скачать книгу бесплатно
На этаже в ту ночь было занято всего три номера – клиенты уже разъехаться успели. А эти, которые остались, они не спали – в такую рань и не спали, понимаешь? Дамочка ко мне там пожилая подошла, оказалось, что это жена Оловянского – артиста, ну наверняка помнишь его – сколько фильмов было с ним старых. Сам-то он парализованный, в инвалидном кресле, а жена – такая разговорчивая старушка. «Вы не представляете себе, – сказала она мне, – что мы тут пережили, как мы все испугались. Эти жуткие крики, словно из ада. У меня кровь в жилах застыла, когда я услышала, как он кричит». Горничная Мизина, дежурившая в ту ночь по этажу, тоже словно не в себе была от испуга, тряслась, как овца. В общем, налицо у всех полный шок от происшедшего.
– А в номере что было? – спросила Катя.
– В номере был хаос полнейший. Оно и понятно – врачи, «Скорая». Они ему первую помощь на месте пытались оказать, потом на носилки погрузили. Когда мы с экспертом туда вошли – свет горел, постель была скомкана, одежда разбросана тут и там. В ванной на полу мокрые полотенца – видимо, там принимали душ перед сном. В шкафу только мужские вещи – этот Авдюков приехал отдыхать на два дня с полным багажом. В гостиной на журнальном столе валялся его бумажник, визитки, ключи от машины. Деньги целы – весьма крупная сумма была в бумажнике. И часы его были целы – золотые, швейцарские. Он, видно, как их снял перед сном и на столик положил, так они там и лежали. В гостиной на ковре были следы рвоты. Потом горничная Мизина показала, что нашла Авдюкова лежащим именно на полу. Видимо, он встал с кровати и пытался добраться до двери, позвать на помощь, но не успел. Упал.
– А дверь номера, значит, была открыта? – удивленно спросила Катя.
– Выходит, что открыта.
– Обычно в гостиницах клиенты на ночь дверь номера запирают на ключ. Тем более когда на столе оставлены золотые часы и бумажник с деньгами.
– Там было и еще кое-что странное, – усмехнулась Марьяна. – Не только эта не запертая на ключ дверь. Мы проверили по базе данных отеля – Авдюков заказал номер на себя и на некую гражданку Олейникову. Как позже выяснилось – это не кто иная, как его личная секретарша. С этой Олейниковой они и проводили в «Парусе» время. А на момент того, как горничная обнаружила Авдюкова на полу умирающим, этой самой Олейниковой Юлии в двести втором номере не оказалось. Там не было и ее вещей – по крайней мере, я ни одной женской вещи там не обнаружила.
– А куда же она делась, эта секретарша? – удивленно спросила Катя.
– Это было первое, что мы и пытались выяснить в то утро. Мы допросили охрану на въезде: машину Олейниковой – у нее серебристая «десятка» – видели выезжающей с территории «Паруса» примерно около часа ночи.
– Вы ее отыскали? Допросили?
– Пока нет.
– Почему?
– Потому что для допроса мне необходимо дождаться точных данных химической экспертизы, – ответила Марьяна, – а она будет готова лишь сегодня после обеда.
– Ты там что-то нашла, в номере, да? Что-то необычное? – спросила Катя. – Эта бутылка – что в ней такое было? Яд?
– Что было, что было… Я бы ее, наверное, не на-шла, если бы под кровать не заглянула. Бутылка случайно или не случайно закатилась глубоко к стене. С виду – самая обычная пластиковая бутылка с этикеткой. На самом дне – остаток в несколько капель прозрачной жидкости. И резкий запах, который просто нельзя не узнать.
– Бутылка была открыта? А пробку от нее ты на-шла?
– Пробка лежала на тумбочке рядом с кроватью. Там такой мельхиоровый подносик стоял, початая бутылка шампанского, бутылка коньяка, пустой фужер – в нем пробка и лежала. А бутылка из-под минеральной воды «Серебряный ключ» валялась под кроватью. И знаешь, чем из нее разило?
– Чем? – тихо спросила Катя.
– Уксусной кислотой, – ответила Марьяна. – Я, конечно, не эксперт, но это, без всякого сомнения, была точно она. Кислота.
– Отпечатки пальцев на бутылке были?
– Конечно, были. Причем свежие.
– Чьи?
– Потерпевшего Авдюкова.
Катя посмотрела на Марьяну.
Тут в кабинете резко и настойчиво зазвонил телефон – красный, внутренней связи.
– Да, я слушаю. Да, я помню, когда истекает срок задержания. – Марьяна разговаривала с кем-то крикливым и раздраженным голосом. – Я буду добиваться содержания под стражей до суда. Да, я уже созвонилась с судьей. Извините, но о своих прямых обязанностях я никогда не забываю, это не в моих правилах. Начальник разоряется, – пояснила она Кате гораздо более мирным тоном. – Это по делу этого Мамонтова, которого ты видела. У него в десять вечера срок задержания истекает.
Кате после всего услышанного было не до какого-то там чудака с «ирокезом» на башке. Поэтому она спросила чисто машинально, целиком поглощенная мыслями о зловещей бутылке:
– А что он такого натворил?
– Человека чуть не замочил, вот что. Злостное хулиганство, покушение на убийство и в результате огнестрельное ранение. Сукин сын, еще врет, изворачивается. – Глаза Марьяны презрительно сверкнули. – Дантеса из себя разыгрывает. Ты извини – мне надо с его допросом закончить. Посиди здесь, пока я с ним разберусь, ладно? Потом пообедаем у меня, а там и результаты экспертизы будут готовы. От них и будем отталкиваться. Решать, что делать дальше.
Меньше всего Кате хотелось сейчас обрывать тоненькую, хрупкую ниточку, потянувшуюся из «Паруса» в этот тесный сумрачный кабинет. Отвлекаться на каких-то там дурацких хулиганов сейчас просто грешно! Но Марьяна была следователем и самой себе не принадлежала. Помимо дела, так интересовавшего Катю, у нее были в производстве и другие уголовные дела. И они не могли ждать. С этим приходилось мириться, как с досадными издержками. И когда конвоир снова вернул в кабинет хмурого обладателя «ирокеза», Катя восприняла это как неизбежное зло.
Она и представить себе не могла, чем обернется для нее это неожиданное знакомство с подследственным Василием Мамонтовым.
Глава 4
СУД ЛЮБВИ
Окно комнаты на семнадцатом этаже многоквартирного панельного дома смотрело на юг, тюлевые шторы были раздвинуты. На подоконнике сидел полосатый сибирский кот и с напряженным вниманием следил за воркующими на соседской лоджии голубями. Голуби были толстыми и глупыми, озабоченными вопросами размножения. И кот в глубине своей сумрачной кошачьей души страшно злился на них и жгуче завидовал: самого его эти вопросы давно уже не волновали. Он ведь был евнухом по прихоти хозяйки. Но голуби так безоглядно отдавались нахлынувшей страсти на чужом балконе и вообще выглядели так аппетитно, что коту стало обидно. Он выгнул жирную полосатую спину и мяукнул басом.
– Не мешай. Иди на кухню, поешь лучше.
Кот вздохнул: вот так, сразу «не мешай, лучше поешь». А чего поешь? И так уж поперек шире становишься. В унитаз вон лезешь чинно-благородно справить естественные надобности, на трех лапках балансируя, так скользишь, падаешь, брюхо сытое-пресытое вниз перевешивает. И чем это ей, разлюбезной хозяйке Зинаиде Алексанне, помешать можно? А куклам этим ее – мешай не мешай, так они все равно ни шиша не понимают. Бездушные твари из папье-маше и пластика. Лизнешь – а на вкус такая гадость, такая гадость, мяу-у-у!
– Уйди вон, Батон!
Кот Батон спрыгнул с подоконника и вразвалочку заковылял на кухню. В дверях презрительно оглянулся: на мягком синем диване царствовали куклы.
Это были необычные куклы – полуметровые, в ярких костюмах. Одна из кукол изображала рыцаря в латах, с мечом и в шлеме с забралом. Латы были из жести, но так блестели, что казались серебряными. Меч был тупой, игрушечный, а забрало постоянно падало вниз, скрывая лицо кукольного рыцаря. Другая кукла изображала даму – прекрасную похитительницу сердец. Кукла была задорной и лукавой, и привлекала взоры пестрым изяществом своего наряда. Платье куклы, сшитое по всем правилам средневековой моды, было из голубого бархата и белого атласа. Головку венчал сложный парчовый тюрбан, расшитый серебром, плечи окутывала вуаль. В левой поднятой ручке дама держала розу из белых обрезков шелка.
Третья кукла изображала мавра в желтых, шитых золотом одеждах. Мавр был черен, как уголь. У него отвинчивалась голова. И сейчас она как раз и была отделена от туловища – лежала на диване рядом с кукольным телом, улыбалась красными губами, демонстрируя полное равнодушие ко всему происходящему.
Кот Батон не терпел кукол – кто бы ни пришел в гости к его хозяйке Зинаиде Александровне, тот сразу же обращал на них свое внимание: «Ой, какие красивые! Откуда такие?» Кот уже сорок раз слышал, как хозяйка рассказывала гостям одну и ту же историю: как она ездила с друзьями в Италию, как потом друзья срочно из Рима вернулись в Москву, а она поехала на Сицилию провести неделю на море. Как отправилась вместе с группой туристов смотреть гору Этну и городок Таормину, и как там во время похода по сувенирным магазинчикам ей и попались эти чудесные куклы – все три.
Хозяйка обычно добавляла: на Сицилии такие куклы очень популярны. Их покупают в качестве талисманов на свадьбу, разыгрывают из них целые представления средневекового рыцарского эпоса на самые разные темы – о войне с маврами, о походах Карла Великого. Представляют и «суды любви» – изящные средневековые интермедии, прямо на ходу сочиняя куртуазные диалоги. И тогда куклы как настоящие актеры двигаются, потому что все члены у них на шарнирах, и оживленно разговаривают.
Вот и сейчас: «Что больше дает любовь? Радостей или страданий?» – это насмешливо спросила безголовая кукла-мавр – кот Батон услышал это собственными чуткими ушами.
– Печален тот, кто в одночасье теряет все, составлявшее его счастье и отраду, – грустно заметил рыцарь.
– Еще недавно я имела в своей власти того, кого любила страстно. Но его уже нет со мной. Он забыл меня ради другой, – пожаловалась дама.
Кот уселся столбиком на пороге комнаты: охо-хо, грехи наши на веревочке… Эти дураки, наверное, думают, что это они болтают всю эту околесицу. Дудки! Он, кот, знает, видит: говорит за всех этих кукольных болванов сама хозяйка. Точнее, читает по книжке. Протянет руку, придаст той или иной кукле нужную позу и снова читает.
Кот в глубине своей сумрачной кошачьей души считал всю эту кукольную комедию полной ерундой. Но он был привязан к хозяйке и прощал ей эту маленькую слабость – а, пусть ее играет, забавляется. Она женщина одинокая, свободная. Скучно ей, вот и блажит.
Если бы на работу ходила каждый день – оно, понятно, было бы не до игрушек. А тут и ходить не надо – во-первых, возраст уж не юный, а зрелый. Во-вторых, средства на жизнь квартира дает. Ха-арошая квартира! Не где-нибудь расположенная, а в самом знаменитом доме в Козицком переулке, где на фасаде одних мраморных мемориальных досок штук пятьдесят, наверное. В прошлом эта пятикомнатная квартира с огромной гостиной и четырехметровыми потолками принадлежала матери хозяйки – знаменитой оперной певице, солистке Большого театра. А сейчас сдается английскому дипломату – с антикварной мебелью, с видом из окон на старую Москву. Хозяйка же обитает здесь, в спальном микрорайоне, в двухкомнатной квартире своего покойного мужа. На полторы тысячи баксов в месяц, которые платит ей английский дипломат в качестве арендной платы, можно жить не нуждаясь, раз в год ездить отдыхать за границу и разыгрывать на диване кукольные представления.
– Ах, я, наверное, умру от горя и любви! – простонала дама и заломила кукольные ручки.
– Прекрасная госпожа, вы не одиноки в своем горе. И у меня тоже была возлюбленная. И она тоже покинула меня ради другого, кого я охотно убил бы своими собственными руками! – гневно воскликнул рыцарь.
– Да, мы с вами друзья по несчастью. Но… если вы не против, есть одно средство отомстить нашим злым обидчикам, – сказала дама.
– Какое же средство? – спросил рыцарь.
– Мы можем соединить наши сердца и превратить наше горе в радость… в наслаждение! – Дама придвинулась к рыцарю, переступив через голову мавра.
Кот следил за дальнейшим с брезгливым любопытством. Ага, на этот раз такая развязка пьески. Что ж, занятно, свежо…
– О, доблестный рыцарь, – прошептала дама после, – ваша любовь… ваша страсть, как вулкан… Она так сладка на вкус, так горяча… Я не буду больше вспоминать о прошлом, потому что…
– Да, да, мы не будем вспоминать о прошлом, – прошептал рыцарь.
– Так все-таки, – спросила отвинченная голова мавра, – что же больше дает любовь – радостей или горя?
Ответа на этот вопрос кот так и не услышал – зазвонил телефон. Куклы замерли на своем диване, а хозяйка Зинаида Александровна, отбросив книгу, запахнув махровый халат, кинулась искать трубку. Телефонная трубка вечно куда-то исчезала и обреталась вновь лишь после долгих нудных поисков. Телефон настойчиво звонил.
– Алло, я, я, Нателлочка! Да как всегда трубку теряю. Ну что? Как Светка?
Кот сразу догадался: хозяйке звонит ее старая подруга Нателла Георгиевна Усольская. Приятная дама – всегда, когда приходит, не говорит: «Брысь, Батон, не вертись под ногами», а наклонится, погладит ласково, почешет за ушком. Возьмет на колени. И никогда не ругается, даже когда от полноты чувств начинаешь когтить ей новые колготки…
– Очень плохо. Я позвонила, разговаривала с тетей Пашей. Света лежит пластом, к телефону не подходит, – голос Нателлы Георгиевны звучал в трубке скорбно.
– Можно понять, что она сейчас, бедная, переживает, – тихо сказала Зинаида Александровна. – Потерять мужа…
– Тетя Паша сказала – им звонили из милиции насчет его вещей. Что-то можно забрать уже сейчас. Светлану вызывают к следователю, как жену… То есть вдову. Естественно, одна она туда ехать в таком состоянии просто не может.
– Ну, естественно, – согласилась с подругой Зинаида Александровна. – Я поеду с ней. Попрошу Варлама, он, добрая душа, нас подвезет.
– Насчет похорон надо хлопотать. Надо же – столько дней прошло, а тело не выдают, – сказала Нателла Георгиевна.
– Ну, им виднее. Значит, так нужно, такой порядок, они обязаны соблюсти процедуру, – Зинаида Александровна вздохнула. – Да, вот жизнь человеческая… И был, и нет. Сама-то ты как?
– Я как обычно, – Нателла Георгиевна помолчала. – Голова болит – к погоде, видно. Я потеряла бумажку, где записала лекарство, про которое ты говорила…
– Каптокарт.
– Как-как?
– Кап-то-карт. Я тебе привезу, не волнуйся. Вечером созвонимся – может, Света немного отойдет, поговорит с нами… Ну все, пока, целую.
Зинаида Александровна опустила руку с телефонной трубкой. Кот ждал, когда она обратит на него свое внимание. Разговоры с подругами – разговорами, а он тоже, знаете ли, живое существо, член семьи. Зинаида Александровна сидела неподвижно, о чем-то думала – печальном, невеселом. Куклы – рыцарь и дама, – прислоненные к спинке дивана, были безучастны ко всему, как мертвые.
Кот не выдержал – мяукнул, подошел к ногам, потерся головой о шерстяные тапочки Зинаиды Александровны.
– Отстань, Батон, не до тебя тут…
Кот взглянул на нее – не понял. Так мне отстать? Но, противореча самой себе, как все женщины, Зинаида Александровна порывисто нагнулась, подхватила кота на руки и уткнулась лицом в его теплое полосатое тельце. Батон блаженно замер, щуря желтые умные глаза. Он знал – иначе и быть не может. Это вам не какие-то сицилийские проходимцы, слепленные из прессованных опилок и раскрашенные на потеху уличного балагана!
Глава 5
ДУЭЛЬ
Ввели Мамонтова. Марьяна, как отметила Катя, даже не повернула в его сторону головы, продолжала деловито набирать что-то на компьютере, задумчиво смотря в монитор. Катя уткнулась в дело Авдюкова: помимо протоколов и копий отдельных поручений, там было несколько листков-памяток с записанными рукой Марьяны телефонами и фамилиями. «Авдюкова Светлана Петровна, жена потерпевшего, – прочла Катя, – сорок девять лет, домохозяйка, проживает: Щеголево, коттеджный поселок «Радуга», владение ь 10. Авдюкова Алина Владленовна, дочь потерпевшего, 19 лет, живет в Москве, студентка второго курса – какого института, надо прояснить. Усольский Орест Григорьевич – тот, кто звонил и приезжал сразу, как только дело поступило ко мне. Компаньон Авдюкова по бизнесу, мужик на вид лет пятидесяти – настоящий павлин, любуется собой как перед зеркалом. На первый взгляд известием о гибели компаньона убит наповал. Растерян, хотя ни на минуту не забывает о том, какое впечатление производит. Прояснить для себя данные о компании «Стройинвест», которой он владел совместно с Авдюковым. По словам Усольского, разрабатывают какие-то песчаные карьеры – какие карьеры, где? Строят дороги».
Пометки заканчивались адресами и телефонами. Тут же, в списке, отчеркнутые красным фломастером, стояли фамилии Мизина с пометкой «горничная» и Лосев с пометкой «дежурный охранник, остававшийся на рецепции в главном корпусе «Паруса» в ночь происшествия».
– Ну как, Василий, понравилась вам новая камера?
Катя оторвалась от записок – Марьяна выключила компьютер и обращалась теперь исключительно к Мамонтову. Тот сидел на стуле сгорбившись. Вид у него был как раз такой, какой и бывает после нескольких суток предварительного задержания – не крутой и совсем не грозный, но еще не потерянный, не сломленный злодейкой-судьбой окончательно.
Причудливый «ирокез» на голове и тот как-то поник, сбился набок. Катя прикинула: этому Мамонтову, должно быть, лет двадцать шесть. Все бы ничего – мощная шея, плечи, грудь выпуклая, накачанная, да вот рост парня дико подвел – маленький рост. И в результате все вместе – дерзкий взгляд, белесые ресницы, молочная свежесть, нежная, как у девушки, кожа, краснеющая по малейшему поводу, татуировка на левой руке в виде дракона, обвившего клинок, производят довольно-таки забавное впечатление.
– Я спрашиваю – камера понравилась? – повторила Марьяна.
– Чего там может нравиться, бомжары какие-то соседи, – буркнул Мамонтов хмуро. – Один дохает, кашляет. Второй, наверное, год не мылся. Третий вообще псих, ему в Кащенко место.
– Да, перевели вас в пятую не совсем удачно, – согласилась Марьяна. – Я же вас предупреждала – тут не курорт и мало не покажется. Кстати, у того, кто, по вашему меткому выражению, «дохает» – туберкулез в открытой форме. Мы дважды в спецприемник обращались – так они его у нас не берут, там все места заняты. А у этого, который попахивает изрядно, – у него, по-моему, чесотка. А третий действительно тяжелый случай – он экспертизы дожидается психиатрической. У него склонность к половым извращениям, так что вы начеку будьте, Василий, особенно ночью, а то не ровен час…
– Что не ровен час? – глухо спросил Мамонтов. – Ну, вы не дитя, понимать должны – с психа-то какой спрос, правда? Говори потом – спал, врасплох меня застали.
Мамонтов поднял голову. Катя встретилась с ним взглядом – брр, молнии сверкают, электрические разряды – хоть батарейку подзаряжай. И что это Марьяна с ним так? Он ведь все за чистую монету принимает, у него вон кулаки сжимаются. А кулаки такие, что…
– Я к чему вас предупреждаю. – Голос Марьяны был олимпийски спокоен. – В такой вот компании при том раскладе, который вы мне даете, так упорно настаивая на своих показаниях, вы можете провести в камере не месяц и не два. Полгода, а то и больше. Пока экспертиза, пока потерпевший Буркин на ноги поднимется, из больницы выйдет. Пока срок следствия продлим, пока то-се. А там суд, а там тоже все очень не скоро. В общем, за такой срок всего можно хлебнуть – и палочку Коха, и вшей с чесоткой. И даже стать жертвой… как бы это поделикатнее выразиться, чтобы вас не шокировать, сексуального насилия психически неуравновешенного сокамерника.
– А вы меня не пугайте, я этих ваших ханыг не боюсь, – отрезал Мамонтов. – А в том, чего вы от меня добиваетесь таким паскудным способом, я все равно не признаюсь. Потому что все было не так.
– Хорошо, повторите кратко – вот у нас тут, видите, пресса присутствует, – Марьяна кивнула на Катю. – Что же произошло между вами и потерпевшим Олегом Буркиным в ночь на девятое мая текущего года?
– Да я сто раз вам повторял. У нас вышел конфликт. Причина чисто личная. Что, как, почему – это к делу не относится. – Мамонтов покосился на Катю. – Ну, мы с Олегом хотели выяснить все раз и навсегда, решили с ним стреляться. Это была дуэль по всем правилам.
Катя ждала чего угодно – в этом следственном кабинете на задворках маленького районного отдела милиции, – но только не призрака Черной речки.
– Продолжайте, – невозмутимо сказала Марьяна.
– Да, это была дуэль. Правда, у нас секундантов не было – пацаны уже пьяные были все в дым. Ну, мы с Олегом решили сами. Сели в машину, поехали на пруды. Там роща есть березовая, место тихое. Никто не помешает, не припрется. Светать уж начало. Мы оставили машину, пошли в лес. Там лужок есть такой, полянка, – Мамонтов вздохнул. – Отмерили десять шагов. Хотели вообще сначала через платок, но…
– Что же, неужели струсили? – спросила Марьяна ехидно. – Через платок – это нехило, Мамонтов!
– Никто не струсил, – Мамонтов прищурился. – Просто платка чистого в карманах не оказалось. А через грязный палить неэстетично. Отмерили десять шагов, барьер обозначили, ну, и начали сходиться на счет «три». Стреляли одновременно. Олег промазал в меня, я попал в него. Все. Потом к машине его волок, в яму какую-то с водой провалился… Отвез его в больницу.
– Слышала? – Марьяна обернулась к Кате. – Гусарская баллада, правда?
Катя смотрела на Мамонтова – вот тебе и «ирокез». Отчего-то она сразу поверила ему – уж больно велик был диссонанс между комической внешностью дуэлянта и тоном – мрачным, значительным, исполненным тайной гордости, каким он давал показания.
– Одно обидно, – Марьяна вздохнула, – все ложь от первого до последнего слова.
– Нет, это правда, – сказал Мамонтов. – Я правду говорю.
– Нет, это ложь. И не надо, не надо, Мамонтов, тут строить из себя. Не надо. Я в милиции не первый год. И таких, как ты, знаешь, сколько повидала? Думаешь, сказки про дуэль на присяжных в суде впечатление произведут?