были не армии, сформированные обществом, а общества, сформированные своими армиями[9].

Фундаментальная социальная борьба

Когда мы говорим о войнах XII века, важно отойти от устоявшихся стереотипов и культурного высокомерия и рассмотреть социальную динамику событий той эпохи. Если даже армии того периода не такие, какими мы их себе представляем, то вполне возможно, что ключевые движущие силы конфликта, которые до сих пор воспринимаются неверно, также отличаются от наших привычных знаний о них.

Давая определение ближневосточным конфликтам той эпохи, мы часто прибегаем к религиозным терминам. Здесь, на Западе, мы говорим о Крестовых походах и крестоносных армиях, подразумевая, что религиозные убеждения стали определяющей основой, в привязке к которой нам предстоит описывать ход боевых действий. Другие авторы по схожим причинам приводят доводы в пользу того, что война по своей сути была «джихадом». Помимо этого, текущая политическая ситуация в мире побуждает нас к дальнейшим рассуждениям, чтобы описывать эту войну как конфликт между религиозными культурами в более широком смысле: например, как столкновение исламской цивилизации с обществами Запада, возникшее из-за огромной разницы в социальных и политических традициях.

Карта 3. Ближний Восток в XII веке

Источник: Barber 2012, с. 6.

Однако можно написать общую военную историю Крестовых походов и при этом вообще не упоминать религию. Антрополог, изучающий колебания человеческого развития, может не знать о сложной религиозной подоплеке Крестовых походов. В таком случае этот исследователь вовсе не обязательно придет к выводу, что корень конфликтов в регионе лежал в столкновении религий или даже (за исключением самой широкой трактовки) в столкновении культур. Религия была мощным сопутствующим фактором в определении форм и рамок конфликта (т. е. она играла очевидную непосредственную роль), но исчерпывающее объяснение Крестовых походов (т. е. причину более высокого уровня) следует искать в другой области. По иронии судьбы первопричинами стали самые что ни на есть животрепещущие вещи, однако речь не о том, о чем мы можем подумать в первую очередь. Ниже мы увидим, что изменение климата и масштабные миграционные кризисы оказались принципиально гораздо более важными факторами в формировании рисунка вооруженного конфликта в регионе в период Крестовых походов, чем религия[10].

Причиной коренных изменений на Ближнем Востоке стало вторжение кочевых племен. В середине XI века рыхлая конфедерация тюркских вооруженных групп под предводительством клана Сельджуков (недавно принявшего суннитский ислам) покинула свои стоянки в степях к северу от Каспийского и Аральского морей. Они двинулись на юг, где смогли захватить значительную часть территории современного Ирана и северной Сирии. К 1055 году сельджуки взяли Багдад, а их вождь принял титул султана (буквально «власть»). Густонаселенные земли византийской Анатолии, раскинувшиеся к западу от этой новой империи Сельджукидов, выглядели соблазнительной добычей. В течение 60-х годов XI века группы кочевых воинов начали прорываться во внутренние районы современной Турции, дестабилизируя набегами местные сообщества. Византийские власти были ошеломлены их натиском и заняли оборону, пытаясь хоть как-то сдержать продвижение кочевников[11].

Обосновавшись на обширных просторах Анатолии, степные кочевники увидели, что на юге простираются и другие процветающие земли. Сирия, Палестина, а возможно, и Египет казались им заманчивыми и доступными. Уже в течение нескольких лет они небезуспешно просачивались небольшими группами на эти территории. В 1064 году Атийя, правитель Алеппо, совершил серьезную ошибку, призвав к себе на службу большое количество тюркских наемников. С их помощью он надеялся победить в династической междоусобице, угрожавшей его положению. Как нетрудно догадаться, вскоре кочевники обратились против своего нанимателя и участвовали в его свержении. Вслед за ними в регион начали прибывать и другие племена в поисках работы или наживы[12].

За частным предпринимательством неминуемо следовали «государственные» интересы империи Сельджукидов. В январе 1071 года сельджукский султан Алп-Арслан возглавил первый крупный поход, переправив войско через Евфрат с намерением пройти на юг через Сирию, а затем попасть в Египет. Мусульманские историки хорошо понимали значение этого события: по их словам, это был момент, когда закончилось «правление арабов» и началось «правление тюрков»[13].

Однако наступление на Сирию им пришлось прервать. Византийский император Роман IV Диоген собирал войска, чтобы сохранить свои земли в Анатолии и спасти разоренные общины христиан. Алп-Арслан со своей армией двинулся на север, чтобы встретиться с византийцами в бою. В августе 1071 года они сразились у Манцикерта, и войска кочевников одержали убедительную победу. Для Византийской империи эта битва стала катастрофой. Сам император был взят в плен, и за его освобождение тюрки требовали выкуп. Анатолия была захвачена, а в Никее, располагавшейся всего в нескольких милях к востоку от Константинополя, была основана местная столица тюркских племен.

Битва при Манцикерте открыла ворота для дальнейшего распространения кочевников. После разгрома византийских войск отдельные кочевые группы, формально находившиеся под властью сельджуков, а на практике часто действовавшие сами по себе, почувствовали себя гораздо свободнее и стали продвигаться в Сирию и Палестину. К 80-м годам XI века их предводителям удалось подмять под себя большинство сирийских городов-государств и значительную часть Палестины.

Государства, создаваемые такими группами, как и следовало ожидать, не имели жесткой централизации и не опирались на бюрократию. Ими управляли отдельные кланы, которые руководствовались прагматизмом, сиюминутными обстоятельствами и личной корыстью. Отдельные предводители этих кланов на словах подчинялись Багдаду, но на деле все они яростно враждовали друг с другом, стремясь завладеть большей властью и денежными потоками. В каждом захваченном провинциальном городе тюркские вожди вместе со своими отрядами наемников устанавливали режимы, выстраивавшиеся вокруг собственной личности и опиравшиеся на сложный и постоянно менявшийся контингент преданных им людей[14].

Западные провинции империи Сельджукидов изначально представляли собой весьма рыхлую конфедерацию, но вскоре положение там стало еще более нестабильным и взрывоопасным. В течение всего нескольких месяцев, с 1092 по 1094 год, умерли все основные политические лидеры региона – от визиря[15] Египта на юге до султана сельджуков Мелик-шаха (сына Алп-Арслана) на севере. По всей кочевой империи вспыхнула гражданская война: брат Мелик-шаха и четыре его сына пытались выкроить для себя собственные владения. Каждый хватал то, что мог[16].

Распад системы, пытавшейся взять на себя функцию правящего центра империи Сельджукидов, дал местным оседлым державам шанс на возвращение некоторых ранее утраченных территорий. На юге шиитское государство Фатимидов в Египте вновь заняло большую часть своих прежних владений в Палестине, кульминацией чего стал захват Иерусалима в 1098 году. Севернее вновь вставшая на ноги Византия и западные «союзники», которых она призвала на помощь в рамках Первого крестового похода, также с успехом воспользовались разобщенностью враждующих кочевых групп. Была возвращена значительная часть Анатолии, а франкским армиям удалось пробиться в Палестину, встретив на своем пути на удивление слабое сопротивление.

В таком контексте начинается военная история государств крестоносцев. Принимая позицию евроцентризма, мы часто думаем о Крестовых походах как о чем-то, что происходило в центральных областях старой Восточной Римской империи или на территории ближневосточных провинций классической эпохи. Но к моменту начала Первого крестового похода темпы изменений в регионе диктовались в первую очередь активностью кочевников. Сельджуки правили владениями, простиравшимися от Сирии до современного Ирака, Ирана и даже Афганистана. С точки зрения баланса политических сил того времени более реалистичным было бы представлять Крестовые походы не как нечто происходившее в центре старой империи европейцев, а как события на периферии новой империи, созданной людьми с кочевым прошлым.

Скотоводы и земледельцы

Совершенно ошибочно полагать, что религиозная вера не играла никакой роли в противостоянии христиан и мусульман на Ближнем Востоке или что лидеры того периода всего лишь цинично использовали религиозную риторику в своих собственных целях. Это была эпоха глубокой религиозности, и население во всех затронутых событиями странах и на всех уровнях общества в подавляющем большинстве отличалось искренней набожностью. Люди были крайне религиозны – до такой степени, что в наш более рационалистический и светский век это сложно себе даже представить. Религия неизменно служила мощным объединяющим стержнем, способным сплотить группы людей с самыми разнообразными интересами, и она же была движущей силой для многих искренне набожных людей того времени. На примере гибели принца Рожера в битве на Кровавом поле мы уже видели, какой мощью обладали религиозные символы: частицы Животворящего Креста, походные часовни и проповеди духовенства играли важную роль в поднятии боевого духа солдат и поддержании чувства их сплоченности на поле боя. Но все они представляли собой внешние образы для привлечения новобранцев и укрепления боевого духа: это были символы, а не принципы, последствия, а не причины.

Религия не всегда выступала в качестве главной движущей силы. Линии боевых соприкосновений не пролегали исключительно между христианами и мусульманами. Не все оседлые общества были христианскими. В государстве Фатимидов, которое в первой половине XII века считалось одной из ведущих земледельческих держав в регионе, власть принадлежала мусульманам-шиитам. А с другой стороны, многие кочевники были язычниками, христианами или людьми, имевшими лишь самое смутное представление о столпах ислама. Саладин, как и предводители мусульман до него – Занги и Нур ад-Дин, на протяжении большей части своей военной карьеры сражался с единоверцами. Гораздо более принципиально то, что происходившие из кочевой среды военачальники покорили все местные мусульманские государства задолго до того, как у них появились силы, чтобы одолеть крупные сообщества христиан.

Вместо этого, как мы не раз увидим в этой книге, центральное место в Крестовых походах и обороне государств крестоносцев занимала активность кочевников. Их вторжения привели к тому, что Крестовые походы стали необходимостью: при всей религиозной риторике, которая часто оказывалась по-настоящему искренней и вдохновляющей, Крестовые походы в основе своей представляли собой стремление защитить оседлое христианское население региона от набегов кочевников. Кочевники создали условия, при которых Крестовые походы – по крайней мере, на первых порах – увенчались успехом, поскольку их племена расшатали все существовавшие в регионе политические образования и заменили их непрочной сетью небольших городов-государств под управлением военных вождей. И как раз кочевники определили рисунок конфликта в регионе: то, что мы довольно эгоистично называем крестоносными войнами, в огромной степени было продиктовано вполне реальными угрозами, исходившими от легкой кочевой конницы.

Именно эта ось конфликта – фундаментальная борьба между кочевыми и оседлыми группами – определила не только причины войны, но и методы ее ведения. Как и следовало ожидать, оседлые общества демонстрировали тенденцию выставлять на поле боя тяжелую кавалерию и отряды пехоты в сомкнутом строю. Подобные тактические решения были характерны как для мусульманского государства Фатимидов, так и для католического Иерусалимского королевства или графства Триполи. Их армии формировались в городах или в условиях стабильного земледельческого ландшафта Европы и Ближнего Востока.

Аналогично боевые особенности имели и главные противники этих государств, происходившие из степей. Их порядки были насыщены конницей, состоявшей из кочевников или их потомков и возглавляемой элитной группой военачальников, связанной теми же культурными корнями суровой жизни на равнинах Евразии. Они предпочитали воевать армиями, в основе которых были первоклассные конные лучники. Становясь со временем более оседлыми, они все сильнее опирались на ядро из тяжелой кавалерии аскаров (относительно регулярных воинских подразделений тюрко-сирийских городов-государств), хотя даже эти всадники по-прежнему вооружались не только копьями, но и луками. Коренным жителям Сирии и Палестины эти кочевые или околокочевые армии были так же незнакомы, как и рыцари или тяжелая пехота крестоносцев[17].

Оседлые общества региона имели преимущество в производительности и технических достижениях. Несмотря на пристрастие летописцев к разговорам о «кочевых ордах», на стороне автохтонов было и превосходство в численности населения (по крайней мере, с точки зрения совокупной демографии): оседлые общества способны поддерживать гораздо более высокую плотность населения. Но при всем изобилии ресурсов эти общества оставались инертными, громоздкими и (в том, что касалось большинства людей в них) в значительной степени демилитаризованными. Оседлые общества располагали большим объемом ресурсов, но при этом демонстрировали поразительную уязвимость в ситуациях, при которых рушились их сложно устроенные системы социальных связей. Этим людям всегда было что терять.

Кочевники же, в свою очередь, отличались почти диаметрально противоположным набором качеств. По меркам оседлых обществ они считались бедными, и у них не было технологий или каких-либо материальных ресурсов, помимо животных, на которых они ездили и которых пасли. Но они обладали мобильностью, тогда как оседлые жители были прикреплены к земле, и отличались выносливостью там, где земледельцы проявляли слабость. Они легко, почти естественным образом становились войском, и им практически нечего было терять. Навыки, которые дала им жизнь, полная лишений и конфликтов, превратили кочевые сообщества в прирожденных воинов высочайшего класса. Земледельцев можно было научить сражаться, но кочевники были рождены для войны. Жители деревень всегда воевали в большинстве, но, незнакомые с оружием, они вряд ли могли стать более достойными противниками для кочевников, чем скот, который те пасли с рождения.

Даже география конфликта определялась базовыми характеристиками войны между кочевниками и земледельцами. Прибрежная полоса Восточного Средиземноморья могла обороняться силами более или менее крупных оседлых обществ, занятых тем, что они умели делать лучше всего, т. е. направлять свои экономические излишки на поддержание замкнутого цикла социальной и экономической стабильности: они строили корабли для обороны и снабжения прибрежных городов, использовали инженерные технологии для возведения первоклассных укреплений, обеспечивавших мирное процветание торговли, и ориентировали свою коммерческую деятельность на производство прибавочного продукта, благодаря которому все это становилось возможным.

Однако удаленные от побережья территории всегда находились в гораздо более уязвимом положении. Даже горстка всадников могла разрушить деревню в считаные минуты. Находясь в полной зависимости от сельского хозяйства в плане поставок продовольствия, городские центры палестинской и сирийской периферии никогда не чувствовали себя в безопасности. Несмотря на то что тюркские всадники были довольно слабы в осадной технике, любой внутриматериковый город мог в конечном счете пасть перед достаточно крупной и решительно настроенной группой кочевников. С другой стороны, для захвата прибрежных городов кочевникам требовалась прививка оседлых навыков и ресурсов. Одной лишь решимости и хорошей конницы было недостаточно. Череду именно таких колебаний мы наблюдаем в региональной истории конца XI и на протяжении всего XII века.

Тяни-толкай

Противостояние оседлых и кочевых обществ – это вечная тема в истории человечества (особенно до изобретения пороха), но спусковым крючком масштабных миграционных процессов и войн, подобных тем, что произошли на Ближнем Востоке в рассматриваемую нами эпоху, почти каждый раз становилось достижение факторами «отталкивания» и «притяжения» своих пиков.

Факторы «притяжения» (с точки зрения кочевников), безусловно, присутствовали. Детали в каждом отдельном случае различаются, но основным импульсом этого процесса стало сокращение производимых оседлыми обществами экономических излишков и соответствующее снижение их обороноспособности: падение экономической активности влекло за собой пропорциональное уменьшение количества военных ресурсов. По мере снижения обороноспособности положение находившихся вдали от побережья деревень и городов ухудшалось. Ожидаемо они стали первыми жертвами кочевых набегов. На этом этапе выгоды от нападения начинают перевешивать сопутствующие риски. Все прелести оседлого мира кажутся теперь легкой добычей: драгоценные металлы, женщины, животные, еда – все выглядит доступным. У оседлых сообществ есть предметы роскоши, которые только и ждут, чтобы кочевники овладели ими.

Факторы «отталкивания» были разными, но для подобных крупных всплесков активности основной движущей силой почти всегда становились климатические изменения. Существуют серьезные свидетельства в пользу того, что изменение климата в Восточном Средиземноморье и степях западной Евразии в период, непосредственно предшествовавший Крестовым походам, оказало значительное влияние на миграционные потоки.

Хроники нередко отвлекаются на несущественные детали и курьезные эпизоды, но очевидно, что в X и XI веках в регионе резко участились случаи сильных заморозков и засух, что не раз приводило к массовому голоду на севере Сирии и Месопотамии, в Багдаде, Ираке и Иране[18]. Однако в Египте сохранились записи измерений уровня воды в Ниле. Этот уникальный набор данных наглядно и четко демонстрирует, насколько сильно на самом деле менялась окружающая среда. За весь период с 300 по 900 год н. э. в долине Нила было зафиксировано всего 11 засушливых лет, в среднем менее двух таких климатических катастроф за столетие. Однако в период с 950 по 1072 год в долине Нила произошло в десять раз больше засух – примерно один страшный неурожай каждые четыре или пять лет[19]. Климат на самом деле менялся и оказывал чреватое катастрофами воздействие на весь регион.

Стабильные, грамотно управляемые оседлые общества располагали запасами продовольствия и могли просто переждать кратковременные или эпизодические климатические потрясения. Но это влекло за собой сокращение запасов, что становилось для этих обществ серьезной нагрузкой. Подобный стресс, по крайней мере отчасти, проявлялся в снижении возможностей содержать войска для самообороны. С другой стороны, кочевые общества в степях имели крайне ограниченные запасы продовольствия и еще более ограниченный выбор стратегий своего поведения. Им приходилось мигрировать на территории, богатые ресурсами, и, если им отказывали в доступе к ним, они вполне могли захватить их силой.

В X и XI веках, как и на закате существования Римской империи на Западе, ухудшавшиеся природные условия в степях подталкивали закаленных людей, привыкших выживать, к поистине отчаянным решениям[20]. Эти факторы почти всегда действовали именно так, как и следовало ожидать, независимо от религиозной и этнической принадлежности или культуры кочевников.

Изменения климата в тот период носили особенный характер и не были похожи на изменения, которые лишь теоретически влияют на урожайность или модели землепользования. Это были настоящие климатические бедствия, которые полностью меняли жизнь кочевников и выбрасывали волны отчаянных и вооруженных до зубов людей в Малую Азию, Сирию и Палестину. Именно эти миграционные всплески, вызванные не религиозной верой, а климатической катастрофой и ожиданиями богатой добычи, стали основной движущей силой Крестовых походов и крестоносных войн[21].

Войны в регионе вытекали непосредственно из этого меняющегося диалога между кочевыми и оседлыми обществами. Если мы оставим в стороне нашу склонность к евроцентризму, станет ясно, что армии крестоносцев были актерами, а не режиссерами драмы, которая начала разыгрываться с середины XI века. Диалог возник задолго до прибытия крестоносцев и продолжался долгое время после их ухода. Все основные изменения в темпе и характере вооруженных конфликтов в регионе не определялись оседлыми обществами, а диктовались государствами, созданными кочевниками или их потомками и обладавшими мощными конными армиями. Крестоносцы играли интересную и далеко не эпизодическую роль. Но нам необходимо адекватно оценивать ее значимость.

Волны активности кочевников

В следующих главах мы подробнее рассмотрим развитие военного дела в регионе в XII веке. Однако прежде чем приступить к изучению этого вопроса, полезно отступить на шаг назад и взглянуть на общие этапы изменений. Эти этапы можно описать тремя основными фазами военной и политической активности: «хаос и проникновение» (период ок. 1064–1140 годов), «сплочение» (ок. 1140–1170 годов) и «покорение» (начиная примерно с 1170 года). Мы обнаруживаем, что на каждой из этих фаз кочевые народы или их потомки играли ведущую роль и в большинстве случаев удерживали за собой инициативу. И это совершенно не случайно.

Фаза 1. Хаос и проникновение (ок. 1064–1140 гг.)

Как мы уже говорили, первая фаза характеризовалась нарастающей активностью проникновений в регион отрядов тюркских воинов. Иногда их приглашали (обычно в качестве наемников), но часто они сами приходили на новые земли из-за изменений климата в степях и перспектив пограбить плодородные земли на юге.

Инициаторами Крестовых походов были византийцы – они искали способ предотвратить вторжения этих кочевников в Малую Азию, но к тому времени, когда франкские армии прибыли в Сирию, почти все местные центры вдали от побережья были захвачены группами тюрков, а основные земледельческие государства в глубине материка попали под власть кочевых вождей или их наследников. Крупные сирийские города сменили хозяев в 70-х годах XI века (Алеппо в 1070-м, Иерусалим в 1073-м, Дамаск в 1075-м и т. д.)[22]. Как мы увидим ниже, новые правители степного происхождения удерживали власть, опираясь на армии, которые состояли в основном из тюркских воинов. В случае аскаров (более «регулярных» военных отрядов) речь шла о потомках кочевников во втором поколении. Их ряды пополнялись переселенцами в первом поколении (туркменами, или «дикими» турками), если предстоял более масштабный поход.

Оказавшись на Ближнем Востоке, степные вожди и кочевые армии действовали грубо и жестоко. Обратившись вновь к примеру Иль-Гази, можно заключить, что его современники понимали, что он оказался на вершине вовсе не благодаря личному обаянию или удаче. Его отец Артук со своими вооруженными отрядами прибыл в Палестину в конце XI века, а к 1086 году их клан уже контролировал Иерусалим. К 1091 году, когда Артук умер, Иль-Гази с братом стали фактическими правителями центральных областей Палестины. Иль-Гази был изгнан из Иерусалима в 1098 году, когда армия Фатимидов осадила город, но даже после этого он сумел удержаться на плаву. Он захватил власть в Мардине, располагавшемся примерно в 60 километрах к юго-западу от Мосула[23].