
Полная версия:
Не рассказывай сны

Степан Ветлугин
Не рассказывай сны
Глава 1. Полярная ночь
В Мостовом ночь начиналась в три часа дня и заканчивалась к одиннадцати утра, а в декабре и вовсе переставала делать вид, что когда-нибудь закончится. Илья Бувеев давно не замечал разницы. Свет над городом бывал двух видов: жёлтый, от фонарей, и серый, от неба. Второй отличался от первого только тем, что от него не было теней.
Подстанция скорой помощи занимала первый этаж бывшего общежития комбината. Второй и третий этажи пустовали с тех пор, как комбинат закрыли, и иногда по ночам сверху доносился звук, будто кто-то медленно ходит из угла в угол. Все знали, что это трубы. Вера тоже знала, но, проходя мимо лестницы наверх, всё равно незаметно крестилась.
Раньше на смене выходило по шесть бригад. После сокращения осталось три, в плохие ночи две, и тогда весь Мостовой — двадцать с небольшим тысяч человек, если верить отчётам, и меньше, если верить окнам, — делили между собой четыре фельдшера, два водителя и диспетчер Людмила Сергеевна, которая, кажется, спала ещё меньше Ильи.
В два сорок ночи Илья сидел в комнате отдыха над остывающим чаем. Вера сидела напротив с журналом сканвордов и карандашом за ухом.
— Ровное безлесное пространство, — Вера постучала ногтем по странице. — Четыре буквы.
— Луг?
— Луг три.
— Тогда не знаю.
— Ты никогда не знаешь, — беззлобно заметила она и отложила карандаш. — Сорок лет без малого на свете живёшь, а разговаривать так и не научился.
— Тридцать четыре.
Вера только махнула рукой.
Ей было под пятьдесят. Она водила скорую двадцать два года, курила тонкие сигареты, которые называла «дамскими», и верила одновременно в Бога, в гороскопы, в плохие приметы и в то, что ни один мужчина в Мостовом не умеет нормально чинить кран. В одну бригаду с Ильёй её поставили всего три недели назад, когда после сокращения перетасовали экипажи, но взялась опекать его с первой же смены, словно дальнего родственника, которого некому больше кормить. Он не возражал. Против Веры вообще мало кто возражал: она к тому моменту уже говорила о чём-то другом.
— Вот у Таньки моей, — начала она, и Илья приготовился слушать, — у племянницы, сон был на той неделе: будто у неё зуб выпал. Я ей говорю, Таня, это к покойнику, звони матери. А она смеётся. Двадцать лет девке, всё смешно. А в субботу у них соседка снизу...
Телефон на стене зазвонил коротко, два раза, как звонил только для вызовов. Вера замолчала на полуслове.
— Заречная, двенадцать, сорок, — раздался в трубке голос Людмилы Сергеевны. — Мужчина, шестьдесят один. Жена говорит, не дышит. Холодный.
— Едем. — Илья уже снимал с вешалки куртку.
* * *Машина прогревалась долго. Вера ласково ворчала на неё, будто на старую собаку, и машина в конце концов поддалась. Они выехали со двора под жёлтым светом и сразу оказались под серым, потому что на Заречной фонари горели через один, а на въезде в микрорайон не горели вовсе.
Заречная была длинной улицей пятиэтажек, построенных для рабочих комбината в те годы, когда комбинату ещё нужны были рабочие. Река, в честь которой назвали улицу, давно ушла под бетон, и о ней напоминали только колодцы, из которых зимой поднимался пар. Половина окон была тёмной всегда, а не только ночью. Илья знал эти дома так, как фельдшер знает свой район: не по фасадам, а по подъездам. Здесь не работает домофон. Здесь на третьем этаже злая собака. Здесь лифта нет и никогда не было.
Двенадцатый дом стоял в глубине двора, торцом к пустырю. Пустырь тянулся до самых гаражей и дальше, и под снегом у него не было ни краёв, ни дна.
— Я с тобой поднимусь, — Вера заглушила мотор. — Жена одна, наверно. Чаю хоть ей сделаю.
Водителю подниматься было не положено, но Вера поднималась всегда.
Дверь сороковой квартиры была приоткрыта. В прихожей горел свет, пахло корвалолом и чем-то домашним, кислым, вроде квашеной капусты. Жена стояла в коридоре в халате, накинутом на ночную рубашку, и держалась рукой за косяк, будто квартира под ней покачивалась.
— Туда, — она махнула рукой в сторону спальни. — Я ничего не делала... потрогала только. Он холодный.
— Вы успокойтесь, — Вера мягко взяла её под руку. — Пойдёмте на кухню, присядете. Как вас зовут?
— Нина. Нина Аркадьевна.
— Пойдёмте, Нина Аркадьевна.
Илья прошёл в спальню.
Светила ночная лампа на тумбочке. Мужчина лежал на спине, укрытый до груди одеялом, руки поверх. Илья проверил пульс на сонной артерии, хотя проверять было незачем, посветил фонариком в глаза, потрогал челюсть. Окоченение уже началось. На шее, там, где кровь стекает вниз, проступали первые синюшные пятна. Часа три, решил Илья. Может, четыре. Умер во сне, не просыпаясь, не ворочаясь: одеяло лежало ровно, как его заправили с вечера.
За свою жизнь Илья видел много мёртвых. Он знал, как выглядят люди, умершие от сердца, и как выглядят умершие от удушья, от водки, от холода, от старости. У каждой смерти было своё лицо. У этой лица не было.
Понял он это не сразу. Покойники часто выглядят спокойными, это просто расслабляются мышцы. Здесь было другое. Лицо мужчины выглядело так, словно из него вынули что-то задолго до смерти, а смерть просто пришла и закрыла за собой дверь в пустую комнату.
На стене над кроватью висела фотография в рамке: тот же мужчина, моложе лет на двадцать, в рабочей куртке комбината, щурится на солнце и смеётся над чем-то, что осталось за кадром. Илья смотрел на неё дольше, чем было нужно. Он не мог бы объяснить зачем. Что-то в этом смехе царапнуло его, слабо, словно ноготь по стеклу в соседней комнате, и тут же отпустило.
Илья записал время констатации, вышел из спальни и прикрыл за собой дверь.
* * *На кухне Вера уже поставила чайник и нашла сахар. Нина Аркадьевна сидела у стола, сжимая в руках телефон, будто ждала, что он сейчас зазвонит и всё прекратится.
— Мне очень жаль, — негромко произнёс Илья. — Сейчас я вызову участкового, так положено, когда человек умирает дома. Это недолго. Вам нужно будет ответить на пару вопросов. Как звали вашего мужа?
— Толя. Анатолий Лукич Звягин.
— Он чем-нибудь болел?
— Давление. Таблетки пил. Сердце, врач говорил, для его лет нормальное. — Она подняла на Илью глаза, светлые, мокрые. — Уставал только в последнее время. Ну так шестьдесят один год, у кого в эти годы сил много. И комбинат его подкосил, он там тридцать лет отработал.
— В чём проявлялась усталость?
Нина Аркадьевна помолчала. Вера поставила перед ней чашку, и она обхватила её двумя руками, но пить не стала.
— Спал плохо, — наконец ответила она. — Вставал как побитый. Ел мало. Сядет у окна и сидит. Я думала, возраст. — Она слабо улыбнулась. — Он ещё жаловался, что сон ему снится один и тот же. Поле какое-то.
Слово что-то тронуло в Илье, слабо, будто знакомое имя, которое никак не вспомнить. Он потянулся за ним, но мысль ускользнула, не успев сложиться, и через секунду он уже не помнил, о чём пытался подумать.
Вера, которая уже села на табуретку у окна, едва заметно подалась вперёд.
— Поле? — переспросила она.
— Ну да. Серое, говорит, плоское, и больше ничего. Каждую ночь, одно и то же. Я ему: ну и снится, Толь, и пусть снится. Не кошмар же. А он мне в ответ: лучше б кошмар.
Она замолчала. Слышно было, как гудит старый холодильник и как за окном, где-то над пустырём, ветер тянет одну длинную ноту.
Вера перекрестилась. Быстро, почти незаметно, щепотью у самого живота, чтобы никто не увидел, хотя видели все.
— Плохие сны рассказывать нельзя, — вполголоса проговорила она. — Бабка моя говорила. Приснилось плохое, держи в себе до обеда, никому ни слова, а лучше вообще никому. Расскажешь — сбудется.
— Вера, — одёрнул её Илья.
— А что Вера? Я ничего. Я просто говорю, как бабка говорила.
Нина Аркадьевна смотрела в чашку и, кажется, не слышала их.
— Месяц назад скорую вызывали, — вдруг вспомнила она. — Или чуть больше. Давление двести, он перепугался. Сидел с ними на кухне, вот тут, всё жаловался, что не спит совсем. А потом вроде начал спать. Я обрадовалась ещё. — Голос у неё дрогнул. — Дура. Обрадовалась.
— Вы не дура, — твёрдо возразила Вера.
Илья записал в карту вызова: давление, жалобы на слабость, со слов жены — нарушения сна. Подробности он писать не стал. Такое в карту не пишут.
* * *Участковый приехал через сорок минут, сонный, с мокрым от снега воротником. Он задал Нине Аркадьевне те же вопросы, что и Илья, записал те же ответы, пожал ей руку и сказал, что утром приедут из морга.
Они спустились вниз, когда было уже начало пятого. Вера всю лестницу молчала, и это было на неё так не похоже, что Илья почти забеспокоился. В машине она закурила, хотя было строго запрещено, и приоткрыла окно. В щель ворвался холод.
— Жуть какая, — выдохнула она наконец. — Сон этот. Илюш, ну ведь правда же.
— Человек умер во сне. Шестьдесят один год, давление. Такое бывает.
— Бывает. А снилось ему что?
— Видится людям всякое.
— Всякое, — повторила Вера. — Ага. Каждую ночь одно и то же. «Лучше б кошмар». — Она затянулась и выпустила дым в щель. — У меня от её слов мурашки до сих пор.
Илья ничего не ответил. Он лишь кивнул и посмотрел в окно. Под серым небом лежал снег, без следов, без края. Где-то далеко, у гаражей, торчал столб с оборванным проводом.
— Поехали, — бросил он.
Вера выбросила окурок в снег, и машина, поворчав, тронулась.
* * *До конца смены было ещё три вызова: давление, пьяный с разбитой головой, ребёнок с температурой под сорок. Обычная ночь. В половине девятого Илья сдал смену, расписался в журнале, надел куртку и вышел на улицу, где было так же темно, как в полночь.
Вернувшись домой, он почти сразу лёг спать. Однако, сон приходил к нему не как к другим людям. Илья не засыпал, а выключался, словно свет в пустой комнате, и так же, без перехода, включался обратно. Между этими двумя щелчками не было ничего. Так было с детства, и Илья давно перестал считать это странным.
В этот раз, перед тем как выключиться, он почему-то подумал о фотографии над кроватью. Эта мысль пришла случайно, и Илья не стал её обдумывать. Потом щёлкнул выключатель, и не стало ничего.
Глава 2. Утешение
Дверь напротив открылась ровно в тот момент, когда Илья повернул ключ в замке.
Она всегда открывалась именно так: не раньше и не позже, будто Тамара Ильинична стояла за ней часами и ждала. Может, так и было. Илья не знал, чем соседка занимает свои дни, и не хотел знать. Дверь приоткрылась, и в щели показалась часть лица: глаз, бледный, как вода в луже, и прядь седых волос, выбившаяся из-под платка.
— Доброе утро, Тамара Ильинична, — кивнул Илья.
Утром это можно было назвать только по часам. Было без четверти восемь, но за грязным окном на лестничной площадке стояла та же темнота, что и в полночь.
Старуха не ответила. Она смотрела на него, не моргая, и что-то беззвучно шевелила губами, будто пересчитывала. Потом произнесла, отчётливо и громко, так, как говорят пожилые с ослабевшим слухом:
— Ходишь и ходишь.
— На работу, Тамара Ильинична.
— По чужим домам ходишь, — продолжила она, не слушая. — Бабка твоя тоже ходила. Вся в неё порода.
И дверь закрылась. Щёлкнул замок, потом второй, потом звякнула цепочка.
Илья постоял ещё секунду, глядя на коричневый дерматин её двери, на котором кто-то из дворовых мальчишек давно, ещё в его детстве, выцарапал гвоздём слово «ведьма». Слово так и осталось нетронутым.
Илья жил в доме с девяти лет. Здесь была квартира его бабушки, и после её смерти мать переехала сюда вместе с ним, потому что так было ближе к школе и дешевле. Бабушка всю жизнь проработала участковой медсестрой, ходила по квартирам со шприцами и тонометром, и в иных подъездах её помнили до сих пор. Когда умерла мать, Илья остался один. Он ничего здесь не менял: тот же сервант с тусклым хрусталём, те же часы с маятником, которые давно не ходили, старый ковёр на стене. Не из любви к прошлому. Просто ему не приходило в голову, что можно что-то поменять.
Тамара Ильинична жила напротив столько, сколько Илья себя помнил. Когда-то, совсем давно, она приходила к его бабушке пить чай, и они подолгу сидели на кухне, разговаривая вполголоса. Маленький Илья запомнил её смех, громкий, совсем не старушечий. А потом бабушка умерла, и соседка больше ни разу не переступила их порога. На похоронах её не было. С тех пор она только смотрела на Илью через щель в двери, и чем старше становилась, тем страннее были её слова.
Тамаре Ильиничне было за восемьдесят. Маленькая, сухая, сгорбленная так, что казалась ниже дверной ручки, она круглый год ходила в одном и том же мужском пальто и сером пуховом платке, завязанном под подбородком. Лицо у неё было тёмное и мелко сморщенное, как печёное яблоко, а глаза, наоборот, светлые, почти бесцветные, и смотрели цепко, по-молодому. На шее она всегда носила на шнурке какую-то самодельную вещицу из ниток и тонкой проволоки, похожую на маленькое плетёное колечко. На улицу выходила редко, рано утром, когда в магазине у остановки ещё никого не было, и возвращалась молча, ни с кем не поговорив.
В подъезде её считали сумасшедшей. Таких в Мостовом хватало, и все они были безобидны.
* * *До вечера всё шло как обычно: давление, температура, старик, упавший в ванной. В пять они вернулись на подстанцию, и телефон на стене тут же зазвонил.
— Строителей, семь, двадцать три, — сообщила Людмила Сергеевна. — Женщина, семьдесят два. Дочь звонит. Говорит, мать не отвечала с утра, пришла, а она в кровати. Не дышит.
Вера, уже натягивавшая куртку, замерла с одним рукавом.
— Опять во сне, что ли?
— Откуда я знаю, Вера, — устало отозвалась диспетчер. — Езжайте.
На Строителей было светлее, чем на Заречной: здесь стояли девятиэтажки, построенные позже, и фонари во дворах ещё горели. В подъезде пахло хлоркой. Лифт работал, и Вера перекрестилась, заходя в него, на всякий случай.
Дочь встретила их у двери. Ей было лет сорок пять, она была в пальто и не сняла его, будто собиралась уйти и не могла решиться. Лицо у неё было сухое и белое. Она не плакала. Илья знал это состояние: слёзы придут позже, может быть, через несколько часов, может быть, через несколько дней, когда закончатся звонки, справки и похороны.
— Она в спальне, — дочь отступила, пропуская их. — Я Ольга. Мама — Ремез Галина Сергеевна.
Галина Сергеевна лежала на боку, лицом к стене, подложив ладонь под щёку, как спят дети. Илья осторожно повернул её. Окоченение было полным: она умерла ночью, часов десять или двенадцать назад, и дочь нашла её только сейчас.
Он посмотрел ей в лицо, сам не зная, что ожидал увидеть. Лицо было обычным. Чуть удивлённым, как у человека, которого окликнули во сне, с полуоткрытым ртом и морщинкой между бровей. Живое лицо мёртвого человека, каких Илья видел сотни. Он поймал себя на том, что выдохнул, и сам не понял, откуда взялось это облегчение.
На комоде у кровати лежала стопка нот, сверху очки, рядом стакан с водой, нетронутый. На стене висели грамоты в рамках: «Ремез Г. С., преподавателю музыкальной школы № 1, за многолетний добросовестный труд». Музыкальную школу закрыли три года назад, вместе с половиной остального.
На кухне Вера уже усадила Ольгу за стол.
— Она болела чем-то? — спросил Илья.
— Сердце. Два инфаркта, в прошлом году стент ставили. Врач говорил, что остановка может случиться в любой момент. Мы вроде как были готовы. — Ольга смотрела на свои руки. — Я каждый день звоню. Утром и вечером. Вчера вечером звонила, она сказала, что ляжет пораньше, давит что-то в груди. Я ей говорю: выпей таблетку, вызови скорую. А она: не хочу никого беспокоить, отлежусь.
Илья кивнул и записал в карту: ишемическая болезнь сердца, постинфарктный кардиосклероз, со слов дочери — накануне давящие боли за грудиной. Обычная запись. Обычная смерть.
— А спала она как? — спросила вдруг Вера. — Сны ей не снились какие? Не рассказывала?
— Вера, — негромко остановил её Илья.
Ольга подняла на Веру непонимающий взгляд.
— Сны? — переспросила она. — Не знаю. Она про это никогда не говорила. А что?
— Ничего, — Илья закрыл карту. — Простите. Это не важно.
Вера отвернулась к окну.
* * *В машине она молчала до первого светофора. Светофор не работал, мигал жёлтым, и Вера остановилась перед ним, хотя дорога была пустая в обе стороны.
— Второй, — наконец произнесла она.
— Вера.
— Второй, Илюш. За двое суток.
— Ей семьдесят два года и два инфаркта, — возразил Илья. — Ей врач говорил, что это может случиться в любую ночь.
— А Звягину тоже говорил?
Илья промолчал.
— Вот и я про то, — кивнула Вера. — А может, ей тоже серое это снилось. Дочка сама говорит: созванивались утром да вечером, и всё.
— Ты сама-то в это веришь? — спросил Илья.
— Да сама не знаю, — пожала плечами Вера. — А ты?
— Я верю в то, что двое пожилых людей с больным сердцем умерли во сне, — медленно ответил он. — Это я видел. Остальное — нет.
Вера тронулась, хотя светофор продолжал мигать.
— Я Людке расскажу, — бросила она.
— Зачем?
Вера не ответила. Она смотрела на дорогу, и Илья видел в свете приборной панели, как она поджала губы, тонкие, накрашенные старой помадой. Он понял, что расскажет. Не только Людмиле Сергеевне. К утру будет знать вся подстанция, а к вечеру — половина города. Он хотел возразить, но не стал. Вера всё равно разболтала бы, а спорить с ней было всё равно что с погодой.
* * *До полуночи было тихо, потом прорвало: ДТП на въезде в город, без пострадавших, но с пьяным водителем, который требовал врача, бабушка с переломом шейки бедра, мальчик, засунувший в нос пуговицу. В половине третьего Людмила Сергеевна дала вызов на Октябрьскую.
— Девушка, двадцать девять. Сердцебиение, страх смерти. Сама звонит, плачет.
— Паника, — уверенно заявила Вера, заводя машину. — Спорим?
Илья не стал отвечать.
Квартира на Октябрьской была маленькая и очень чистая, даже слишком, как бывает у людей, которые наводят порядок, чтобы не думать. Девушку звали Оксана. Она открыла им в пижаме, с телефоном в руке, и её трясло так, что Вера сразу взяла её под локоть.
— Я умираю, — прохрипела Оксана. — Сердце... Оно сейчас остановится.
Илья снял кардиограмму на кухонном столе, между сахарницей и вазой с засохшими ромашками. Она была как у космонавта: учащённая, но чистая. Давление чуть выше нормы. Он объяснил ей это спокойно, медленно, глядя в глаза, тем голосом, который за годы работы у него выработался сам собой. Он был ровным и тёплым, хотя Илья этого не ощущал, просто знал, что людям нужен такой.
— Это паническая атака, — пояснил он. — Это страшно, но это не опасно. Сердце у вас здоровое. Вы не умрёте.
Оксана смотрела на него, вцепившись в чашку, которую ей сунула Вера.
— Это уже третий раз за месяц, — пожаловалась она. — Я не могу спать. Я боюсь засыпать.
— Почему боитесь?
— Мне всё время снится какая-то жуть. Каждую ночь разное. То я тону, то за мной кто-то гонится, то зубы выпадают. — Вера при этих словах едва заметно вздрогнула. — Я просыпаюсь, и сердце вот так, и я думаю, что сейчас всё. Я уже на работе засыпаю. Меня уволят скоро. — Она всхлипнула. — Скажите честно, я схожу с ума, да?
Илья сел напротив неё. Он делал так всегда, когда нужно было успокоить, чтобы оказаться с человеком на одном уровне. Этому его никто не учил. Просто однажды он заметил, что так люди слушают лучше.
— Нет. — Илья выдержал её взгляд. — От плохих снов с ума точно не сходят. Просто мозг разбирает за день всё, что накопилось. Когда человек устал и напуган, они становятся тяжелее. Это нормально.
Девушка смотрела на него недоверчиво, и тут заговорила Вера.
— Не бойтесь, Оксана, — она ласково коснулась плеча девушки. — Сны, когда разные, это ерунда, пусть снятся. Вот когда одно и то же каждую ночь, вот это да. У нас вон мужчине одному всё поле снилось, так он...
— Вера. — Голос Ильи стал жёстче.
Вера осеклась, но было поздно. Оксана перевела взгляд с неё на Илью, её пальцы на чашке сжались и побелели.
— Какое поле? — спросила она. — Что с ним?
Илья не стал оборачиваться к Вере. Он знал, что теперь нельзя ни промолчать, ни отмахнуться: недосказанное пугает сильнее любого рассказа, и к утру девушка додумала бы себе такое, от чего не спасёт ни один невролог. Нужно было договорить. Спокойно, медленно, всё тем же голосом.
— Был у нас пациент, — начал он. — Ему снилось одно и то же. Поле. Серое, пустое, без конца и края. Каждую ночь. Он тоже переживал, думал, что-то с ним не так. А это просто усталость. Человек немолодой, работа тяжёлая была. Ничего страшного. Жил себе человек и жил.
Вера у окна отвернулась.
Оксана моргнула. Что-то в её лице разгладилось, совсем немного.
— И больше ничего? — переспросила она. — Просто поле?
— Именно. Видите, кому-то и такое снится. А вам хотя бы интересно.
Она неуверенно улыбнулась, впервые за всё время. Илья посоветовал ей записаться к неврологу, хотя знал, что местный принимает раз в неделю и запись на два месяца вперёд, и пока не пить кофе после обеда и оставить на ночь свет в коридоре.
Когда они уходили, Оксана стояла в дверях, обхватив себя руками, и проговорила им вслед:
— Спасибо. Правда. Мне кажется, я сегодня усну.
* * *В лифте Вера молчала. В машине тоже. Она дождалась, пока они выедут со двора, и только тогда заговорила, не глядя на него:
— Язык мой — враг мой. Дёрнуло же.
Илья ничего не ответил.
— «Жил себе человек и жил», — повторила Вера. — Ловко ты выкрутился.
— Ей нужно было успокоиться.
— Да понимаю я. — Она помолчала. — Такие сны рассказывать нельзя. Сама ж тебе твердила. И сама же первая ей и ляпнула.
Слова прозвучали без обычного её напора, тихо, почти виновато, как говорят вещи, в которые стыдно верить.
— Илюш. А если я ей теперь беду накликала? Плохой же сон.
Илья смотрел на дорогу. Фонари на Октябрьской горели через один, как везде, и машина шла из жёлтого света в серый, из серого в жёлтый.
— Это был не плохой сон, — тихо ответил он.
Вера посмотрела на него долгим взглядом, потом вздохнула и включила радио. Оно зашипело и нашло какую-то волну, где женский голос бодро рассказывал о погоде на завтра: облачно, снег, минус двадцать шесть, световой день ноль часов ноль минут.
* * *Домой Илья вернулся в девятом часу утра. На лестничной площадке было темно: лампочку опять кто-то выкрутил. Он нащупал ключом замок и уже открывал дверь, когда услышал за спиной тихий щелчок.
Он обернулся. Дверь Тамары Ильиничны была закрыта. Но глазок в коричневом дерматине, на который он никогда раньше не обращал внимания, был тёмным, словно с другой стороны к нему прижимался чей-то глаз.
Илья постоял, глядя на него, а потом вошёл к себе.
Он не услышал, как за стеной старуха, отойдя от двери, долго стояла посреди своей тёмной прихожей и шептала одно и то же, раз за разом, как молитву или счёт:
— Второй... Второй... Второй...
Глава 3. Молва
К восьми утра о сером сне знала вся подстанция.
Илья понял это с порога. Разговор в комнате отдыха оборвался, и четыре головы повернулись к нему разом — так в школе оборачиваются на того, кого только что обсуждали.
— О-о, — протянул Костя Рябов. — Охотник за снами пожаловал.
Косте было двадцать шесть, он работал фельдшером третий год и всё ещё говорил всем, что уедет из Мостового «вот-вот, как только накоплю». Худой, вечно небритый, с цепким насмешливым взглядом, он шутил над всем подряд, особенно над тем, что его пугало. Илья знал эту привычку: так шутят те, кто ещё не научился не чувствовать.

