
Полная версия:
Не рассказывай сны
— Привет. — Илья повесил куртку.
— Ну и как спалось? Серые просторы не беспокоили?
— Нет.
— Везёт. — Костя скорбно вздохнул. — А мне всю ночь квитанции за коммуналку снились. Тоже серые и без края. Марина Юрьевна, это лечится?
— Лечится. Работой. Тебе пора на вызов, — отозвалась Марина Юрьевна, не отрываясь от кружки.
Она была старшим фельдшером и единственной, кого Костя хоть иногда слушался. Женщина за пятьдесят, в очках на цепочке, она никогда не повышала голоса, но её почему-то всегда было слышно. Сейчас она сидела у окна и разглядывала Илью поверх очков, словно пациента, у которого не сходится диагноз.
— Ко мне вчера соседка стучалась, — Марина Юрьевна сняла очки и принялась протирать их краем халата. — В половине одиннадцатого. Правда ли, мол, что у нас люди во сне умирают, если им поле приснится. Я ей: Зоя, иди спать. А она мне про свата своего с Ленинской. У того мать месяц назад тоже во сне ушла. И тоже, говорит, ей что-то снилось.
— Что именно?
— А никто не знает. Сват не спрашивал, мать не рассказывала. — Она снова надела очки. — Но со вчерашнего вечера все уверены, что то самое.
На диване у стены сидела Вера, непривычно прямая, руки на коленях, взгляд в пол.
— Я одной Людке сказала, — глухо проговорила она. — Одной.
— Ну да, — хмыкнул Костя. — А Людка — одной сестре. А сестра — девочкам из бухгалтерии, каждой по секрету...
— Константин.
— Всё, Марина Юрьевна, рот на замке.
Из диспетчерской выглянула Людмила Сергеевна. Под глазами у неё залегли тёмные круги, и Илья в который раз подумал, что она, похоже, вообще никогда не спит.
— С шести утра трое звонили, — пожаловалась она. — Не вызов даже. Спрашивают, что делать, если приснится. Одна бабуля в трубку рыдала. — Она потёрла переносицу. — Я им: станет плохо — звоните, а снов бояться нечего. А сама не знаю, что говорить. Илья Андреевич, ну хоть вы скажите.
Илья обвёл взглядом комнату: Веру, так и не поднявшую головы, Костю, с лица которого сползла ухмылка.
— Так и говорите, — ответил он. — Умерли двое пожилых людей. У одного давление было за двести, у второй — два инфаркта. Таких вызовов у нас каждую неделю по несколько. Сны здесь ни при чём.
— А сон-то этот? — Костя больше не улыбался.
— Одному человеку месяц снилось одно и то же. Всё. Остальное додумали.
Повисла тишина. Наверху, на пустых этажах, прокатился по трубам долгий гул.
— Ну и ладушки. — Костя поднялся, хлопнув себя по коленям. — Пойду бояться чего-нибудь посущественнее. Зарплаты, например.
Он вышел. Марина Юрьевна ещё какое-то время смотрела на Илью, потом кивнула, будто подтвердив что-то своё, и отвернулась к окну. Илья опустился на диван рядом с Верой.
— Не ешь себя.
— А кого мне есть? — Вера невесело усмехнулась. — Будто я наш город не знаю. Ляпнешь слово, а к вечеру тебе его вернут, да ещё с довеском. — Она подняла на него покрасневшие глаза. — Я ж как лучше хотела, Илюш. Предупредить.
— Знаю.
Она вздохнула, поднялась и пошла прогревать машину, а в дверях, не оборачиваясь, по привычке перекрестилась.
* * *День выдался тяжёлый. Мороз ударил под тридцать, и Мостовой, как всегда в такие дни, начал ломаться: сердечники, гипертоники, бабушка, упавшая на обледеневшем крыльце, мужик, обморозивший руки, когда полез под машину без перчаток. Между вызовами Вера молчала, и это молчание было хуже любой её болтовни.
В девять вечера диспетчер дала адрес на Лесной.
— Сорок один год, давление сто девяносто, голова раскалывается, всю трясёт. Дочка вызвала. Говорит, мать себя накрутила.
— Чем? — не поняла Вера.
В трубке помолчали.
— Полем, — ответила Людмила Сергеевна.
* * *Лесная была окраиной, последней улицей перед настоящим лесом, чёрным и плотным, который начинался сразу за гаражами. Дом номер четыре оказался старой двухэтажкой из почерневшего бруса, каких в Мостовом оставалось всё меньше. Из трубы на крыше шёл дым: отопление здесь было печное.
Дверь пятнадцатой квартиры открыла девочка лет шестнадцати, худая, в большом чёрном худи, с короткой неровной чёлкой, будто стригла себя сама перед зеркалом. Ногти у неё были обкусаны до мяса. Она посмотрела на Илью прямо и спокойно, без той растерянности, с какой обычно встречают скорую.
— Проходите. Она в комнате. — Девочка посторонилась. — Я Лиза, мама — Ирина Гордеева. Давление мерила сама: сто девяносто на сто десять. Полчаса назад дала каптоприл, не помогает.
Илья кивнул. Не каждый взрослый докладывал так толково.
Ирина Гордеева лежала на диване в маленькой комнате, укрытая пледом, с мокрым полотенцем на лбу. Работал телевизор без звука. От печки было жарко, пахло чем-то травяным, вроде успокоительных сборов, которые продают в аптеках пенсионерам. Ирина оказалась моложе, чем выглядела: худое лицо, светлые волосы, собранные кое-как, красные от слёз глаза.
— Простите, ради бога, — она попыталась приподняться. — Зря мы вас дёрнули. Лиза вот считает, что я дура.
— Я сказала, что ты себя накрутила, — донеслось из дверного проёма. — Это разные вещи.
Илья измерил давление: сто восемьдесят пять на сто пять, пульс частый, руки ледяные. Он сделал укол, сел на табуретку у дивана и стал ждать, пока подействует. Вера осталась стоять у двери рядом с Лизой.
— Рассказывайте. — Илья кивнул на полотенце. — С чего всё началось?
Ирина помолчала, теребя край пледа.
— Я на кассе работаю, в продуктовом у автостанции. Вчера там только об этом и говорили, и покупатели, и наши девочки. Будто в городе люди мрут во сне. Сначала им снится одно и то же, серое, пустое, каждую ночь, а потом они просто не просыпаются. Трое уже, или пятеро, или вообще десять, кто во что горазд. — Она нервно хихикнула. — Я сначала тоже смеялась. А ночью легла — и не могу глаза закрыть. Вдруг усну, а оно мне приснится? И всё. Лиза одна останется... Вторую ночь так. А сегодня на работе голову будто обручем стянуло.
Вера у двери тихо выдохнула. Илья не обернулся.
— Это неправда.
Ирина посмотрела на него с такой надеждой, что ему на секунду стало неловко.
— Я на этих вызовах был, — продолжил он. — Их два, а не десять. Мужчине действительно снилась пустая серая равнина, и больше ничего, одна и та же каждую ночь. Но ему был шестьдесят один год и давление под двести. Умер он от сердца, а не от сна. Вторая женщина вообще никаких снов не видела, у неё за плечами было два инфаркта. Остальное люди сочинили. В маленьких городах всегда так.
— Честно?
— Честно. Поле — это просто сон. Зима, темнота, снег за окном, вот мозг и рисует. Ничего больше.
Она закрыла глаза, и по её лицу медленно потекли слёзы, но это были уже другие слёзы, Илья видел разницу. Через десять минут давление упало до ста пятидесяти. Через двадцать Ирина задремала, так и не сняв полотенце со лба.
Илья собрал сумку. Вера ушла вниз раньше, греть машину. В коридоре его ждала Лиза: стояла, прислонившись к стене и спрятав руки в рукава худи.
— Спасибо, — Лиза отлепилась от стены. — Она бы до утра себя изводила. Она у меня всё через сердце пропускает.
— Пусть отоспится. А завтра к терапевту, давление надо наблюдать.
— Угу. — Лиза помолчала, разглядывая его снизу вверх. — А вы сами в это верите? Что это просто сон?
Илья застегнул молнию на куртке.
— Я верю тому, что видел.
— Это не ответ.
— Другого нет.
Она хмыкнула, и уголок рта у неё дрогнул.
— Ну хоть не врёте. Взрослые обычно сразу: «всё будет хорошо».
Она открыла ему дверь. Илья вышел на крыльцо, в мороз, и уже спускаясь по скрипучим ступенькам, оглянулся. Лиза стояла в освещённом дверном проёме, маленькая чёрная фигура на жёлтом фоне, и смотрела ему вслед. Ему вдруг захотелось сказать ей что-то ещё, но он не знал что. Он не помнил, когда в последний раз ему хотелось что-то кому-то сказать.
Дверь закрылась.
* * *Вера сидела, положив руки на руль, и не спешила заводить мотор.
— Весь город на ушах, — проговорила она. — И всё из-за меня.
— Ты одно слово сказала. Остальное они сами насочиняли.
— Одно слово... — Вера горько усмехнулась, но вдруг повернулась к нему. — А ты молодец. Разложил ей всё по полочкам, по-человечески. Ты так и остальным говори, если спрашивать начнут. Тебе поверят, ты ж доктор.
— Фельдшер.
— Да хоть кто. Тебя слушают.
Она завела машину, и та, поворчав, тронулась. Илья смотрел в окно на чёрный лес за гаражами. Где-то на краю сознания у него осталось ощущение, как бывает, когда выходишь из дома и не можешь вспомнить, выключил ли утюг.
* * *Оксана спала.
Она спала уже третью ночь подряд, и это было так непривычно и так хорошо, что по утрам ей хотелось плакать от благодарности. Кошмары кончились. Сердце больше не колотилось. Не было ни воды, ни погони, ни выпадающих зубов. Был только один сон, и он был совсем не страшный.
Поле.
Она стояла посреди него уже третью ночь. Оно было серое и ровное, без единого деревца, без кочки, без следа. Небо над ним было таким же серым, и непонятно было, где кончается земля и начинается небо. Было так тихо, как бывает, когда заложит уши в самолёте, и это не пугало, а убаюкивало. Ничего не могло произойти.
Просто поле, думала Оксана во сне. Как он и сказал. Кому-то снится и такое. Жил себе человек и жил.
Она стояла и смотрела вдаль. Ей было спокойно. Ей ничего не хотелось.
Потом она заметила, что вдалеке, у самого края, где земля слилась с небом, что-то есть. Тонкая тёмная черта, вертикальная, едва различимая. Будто кто-то воткнул в землю столб.
Оксана долго смотрела на неё, но не помнила, видела ли это вчера. А потом, просыпаясь, уже чувствуя под щекой подушку и слыша, как за окном скребёт снег лопата дворника, она успела заметить ещё одну деталь, которая показалась ей во сне очень важной, а наяву — совершенно бессмысленной:
Тень от столба тянулась через всю равнину и упиралась прямо ей в ноги.
Хотя солнца совсем не было.
Глава 4. Наблюдатель
Оксана позвонила сама, через неделю, в половине первого дня.
— Октябрьская, девять, сорок восемь, — Людмила Сергеевна прижимала трубку плечом и что-то дописывала в журнале. — Белых Оксана, двадцать девять. Слабость, головокружение, утром упала в ванной. Говорит, вы у неё уже были.
Вера, дремавшая в кресле под тиканье настенных часов, открыла глаза.
— Это которая с паникой? Медвежата на пижаме?
— Она самая. Просила, чтобы приехал «тот, высокий, который про сны объяснял». — Диспетчер подняла на Илью усталый взгляд. — Так что, Илья Андреевич, вас лично.
Костя, жевавший у окна бутерброд, присвистнул:
— Поклонница. Бувеев, ты растёшь.
Илья молча взял сумку.
* * *Дверь им открыли не сразу. Сначала за ней долго шаркали, потом возились с замком, будто руки не слушались. Наконец щель приоткрылась, и Илья не сразу узнал девушку, которая неделю назад тряслась от страха.
Оксана похудела. Не настолько, чтобы это бросалось в глаза, но лицо как будто стало строже, острее, щёки впали, под глазами легли синие тени. Волосы были собраны кое-как. Она куталась в длинный вязаный кардиган, хотя в квартире было жарко, и смотрела на них спокойно, почти равнодушно.
— Ой, вы, — она слабо улыбнулась. — Спасибо, что приехали. Проходите.
В квартире по-прежнему было чисто, но уже иначе: так, как бывает, когда просто ничего не трогают. На плите остывала кастрюля с нетронутой гречкой. Взгляд Ильи упал на кухонный стол. На нём стояла всё та же вазочка, только ромашки из неё исчезли. Рядом лежал раскрытый альбом для рисования. Илья скользнул по нему взглядом и задержался: карандашный рисунок, тёмный, плотный, сделанный уверенной рукой. Чья-то запрокинутая голова под водой, сомкнувшейся над ней, и сквозь толщу — размытое пятно света.
— Это вы рисовали?
— Я. — Оксана смутилась и прикрыла альбом ладонью. — Кошмары свои. Старые, которые раньше снились. Пока помню. Нарисую, и он вроде уже не мой, а просто картинка. Так легче.
— Хорошо получается.
— Да ну. — Но щёки у неё чуть порозовели, впервые за весь разговор.
Илья усадил Оксану на табурет, измерил давление. Девяносто на шестьдесят. Пульс ровный, но слабый. Сахар в норме.
— Что случилось утром?
— Да ерунда. — Она пожала плечами, и кардиган сполз с плеча. — Встала, пошла умываться, а в глазах потемнело. Очнулась на полу. Минуту, наверно, лежала. Испугалась немножко.
— Немножко, — повторила Вера, стоя у окна. — На кафель-то.
— Голову не ударили? — Илья осторожно ощупал ей затылок.
— Нет вроде. Плечом только.
— Едите нормально?
Оксана задумалась, будто вопрос требовал усилия.
— Ем. Ну, как... Не хочется особо. Всё какое-то одинаковое. — Она кивнула на кастрюлю. — Вот, сварила вчера, а есть не стала. Не идёт.
— А сон?
Тут она впервые оживилась. Подняла на него глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на благодарность.
— Сплю! — призналась она с какой-то детской гордостью. — Вы не представляете, как. Первый раз за месяц. Ложусь в десять, встаю в девять, и ни одного кошмара. Ни разу. Вы тогда были правы.
— Это хорошо.
— Только вот... — Она замялась, разглядывая свои руки. — Высыпаться не получается. Сплю по одиннадцать часов, а встаю, как будто вагоны разгружала. И весь день как в вате. На работе уже косятся.
Илья кивнул и сделал пометку в карте. Анемия, гипотония, астения на фоне стресса. Анализ крови, витамины, режим. Стандартный набор.
— Сны какие-нибудь снятся? — Вопрос задала Вера, и задала слишком быстро.
Оксана перевела на неё взгляд и вдруг улыбнулась, на этот раз по-настоящему.
— Так поле же. — Она кивнула на Илью. — Как он рассказывал. Каждую ночь. Я сначала даже обрадовалась: ну, раз у других такое было и ничего, значит, и со мной ничего. Оно спокойное. Там хорошо. Тихо так. Я его даже нарисовать пробовала, как те, старые. Сажусь, а рисовать нечего. Лист и так пустой.
Вера медленно опустилась на подоконник. Илья не поднял головы от карты, но ручка в его пальцах замерла.
— Каждую ночь одно и то же? — уточнил он.
— Ну да. Только... — Оксана наморщила лоб, будто вспоминала что-то, что ускользало. — Там сначала было пусто. Совсем. А потом я заметила, что вдалеке кто-то стоит.
— Кто?
— Не знаю. Я сначала думала, столб. А потом пригляделась, нет — человек. Ну, или похоже на человека. Далеко очень, не разглядеть. — Она поёжилась и плотнее запахнула кардиган. — Он не подходит, не машет, ничего. Просто стоит. И смотрит.
— На вас?
— На меня. — Она подумала. — Ну, мне так кажется. Лица же не видно. Но когда на тебя смотрят, это ведь чувствуешь, да?
На кухне стало тихо. Под окном прогудела машина, в соседней квартире кто-то включил воду.
— А тень? — вдруг спросила Оксана. — Это же странно, да? У него тень есть. Длинная такая, до самых моих ног. А солнца там нет. Я во сне каждый раз думаю: как же так, откуда она? А как проснусь, уже кажется, что глупость.
Илья закрыл карту.
— Это внушение, — проговорил он ровно. — Вы были напуганы, я рассказал вам про чужой сон, и ваш мозг его запомнил. Взял готовую картинку и теперь показывает её каждую ночь. Так бывает. А человек вдалеке — это ваша тревога, которая никуда не делась, просто поменяла форму.
Оксана слушала, чуть склонив голову набок.
— Значит, ничего страшного?
— Разумеется. Сдайте кровь, у вас, похоже, анемия, отсюда и слабость, и головокружение. Ешьте, даже если не хочется. Через силу. Если снова упадёте в обморок — сразу звоните.
— Хорошо. — Она послушно кивнула. — Спасибо вам. Правда. Вы мне тогда очень помогли.
У двери Илья обернулся. Оксана так и сидела на табурете, в сползающем кардигане, и смотрела в окно, на двор и серое небо над ним. Смотрела спокойно и внимательно, будто ждала, что там кто-то появится.
* * *Вера не стала заводить машину. Сидела, сцепив пальцы на руле, и смотрела перед собой.
— Внушение, значит, — наконец выговорила она.
— Да.
— Это я ей. — Голос у неё сорвался. — Я ж первая про это ляпнула, у неё на кухне. «Мужчине одному всё поле снилось». Помнишь? Если б я рот не открыла...
— Если б ты рот не открыла, я бы ей сам ничего не рассказал, — перебил Илья. — И что? У неё панические атаки. Она внушаемая, напуганная. Ей что угодно могло засесть в голову. Не это, так что-то другое.
— А человек этот? Который стоит?
— Тревога.
— А тень без солнца? Тоже тревога?
Илья не ответил. Вера повернулась к нему всем телом, и в полумраке салона он увидел, как у неё дрожат губы.
— Илюш. Я Звягину в глаза не смотрела, он мёртвый уже был. А эта девка сама... мне... прямо в них. И улыбалась. «Там хорошо». — Она передёрнула плечами. — У Звягина жена то же самое говорила: он сидел у окна и смотрел. Ты видел, как она в окно глядела?
— Видел.
— Ну и?
— У неё анемия, Вера. Гемоглобин, наверно, под восемьдесят. Человек с таким гемоглобином будет сидеть и смотреть в окно, хоть ему пустыня снись, хоть море.
Вера долго молчала. Потом повернула ключ, и мотор нехотя завёлся.
— Ты сам себя слышишь? — тихо спросила она, выруливая со двора. — Ты ж не мне это объясняешь, а себе.
* * *Ночью было спокойно. К двум часам вызовы иссякли, Вера ушла спать на диван в комнату отдыха, Костя уехал на дальний вызов в посёлок и застрял там из-за сломанной машины. Илья остался в диспетчерской с Людмилой Сергеевной и журналом вызовов за последние три месяца.
— Зачем тебе? — спросила она, не отрываясь от кроссворда. Без Веры кроссворды на подстанции почему-то разгадывала она.
— Посмотреть хочу.
— Что посмотреть?
— Сколько у нас умерло во сне.
Людмила Сергеевна отложила ручку и посмотрела на него поверх очков. Долго, внимательно.
— Илья Андреевич, вы-то хоть не начинайте.
— Я не начинаю. Я считаю.
Он листал журнал, страницу за страницей, водя пальцем по строчкам. «Констатация». «Констатация». «Смерть до прибытия». Почерк менялся: его собственный, ровный и мелкий, размашистый Костин, аккуратный, с завитушками, Марины Юрьевны. Возраст, адрес, предварительный диагноз. Мостовой умирал понемногу, но без перерывов, и в журнале это было видно лучше, чем на улицах.
За три месяца во сне умерли четырнадцать человек. Илья выписал их на отдельный листок. Потом вычеркнул тех, кому было за восемьдесят. Потом тех, у кого был рак, цирроз, тяжёлая сердечная недостаточность. Осталось пятеро. Звягин. Ремез. Мужчина пятидесяти восьми лет с Мира, умер в сентябре, диагноз — острая коронарная недостаточность. Женщина шестидесяти трёх с Горняков, в октябре. Ещё одна, с Лесной, семьдесят лет, в начале ноября.
Он посмотрел на листок. Пять человек за три месяца. Для города, где каждый второй пенсионер, это было даже немного. Ничего не значило.
Он достал из кармана куртки потрёпанный блокнот, в который обычно записывал номера телефонов и лекарства, которые надо заказать. Открыл чистую страницу. Подумал. И написал:
«Звягин А. Л., 61 г., Заречная 12-40. Поле. Месяц. Умер во сне.
Ремез Г. С., 72 г. Сердце. Про сны неизвестно.
Белых О., 29 л., Октябрьская 9-48. Тот же сон. Около недели. Человек вдалеке. Тень. Слабость, анемия?, апатия. Жива».
Подумал ещё и дописал внизу, отдельно:
«Мать свата соседки М. Ю. — Ленинская, месяц назад. Неизвестно».
Ручка зависла над бумагой. Илья смотрел на строчку «Человек вдалеке» и вдруг поймал себя на том, что видит не листок, а пустырь за двенадцатым домом на Заречной. Ровный серый снег без края. И столб у гаражей с оборванным проводом.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

