Ми-Ми и нефритовая луна

— Ой, — сказала Ми-Ми.

— Ага, — сказала Юэ. — Ой. И если мы не вернём нефрит — луна погаснет. Совсем. Навсегда. И тогда — память исчезнет. Вся. Везде. У всех. У людей. У кошек. У мира.

Ми-Ми встала. Пятнышки её были серебристыми. Ярко-серебристыми. Как луна. Как что-то, что было больше, чем просто кошка.

— Тогда идём, — сказала она. — Найдём. Вернём.

Юэ посмотрела на неё. И — улыбнулась.

— Хорошо, — сказала она. — Но сначала — тебе нужно кое-кого встретить.

— Кого? — спросила Ми-Ми.

Юэ посмотрела на храм. На дверь. И сказала:

— Вэй. Мальчик-поэт. Он знает, кто украл нефрит. И он боится. Он не хочет говорить. Но ты — уговоришь. Потому что ты — хранительница. Потому что ты — мост. Потому что ты — я.

Ми-Ми посмотрела на храм. Потом на луну. Потом снова на маму.

— Идём, — сказала она.

И они пошли. Вдвоём. Мама и дочь. Под гаснущей луной. К храму. К мальчику. К приключению.

А где-то — далеко-далеко — в темноте — кто-то смотрел. Кто-то ждал. Кто-то украл нефрит.

И этот кто-то — улыбался.

Вопрос-почемучка:

Как ты думаешь, почему перо феникса засветилось именно в полнолуние? Что значит «быть нужной» — и почему это важно? А как ты думаешь, кто такая Юэ — и почему она назвала себя мамой Ми-Ми?

Глава 3. Город поэтов

Утро началось с дождя.

Не сильного. Не злого. А мягкого. Тёплого. Как будто небо решило умыть землю. Или — как будто кто-то плакал. Тихо-тихо. Но не от горя. А от чего-то другого. Чем-то светлым. Чем-то важным.

Ми-Ми проснулась в храме. На циновке. Рядом — Юэ. Она спала. Тихо. Спокойно. Как будто ничего не случилось. Как будто луна не гасла. Как будто нефрит не украли. Как будто мир — не на краю.

Ми-Ми посмотрела на неё. Долго. На её серебристую шерсть. На её зелёные глаза — закрытые. На её улыбку — даже во сне. И вдруг — поняла. Она видела эту улыбку. Раньше. Давно. В детстве. Когда была маленькой. Когда всё было хорошо.

— Мама, — прошептала Ми-Ми. Просто чтобы попробовать. Просто чтобы услышать.

Юэ не проснулась. Но улыбнулась — чуть-чуть. Как будто услышала.

Ми-Ми встала. Тихо-тихо. Чтобы не разбудить. Подошла к двери. Посмотрела наружу.

Дождь шёл. Мягкий. Серебряный. Как лунный свет. Как слёзы. Как что-то, что было больше, чем просто вода.

А за дождём — город.

Город был другой.

Не такой, как рынок возле лавки Ли. Не такой, как Запретный город. А древний. Тихий. Красивый. Как будто кто-то нарисовал его кистью. Как будто кто-то мечтал о нём. Как будто кто-то помнил его. Давно. Очень давно.

Улицы были узкие. Мощёные. С домами, у которых крыши загибались вверх — как у пагод. Над дверями висели фонарики. Красные. Жёлтые. Синие. Они качались на ветру. И светились — даже днём. Даже в дождь. Как будто ждали. Как будто звали. Как будто помнили.

Люди ходили по улицам. Но не спешили. Не кричали. Не торговались. Они говорили. Медленно. Красиво. Как будто пели. Как будто каждое слово — было стихом. Как будто каждый шаг — был строкой. Как будто каждый вздох — был памятью.

Ми-Ми вышла из храма. Под дождь. Под серебро. И — замерла.

Потому что город был живой. Не как рынок. Не как дворец. А по-другому. Как будто всё — было стихом. Как будто всё — было песней. Как будто всё — было памятью.

На стенах — иероглифы. Много. Красивых. Живых. Они вились, как река. Как что-то, что было больше, чем просто слова. Они светились — тихо-тихо. Как будто дышали. Как будто пели. Как будто жили.

Ми-Ми подошла к стене. Посмотрела на иероглифы. И — поняла. Не глазами. Не умом. А сердцем. Это были стихи. Стихи о луне. О любви. О памяти. О доме.

— Красиво, — прошептала Ми-Ми.

— Да, — сказала Юэ. Она вышла за ней. Тихо. Неслышно. Как луна. — Это Чанъань. Столица Тан. Город поэтов.

— Поэтов?

— Да, — сказала Юэ. — Здесь живут те, кто умеет слышать. Слова. Ветер. Луну. Память. Они записывают. Они хранят. Они — как мы. Только люди.

Ми-Ми посмотрела на неё. Потом на город. Потом снова на неё.

— Мама, — сказала она.

— Что?

— А Вэй… он здесь?

— Да, — сказала Юэ. — Он здесь. Он живёт на улице Поэтов. В маленьком доме. С окнами на реку.

— А почему он боится?

Юэ помолчала. Потом сказала:

— Потому что он видел. Того, кто украл нефрит. Он видел его лицо. И теперь — боится. Не за себя. За других. Потому что тот, кто украл — опасен. Очень.

— Кто он?

— Не знаю, — сказала Юэ. — Но он знает нас. Он знает про нефрит. Про луну. Про хранителей. Он ждал. Долго. И теперь — действует.

Ми-Ми посмотрела на луну. Она всё ещё меркла. Медленно. Тихо. Как будто кто-то забирал её свет. Каплю за каплей. Как будто кто-то пил её. Как будто кто-то жил ею.

— Идём, — сказала Ми-Ми. — Найдём Вэя.

Улица Поэтов была узкая.

Такая узкая, что два человека не могли разойтись. Дома стояли близко-близко. Как будто шептались. Как будто делились чем-то. Чем-то важным. Чем-то своим.

На стенах — иероглифы. Много. Красивых. Живых. Они вились, как река. Как что-то, что было больше, чем просто слова. Они светились — тихо-тихо. Как будто дышали. Как будто пели. Как будто жили.

Ми-Ми остановилась. Посмотрела на них. И — поняла. Не глазами. Не умом. А сердцем. Это были стихи. Стихи о луне. О любви. О памяти. О доме.

— Они пишут на стенах? — спросила Ми-Ми.

— Да, — сказала Юэ. — Здесь все пишут. На стенах. На камнях. На воде. На памяти. Потому что слова — это жизнь. А жизнь — это стих.

Ми-Ми кивнула. И пошла дальше.

Дом Вэя был в самом конце улицы. Маленький. Старый. С окнами на реку. С дверью, которая скрипела. С чем-то, что было внутри. Чем-то тихим. Чем-то важным. Чем-то его.

Ми-Ми остановилась. Посмотрела на дверь. Потом на маму.

— Он там? — спросила она.

— Да, — сказала Юэ. — Но он не выйдет. Он боится. Ты должна войти сама.

— Сама?

— Да, — сказала Юэ. — Я подожду здесь. Это твоё. Ты — хранительница. Ты — мост. Ты — должна.

Ми-Ми посмотрела на дверь. На скрипучую. На старую. На что-то, что было за ней. Чем-то важным. Чем-то его.

И — вошла.

Внутри было темно.

Только одна свеча. На столе. Кривая. Почти догоревшая. Вокруг — свитки. Много. Везде. На полках. На полу. На стенах. И — тишина. Такая, что было слышно, как капает вода. Как дышит дом. Как ждёт кто-то.

Ми-Ми огляделась. И — увидела.

В углу. На циновке. Сидел мальчик. Маленький. Лет десяти. Худой. Бледный. С глазами, которые смотрели в пол. С руками, которые дрожали. С чем-то, что было внутри. Чем-то сломанным. Чем-то важным.

— Вэй? — позвала Ми-Ми.

Мальчик вздрогнул. Поднял голову. Посмотрел на неё. Глаза у него были красные. От слёз. От страха. От чего-то, что было больше, чем просто испуг. Чем-то древним. Чем-то его.

— Ты… — прошептал он. — Ты кто?

— Ми-Ми, — сказала она. — Я — кошка. Я — хранительница. Я — пришла помочь.

Вэй посмотрел на неё. Долго. Потом — отвернулся. К стене. Как будто не хотел видеть. Как будто боялся. Как будто ждал.

— Не надо, — сказал он. — Не помогай. Уходи. Я не скажу. Я ничего не скажу.

— Почему? — спросила Ми-Ми.

— Потому что он убьёт меня, — сказал Вэй. — Он сказал. Если я расскажу — он убьёт. Меня. И маму. И всех. Он может. Я видел. Я видел его глаза.

Ми-Ми подошла. Села рядом. Близко-близко. Так, как садятся друзья. Так, как садятся те, кто не уйдёт.

— Я не уйду, — сказала она. — Я останусь. Я всегда остаюсь.

Вэй посмотрел на неё. На её пятнышки. На её глаза. На её улыбку — тёплую, но грустную. На что-то, что было больше, чем просто кошка. Чем-то важным. Чем-то его.

— Почему? — спросил он. — Ты меня не знаешь. Я тебе никто. Зачем?

— Потому что ты боишься, — сказала Ми-Ми. — А когда кто-то боится — ему нужен кто-то рядом. Не чтобы спасти. А чтобы быть. Просто быть.

Вэй молчал. Долго. Очень долго.

Потом — заплакал. Тихо-тихо. Как плачут те, кто держал слишком долго. Кто не мог больше. Кто ждал.

— Он… — сказал Вэй сквозь слёзы. — Он был… как тень. Чёрный. С алыми пятнами. С глазами, как угли. Он… он знал про нефрит. Он знал, где он лежит. Он знал, как войти. Он… он ждал.

Ми-Ми замерла.

— Чёрный? — переспросила она. — С алыми пятнами?

— Да, — сказал Вэй. — А что?

Ми-Ми посмотрела на него. Потом на свои лапки. На белые пятнышки. На серебристое — на левой передней. На что-то, что было внутри. Чем-то тёплым. Чем-то важным. Чем-то, что болело.

И — поняла.

— Шэдоу, — прошептала она. — Это Шэдоу.

Вэй посмотрел на неё. На её глаза. На её пятнышки. На что-то, что было внутри. Чем-то важным. Чем-то его.

— Ты его знаешь? — спросил он.

— Да, — сказала Ми-Ми. — Это мой брат.

Вэй замер. Глаза у него стали круглые. Как будто что-то сломалось. Как будто что-то встало на место. Как будто что-то засветилось.

— Брат? — прошептал он. — Но он… он злой. Он страшный. Он…

— Он потерялся, — сказала Ми-Ми. — Он ждал. Он боялся. Он злился. Но он не злой. Он — брат. Он — сын. Он — хранитель. Просто он забыл. Просто он не знал. Просто он не верил.

Вэй смотрел на неё. Долго. Потом сказал:

— Ты правда так думаешь?

— Правда, — сказала Ми-Ми. — Я всегда так думаю. Про него. Про всех. Про мир.

Вэй молчал. Потом — улыбнулся. Слабо. Но по-настоящему. Как будто что-то отпустил. Как будто что-то принял. Как будто что-то вернул.

— Тогда… — сказал он. — Тогда я проведу тебя. Я знаю дорогу. Я знаю, где он. Я видел.

— Ты боишься, — сказала Ми-Ми.

— Да, — сказал Вэй. — Очень. Но… — он посмотрел на неё. — Ты сказала, что будешь рядом. Ты обещала.

Ми-Ми улыбнулась. Тепло. По-настоящему.

— Обещала, — сказала она. — Идём.

Они вышли из дома. Под дождь. Под серебро. Под что-то, что было больше, чем просто вода. Чем-то важным. Чем-то их.

Юэ ждала у двери. Она посмотрела на Ми-Ми. На Вэя. И — кивнула. Без слов. Просто кивнула. Как будто знала. Как будто ждала. Как будто верила.

— Мама, — сказала Ми-Ми. — Мы идём в бамбуковую рощу. К Шэдоу.

— Знаю, — сказала Юэ.

— Ты… ты не пойдёшь?

— Нет, — сказала Юэ. — Это ваше. Твоё и его. Я не могу. Луна не отпускает. Но я буду смотреть. Всегда. Как смотрела. Как буду смотреть. Ты — не одна. Никогда.

Ми-Ми посмотрела на неё. На её глаза. На её улыбку. На её шерсть — серебристую, как луна. И — кивнула.

— Я вернусь, — сказала она.

— Знаю, — сказала Юэ. — Ты всегда возвращаешься.

Дорога шла через город.

Чанъань утром был другим. Не ночным. Не тайным. А живым. Люди шли по улицам. Говорили. Смеялись. Писали на стенах. Читали вслух. Как будто пели. Как будто жили. Как будто помнили.

Ми-Ми шла рядом с Вэем. Смотрела. Слушала. И — чувствовала. Что-то. Тёплое. Знакомое. Как будто она уже была здесь. Давно. Очень давно. Как будто этот город — помнил её. Как будто этот город — ждал её. Как будто этот город — знал её.

— Вэй, — сказала Ми-Ми.

— Что?

— А почему ты боишься читать?

Вэй замолчал. Остановился. Посмотрел в землю.

— Потому что… — сказал он. — Потому что когда я читаю — все смотрят. А я не хочу, чтобы смотрели. Я хочу… я хочу спрятаться.

— Почему?

— Потому что я боюсь, что не понравится. Что скажут: «Плохо». Что засмеются. Что…

Он замолчал. Ми-Ми посмотрела на него. На его руки. На его глаза. На что-то, что было внутри. Чем-то сломанным. Чем-то важным.

— А ты хочешь читать? — спросила она.

— Хочу, — прошептал Вэй. — Очень. У меня есть стихи. Много. Я пишу их ночью. Когда никто не видит. Но… я не могу. Не смею.

Ми-Ми подумала. Потом сказала:

— А ты прочитай мне. Только мне. Никто не смотрит. Никто не смеётся. Только я. И я не умею смеяться над стихами. Потому что я — кошка. А кошки слушают сердцем.

Вэй посмотрел на неё. Долго. Потом — улыбнулся. Впервые. Слабо. Но по-настоящему.

— Хорошо, — сказал он. — Я прочитаю. Потом. Когда вернёмся.

— Обещаешь? — спросила Ми-Ми.

— Обещаю, — сказал Вэй.

И они пошли дальше. Через город. К реке. К бамбуковой роще. К Шэдоу. К чему-то, что было больше, чем просто тьма. Чем-то важным. Чем-то их.

А где-то — далеко-далеко — в темноте — кто-то смотрел. Кто-то ждал. Кто-то улыбался.

И этот кто-то — знал. Что они идут. Что они близко. Что скоро — встреча.

Вопрос-почемучка:

Как ты думаешь, почему Вэй боится говорить о том, кого он видел? Что помогает человеку перестать бояться — как Ми-Ми помогла Вэю? А ты когда-нибудь боялся сделать что-то, что очень хотел?

Глава 4. Мальчик, который боится читать

Они шли через город.

Дождь почти закончился. Осталась только мелкая морось — как дыхание неба. Она оседала на волосах, на шерсти, на черепичных крышах. И делала всё вокруг чуть-чуть размытым. Как будто мир был нарисован акварелью. Как будто кто-то мечтал о нём. Как будто кто-то помнил его.

Вэй шёл впереди. Он знал дорогу. Каждый поворот. Каждый переулок. Каждый камень. Он вырос здесь. Он жил здесь. Но — Ми-Ми видела — он не смотрел по сторонам. Он смотрел в землю. Как будто боялся увидеть что-то. Или вспомнить.

Ми-Ми шла рядом. Она не торопила его. Не задавала вопросов. Она просто была. Потому что знала: иногда — это важнее слов. Иногда — просто быть рядом — уже помощь.

— Вэй, — сказала она наконец.

— Что? — он не поднял головы.

— Ты боишься идти?

Он помолчал. Потом кивнул.

— Да.

— Почему?

— Потому что там — он, — сказал Вэй. — Шэдоу. Тот, кто украл нефрит. Тот, кто знает, что я видел. Тот, кто ждёт.

— Он не ждёт, чтобы hurt тебя, — сказала Ми-Ми. — Он ждёт, чтобы поговорить. Со мной.

Вэй посмотрел на неё. Долго. Потом сказал:

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он — мой брат, — сказала Ми-Ми. — И потому что я чувствую. Он не злой. Он потерялся. Он боится. Так же, как ты. Так же, как я. Так же, как все.

Вэй молчал. Потом — остановился. Прямо посреди улицы. Люди обходили их. Смотрели. Но не говорили ничего. Потому что здесь, в Чанъане, к странностям привыкли. К кошкам, которые говорят. К мальчикам, которые боятся. К чему угодно.

— Ми-Ми, — сказал Вэй.

— Что?

— Я не боюсь Шэдоу.

Ми-Ми посмотрела на него. Внимательно. Долго.

— Тогда чего ты боишься? — спросила она.

Вэй опустил голову. Ещё ниже. Так, что подбородок коснулся груди. И — заговорил. Тихо. Медленно. Как будто каждое слово было тяжёлым.

— Я боюсь, что я — никто, — сказал он. — Что мои стихи — плохие. Что никто не будет их читать. Что я не нужен. Никому. Никогда.

Ми-Ми молчала. Она знала это чувство. Очень хорошо. Она сама его испытывала. Когда была маленькой. Когда думала, что она — не такая, как братья. Когда думала, что она — недостаточно. Когда думала, что она — не хранительница. Просто кошка. С пятнышками. С мечтами. С страхом.

— Вэй, — сказала она. — А ты знаешь, что я тоже боялась?

Он поднял голову. Посмотрел на неё.

— Ты? — сказал он. — Ты — хранительница. Ты — смелая. Ты всё можешь.

— Нет, — сказала Ми-Ми. — Я не всё могу. Я боялась. Очень. Когда я упала в рыбу — я плакала. Когда я была в тупике — я плакала. Когда я думала, что не вернусь домой — я плакала. Каждый раз. Каждую ночь. Каждый вздох.

Вэй смотрел на неё. Глаза у него были круглые. Как будто он не верил. Как будто он не мог поверить. Как будто он хотел поверить.

— Но ты справилась, — сказал он. — Ты прошла. Ты вернулась.

— Да, — сказала Ми-Ми. — Справилась. Прошла. Вернулась. Но не потому, что я была смелой. А потому, что я боялась. И шла. Бояться — это нормально. Это человечно. Это живое. Главное — не останавливаться. Главное — идти. Даже когда страшно. Особенно когда страшно.

Вэй молчал. Долго. Очень долго. Потом — улыбнулся. Слабо. Но по-настоящему.

— Ты правда так думаешь? — спросил он.

— Правда, — сказала Ми-Ми. — Я всегда так думаю. Про тебя. Про Шэдоу. Про всех. Про мир.

Вэй посмотрел на неё. На её пятнышки. На её глаза. На её улыбку — тёплую, но грустную. И — кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Я пойду. Но… — он замялся. — Можно я кое-что сделаю? Перед тем, как мы пойдём?

— Что? — спросила Ми-Ми.

Вэй полез за пазуху. Достал свиток. Маленький. Свёрнутый. Перевязанный красной нитью. Такой же, как у Ли. Такой же, как у Ми-Ми. Такой же, как память.

— Я написал это ночью, — сказал он. — Когда не мог уснуть. Когда думал о тебе. О том, что ты пришла. О том, что ты не ушла. О том, что ты веришь в меня.

Он развернул свиток. Посмотрел на него. Долго. Потом — закрыл глаза. И — начал.

«Маленькая кошка, Золотая, как луна. Ты пришла из тьмы, Чтобы светить.

Я — мальчик, который боится. Я — мальчик, который молчит. Но ты сказала: «Иди». И я — иду.

Я не знаю, что будет. Я не знаю, смогу ли. Но я знаю одно: Ты — рядом.

И этого достаточно. И этого хватит. Потому что память — это река. А река — не кончается.

Я — не тень. Я — не страх. Я — не боль. Я — свет.

Я — поэт. Я — мальчик. Я — тот, Кто идёт.

И я — говорю.»

Он замолчал. Открыл глаза. Посмотрел на Ми-Ми. На её слёзы. На её улыбку. На что-то, что было внутри. Чем-то тёплым. Чем-то важным.

— Вот, — сказал он. — Это… это всё.

Ми-Ми смотрела на него. Долго. Потом — улыбнулась. Тепло. По-настоящему.

— Вэй, — сказала она. — Это красиво.

— Правда? — прошептал он.

— Правда, — сказала Ми-Ми. — И знаешь что?

— Что?

— Ты не боишься, — сказала Ми-Ми. — Ты просто боялся. А теперь — читаешь. И не умер. И не засмеялись. И не исчез. Ты — жив. Ты — здесь. Ты — поэт.

Вэй посмотрел на неё. И — заплакал. Тихо-тихо. Как плачут те, кто держал слишком долго. Кто не мог больше. Кто ждал.

— Спасибо, — сказал он. — Спасибо, Ми-Ми.

— Не за что, — сказала Ми-Ми. — Друзья не благодарят. Друзья просто помнят.

Они пошли дальше.

Улица Поэтов закончилась. Начались поля. Потом — река. Та самая. Широкая. Тёмная. Тихая. Она лежала впереди. Как что-то, что ждало. Как что-то, что помнило. Как что-то, что знало.