Чистые тени

Нас подставили.

Это было не сомнение, не гипотеза, а факт, такой же очевидный, как то, что кирпичная стена за спиной сцены сырая, что очки на её носу запотели от жары, что девочка в красной худи больше не стоит у бара.

Она обвела взглядом зал.

В телефонах мерцали экраны, кто-то уже снимал не сцену, а пространство у выхода, где копошились люди в попытке освободить проход. Кто-то плакал, кто-то смеялся нервно, кто-то ругался, требуя включить свет. Кто-то, наоборот, застывал, не зная, что делать.

Город в этот момент тоже прислушивался.

Где-то далеко над ними гудело ночное метро, под землёй, под трубами, под кабелями; где-то в другом районе скорая выезжала на какой-то иной вызов; где-то выключали свет в окнах, опускали жалюзи, закрывали двери подъездов. Всё это продолжало жить своей жизнью, но сюда, в «Афонию», в этот маленький, тесный клуб, сейчас стекалось тонкое внимание: ещё одна смерть, ещё одна странная случайность, ещё один эпизод, который назовут потом то ли несчастным случаем, то ли «сердечной недостаточностью».

Анна, всё ещё держа микрофон, наклонилась вперёд, как будто хотела что-то сказать в зал, но передумала. В микрофон она произнесла лишь дежурное:

– Делаем паузу. Воздух. Вода. Не толкайтесь.

Голос её прозвучал спокойно, почти буднично, и это, как ни странно, подействовало на людей лучше любых криков: они начали двигаться более осмысленно, кто-то вышел покурить, кто-то пошёл к бару, кто-то сел прямо на пол.

Микрофон она выключила, опустила, и уже без звука, одними губами, сказала – не залу, а тому, кто мог потенциально её услышать, где-то там, по ту сторону обычной реальности:

– Это была ошибка. Твоя. Не наша.

И город, кажется, согласился.

Он не ответил словами – никогда не отвечал словами, – но где-то вдалеке, над спящими дворами, над пустыми трамвайными остановками, над тёмной поверхностью Чистых прудов дрогнул воздух, как от далёкого, почти неслышного раската грома.

Это был только разогрев.

Настоящий концерт ещё впереди.

Глава 2. Эхо после аплодисментов

Аплодисменты, как это ни странно, всё-таки были.

Не те, что обычно – горячие, длинные, с выкриками «браво» и просьбами «ещё одну», – а какие-то скомканные, виноватые, словно люди хлопали не группе, а факту того, что всё это наконец закончилось и можно выдохнуть, пойти курить, писать друзьям «ты не поверишь, что сейчас было» и делать вид, что никто только что не видел, как у кого-то посреди песни выключили жизнь.

Этот звук – несколько десятков ладоней, хлопающих больше по привычке, чем от радости, – растянулся в коридорах клуба, ударился о низкие потолки, попал в щели между кирпичами и там застрял, так и не превратившись в то тёплое, плотное «бу-у-ум», к которому «Чистые Тени» привыкли.

Он ещё какое-то время дрожал в воздухе, когда лампы в зале уже включили на полную, когда на сцену поднялись люди в зелёных куртках и с носилками, когда техник, бледный как простыня, отключал аппаратуру, не глядя на собственные руки, а бармены, всё так же автоматически наливая, шептались друг с другом, смотря в сторону выхода, где застряла толпа.

Группа вернулась в гримёрку не сразу.

Сначала было непонятное «постоять в кулисе», когда ты вроде ещё на работе, но при этом уже никому не нужен; потом кто-то из персонала, не встречаясь глазами, пробросил: «Девочки, вы пока… ну… лучше туда не ходите, окей?», и этот аккуратный, почти ласковый «туда» обозначил всё сразу – и тот угол у бара, и тело, уже накрытое термопокрывалом, и тех, кто в форме, и первые вопросы, и будущие протоколы, и «мы с вами ещё свяжемся».

Так что они шли по коридору, как идут по коридору после проваленного экзамена: вроде бы никто прямо сейчас тебя не ругает, но в воздухе висит ощущение, что всё пошло не так, и исправить уже ничего нельзя.

Соня шла первой, по привычке задавая темп – короткими, быстрыми шагами, будто коридор был узким переходом между двумя частями сцены, а не пространством между бедой и попыткой от неё отгородиться. Марина – следом, чуть прижимая к себе бас, словно боялась, что кто-то вырвет его у неё из рук; Катя и Алёна – рядом, как тройняшки, которые десятилетиями отрабатывали одно и то же построение; Анна замыкала их строй, и каждый их шаг отдавался у неё в висках, как удар малого барабана, только без музыки.

Гримёрка встретила их всё тем же тёплым, спертым воздухом, запахом лака для волос, дешёвого дезодоранта и электричества.

Как будто ничего не произошло.

Разве что вода в пластиковых бутылках на стойке казалась чуть мутнее, чем полчаса назад, а зеркало – темнее, как если бы оно тоже что-то увидело и теперь не хотело это отображать.

Соня, зайдя, тут же хлопнула дверью сильнее, чем требовалось, и это движение, резкое и почти детское, странным образом вернуло помещению реальность: лампочки дрогнули, где-то сверху посыпалась пыль, один из стаканчиков опрокинулся и покатился по стойке, оставляя мокрый след.

– Ну кошмар, – сказала она после короткой паузы, в которой все старались сделать вид, что дверь не грохнула, – просто невероятный старт сезона. Она бросила палочки на кушетку так, как будто бросала вызов миру, но палочки лишь бессильно перекатились и упали на пол, ударившись о линолеум беспомощно, как чужие руки.

– Можно, пожалуйста, без комментариев первые пять минут, – тихо попросила Катя, аккуратно ставя кейс с клавишами к стене. – У меня и без твоих эпитетов в голове всё булькает.

– А что, по-твоему, надо говорить? – вскинулась Соня. – «Спасибо, что выбрали наш сервис, смерть в подарок ко второму куплету»?

– Соня, – вмешалась Анна, и имя ударницы прозвучало так, как в детстве у неё, наверное, звучало «Софья Котова» из уст классной руководительницы: без крика, но с таким уровнем выговоренности, что спорить не хотелось. – Замолчи. Хотя бы сейчас.

Соня сжала губы, раздула ноздри, но, к удивлению самой себя, послушалась.

Она плюхнулась на край кушетки, закинув одну ногу на другую, начала нервно дёргать шнурок на кроссовке, и от этого движения ботинок постукивал по полу, задавая новый, ненужный ритм.

Марина не села – она стояла посреди гримёрки, чуть покачиваясь, как будто под ногами у неё был не линолеум, а палуба корабля, и тот медленно, но неумолимо уходил в сторону.

– Она… – начала Марина и оборвала фразу, потому что конец её был очевиден.

Никто не произнёс слово «умерла».

Слово было лишним: его приносили с собой те, кто ходил сейчас по коридорам в зелёных куртках и хрустящих перчатках, те, кто щёлкал пластиковым корпусом тонометра, те, кто заполнял формы, ставил галочки и «время смерти – ориентировочно».

– Это не мы, – жёстко сказала Алёна, будто отвечая не сестре, а невидимому обвинителю. – Слышите? Это. Не. Мы.

Каждое слово – как удар медиатором по струне, намеренно; ни тени сомнения.

Катя подняла взгляд от пола, на котором, кажется, пыталась сосчитать все прожжённые сигаретами пятна, и посмотрела на неё поверх очков, которые на сцене она никогда не надевала, но в гримёрке позволяла себе.

– Я рада, что хотя бы ты в этом уверена, – сухо заметила она. – Осталось убедить всех остальных.

– Всем остальным мы не обязаны ничего объяснять, – отрезала Алёна, но голос её дрогнул, и эта дрожь выдала, что уверенность – наполовину броня, наполовину молитва.

Анна слушала их голоса, как слушают оркестр после репетиции: не отдельные фразы, а общий шум, оттенки, паузы между словами.

Шум был неправильный.

Обычно, после концерта, гримёрка заполнялась тем особым гулом, в котором смешивались усталость, облегчение, нервный смешок и обсуждение каких-то мелочей – кто куда не попал, где звукорежиссёр не выкрутил вовремя, какой идиот уронил стакан в первом ряду. Сегодня этот гул отсутствовал. Было ощущение, будто они сидят не после концерта, а после допроса, который ещё, возможно, впереди.

Анна чувствовала, как оставшийся в ней поток – тот самый, который они подняли в зале, – не рассеивается, как обычно, а ходит по кругу, не находя выхода.

Внутри было тесно от чужого страха и чужих вопросов.

Она сняла очки, аккуратно, двумя пальцами, как снимают маску после спектакля, и на секунду прищурилась, привыкая к размытости мира. Всё стало мягким, контуры – размытыми; люди превратились в пятна с голосами.

Иногда ей нравилось это состояние: можно было не видеть лишнего, а просто слышать. Сейчас – не нравилось. Ей казалось, что любые лишние фильтры между ней и реальностью – опасны.

– Давайте по порядку, – сказала Анна, и голос её был ровным, но в нём чувствовалась та самая стальная нить, которую не перебьют ни шутки, ни истерики. – Первое: мы никого не трогали. Никого. Мы работали по минимуму. Я не тянула ни одной цели, кроме общей.

– Я тоже, – сразу откликнулась Катя. – Память не трогала, сны не трогала, всё шло фоном. Я даже подложку на «Сон о городе» срезала наполовину, чтобы не… ну… ты знаешь.

– Я качала только общий ритм, – быстро сказала Соня, словно оправдываясь перед судом. – Да, на бридже добавила пару акцентов, но это не… ну… от этого люди не падают.

Марина молча кивнула: её функция в потоке в этот раз была почти пассивной – держать низ, фундамент, не давая энергии утека́ть в пол. Она и держала. До самого… момента.

– А я, между прочим, вообще сегодня была пай-девочкой, – попыталась усмехнуться Алёна, но в голосе её прозвучала фальшивая нота. – Ни одной провокации, ни одной подсечки. Хоть в учебник заносите: «пример безопасного ведения концерта».

Анна вновь надела очки, вернув миру чёткость.

Ей нужно было видеть лица, чтобы понять, кто из них говорит правду, кто – пытается убедить себя в собственной невиновности.

Всем было страшно.

Но страха типа «нас посадят» или «нас больше не позовут выступать» пока не было – он придёт позже, когда начнутся звонки и письма. Сейчас был другой страх: старый, первобытный, ведьминский – страх, что ты потерял контроль над силой, к которой не имеешь права относиться как к игрушке.

– Хорошо, – медленно сказала Анна. – Тогда второй вопрос.

Она чуть подалась вперёд, опираясь ладонями о стойку, где стояли бутылки с водой, и стекло под её пальцами тонко дрогнуло, реагируя на внутреннее напряжение.

– Что вы почувствовали в тот момент. Не «что увидели» – это я тоже видела. А что почувствовали. Соня первой хотела было ответить – у неё вообще все реакции были первыми, – но Марина неожиданно опередила её.

– Там… – сказала она и замолчала, подбирая слово, будто оно могло порезать язык. – Там, где она стояла… как будто какая-то дырка образовалась.

Она провела рукой в воздухе, очерчивая невидимый круг.

– Я держала этот общий слой, как ты просила, – продолжила она, глядя на Анну почти виновато, – он шёл ровно, а потом там стало… пусто. Даже не так, как когда человек просто вырубается от жары, – там хотя бы что-то остаётся, какой-то… шум, остаток. А тут – ничего. Как если бы кусок комнаты просто вырезали. Катя кивнула, медленно, будто подтверждая медицинский диагноз.

– У меня по гармонии тоже всё скособочило, – призналась она. – Не технически, а… внутренне. В какой-то момент аккорд перестал помещаться в пространстве, как будто там стало меньше места. Я на автомате перестроилась, чтобы не развалилось, но ощущение было мерзкое.

– А у меня, – вмешалась Соня, – такое чувство, как когда соседнюю комнату резко заглушают. Ты стучишь по тарелкам, а звук оттуда не возвращается. Я подумала, что это просто… ну… зал провалился, типа все разом перестали двигаться. А потом увидела, что она падает.

Анна слушала, и то, что они говорили, совпадало с тем, что почувствовала она сама.

Не естественная смерть, не внезапный инсульт, не «сердце не выдержало» – такие случаи тоже бывали, и магия их, как правило, обходила стороной, не вмешиваясь.

Здесь было вмешательство. Очень точное, очень аккуратное, бесцеремонное в своей наглости.

Чужая рука залезла в их поток, как в чужой кошелёк, и вынула из него одну, конкретную жизнь. Они – провод, они – фон, они – прикрытие.

Тот, кто это сделал, явно знал, как они работают.

– Это был не случай, – тихо подвела итог Анна. – И не мы.

Она повторила это вслух, будто закрепляя, вбивая гвоздь: «не мы».

Марина чуть выдохнула, словно ей позволили нести рюкзак не одной. Алёна коротко усмехнулась, но уже без бравады – скорее, как человек, который дождался подтверждения собственной догадки. Соня перестала дёргать шнурок на кроссовке. Катя, напротив, напряглась ещё сильнее: для неё отсутствие вины автоматически означало необходимость искать виновного.

В дверь постучали – осторожно, двумя короткими стуками, как стучат не начальники и не друзья, а люди, которым надо войти по работе.

– Да, – сказала Анна, не меняя позы.

Дверь открылась, и в гримёрку заглянул администратор клуба – тот самый, чьё имя они каждый раз забывали, хотя он не менялся уже лет пять. Невысокий, с вечными синяками под глазами, в чёрной футболке с логотипом «Афонии» и неизменной связкой ключей на поясе, он всегда производил впечатление человека, который одновременно здесь живёт, работает и умирает, – просто в разное время смены.

Сейчас он выглядел усталым сильнее обычного.

– Девчонки, – начал он, и голос у него был виноватый, как у человека, который пришёл сообщить что-то неприятное, хотя сам не виноват. – Я… ну… вы сами понимаете… Он почесал затылок, оглядел их быстрым взглядом – будто проверял, целы ли инструменты, а не люди, – и всё-таки собрался:

– Второго отделения не будет. Это понятно. Полиция попросила всех разош… ну, в общем, они там… работают. Он замялся, подбирая слово, которое бы не звучало как «следствие».

– Конечно, – спокойно сказала Анна. – Это и нам понятно.

– Я вам… – администратор нервно переступил с ноги на ногу. – Я вам гонорар всё равно отдам, как договаривались. Мы же не… ну… это не по вашей вине… я так думаю.

«Я так думаю» прозвучало как «я очень надеюсь, что так», и как «пусть это будет так, иначе нам всем конец».

Анна кивнула. Гонорар был последним, о чём она сейчас думала, но она понимала: для него это жест не только денежный, но и почти суеверный – как если бы он пытался откупиться от беды, соблюсти ритуал: «вы выступили – мы заплатили, баланс сохранён».

– Вам, наверное, позвонят, – добавил он, понизив голос, хотя и так никого постороннего рядом не было. – Ну… из органов. Спросят, как всё было. Я скажу, что вы – профессионалы, что у нас никогда… ну… ничего такого. Он сказал это так, будто от его слов зависело, будут ли они жить дальше.

– Скажите правду, – ответила Анна. – Что мы вышли, отыграли три песни, после чего в зале стало плохо одной зрительнице. Всё остальное – не наша компетенция.

Администратор чуть растерянно кивнул. Ему, кажется, было легче, когда люди начинали суетиться, кричать, обвинять, требовать; спокойствие Анны пугало его больше, чем любые истерики.

– Ещё… – он замялся у двери, – я слышал, тут уже по коридору ходят… ну… говорят… Он бросил быстрый взгляд на Анну, словно примеряясь, не ударит ли она его за следующую фразу.

– Что? – спросила она, хотя прекрасно знала, какие слова обычно всплывают в таких ситуациях.

– Ну… что вы… – он опустил глаза, почти шепча, – ведьмы какие-то. Что у вас после концертов всегда… не всё ладно. Он сразу же поднял руки, словно сдаваясь: – Я не верю, честно! Просто… ну… слухи. Сами понимаете. Анна тихо усмехнулась, уголком губ.

– Конечно, слухи, – сказала она. – А вы – разумный человек. Поэтому идите, делайте свою работу и не слушайте глупости.

Он кивнул слишком быстро – так кивают люди, которые очень хотят быть разумными, но не уверены, получится ли, – и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

В тишине, которая повисла после его ухода, хрустнула пластмасса: Соня наконец взяла бутылку воды и, не глядя, сжала её в руке.

– Ну всё, – сказала она. – Теперь официально. Мы – проклятые. Можно печатать на мерче.

– Замолчи, – одновременно произнесли Катя и Марина.

Анна не вмешалась. Она смотрела на дверь, за которой шевелились коридор, люди, чужие разговоры, и думала о том, что слухи – это тоже форма магии. Только очень дешёвая, низкосортная, но, к сожалению, весьма цепкая. Один-единственный шёпот в нужном месте – и через неделю весь город будет знать, что «на их концертах люди умирают».

А в городе, который и так привык жить на нерве, такая информация разрастается, как плесень в сыром подвале.

Она почувствовала, как в груди снова шевельнулся тот самый холодок, который пришёл во время концерта.

Чужое присутствие ещё не до конца ушло.

След остался – как запах.

– Я сейчас вернусь, – сказала Анна, отталкиваясь ладонями от стойки.

– Куда? – сразу спросила Марина, будто боялась, что её оставят здесь одну.

– В зал, – ответила Анна. – Посмотреть.

– Ты шутишь? – Алёна подняла брови. – Там, возможно, ещё эти… с погонами. Они же нам бошки оторвут, если увидят, что мы шастаем.

– Я не собираюсь шастать, – спокойно сказала Анна. – Я собираюсь посмотреть, где именно это произошло. И что там осталось.

Катя провела рукой по волосам, собирая их в импровизированный хвост, как если бы таким образом могла собрать и мысли.

– Ты уверена, что сейчас лучше не… отдохнуть? – спросила она. – Ты же сама говорила: после таких вещей надо минимум сутки не трогать следы, чтобы…

– Чтобы не спалиться, – закончила за неё Анна. – Да. Я говорила.

Она посмотрела на них всех сразу – по очереди, но почти одновременно, – и в этом взгляде было столько спокойной решимости, что спорить было бессмысленно.

– Но те, кто это сделал, уже спалились, – продолжила она. – Передо мной. Перед городом.

Она взяла со стула свой чёрный кардиган, накинула на плечи, словно плащ, поправила очки – привычный, будничный жест, – и, уже положив руку на дверную ручку, добавила:

– И я хочу знать, кому в Москве так сильно надоело жить.

На этом месте мысль ещё не была закончена: она только собиралась выйти в коридор, где пахло лекарствами и мокрой одеждой, а дальше – в зал, к тому самому месту у бара, где воздух всё ещё дрожал от чужой магии и недосказанных слов.

И именно туда она сейчас шла.

Анна, держа ладонь на холодной металлической ручке, на секунду задержалась – не потому, что сомневалась, идти ли, а потому что привыкла: перед любым выходом, даже если это не сцена, а всего лишь коридор, нужно сделать вдох, выровнять дыхание, собрать внутри по кусочкам то, что успело разлететься.

Она вдохнула – не так глубоко, как перед песней, но всё равно осознанно, чувствуя, как воздух гримёрки, тёплый, пахнущий потом, лаком, водой и чем-то ещё, неуловимо электрическим, обжигает горло, – и выдохнула, отпуская часть напряжения.

Дверь открылась без скрипа, как будто тоже понимала, что сейчас лучше не привлекать к себе лишнего внимания.

Коридор встретил её другим запахом – тем, который всегда появляется там, где недавно произошло что-то серьёзное: смесью лекарства и латекса, влажной одежды, свежего воздуха, принесённого с улицы через приоткрытую дверь, и ещё очень тонкой, почти невидимой ноткой – железа. Крови было немного, Анна это чувствовала, но для такого места, как клуб, даже пару капель достаточно, чтобы стены всё запомнили.

У дверей в зал стояла пара человек в форме – не парадной, не киношной, а той самой, в которой обычно торчат на посту у ОВД, – и кто-то в штатском, с папкой в руках и усталым лицом. Один из полицейских что-то записывал в блокнот, другой, прислонившись к стене, листал телефон, делая вид, что занят важными делами, хотя на самом деле просто не хотел смотреть в сторону, где ещё недавно лежало тело.

Анна пошла прямо, не ускоряя шаг, но и не показывая, что готова остановиться. Она всегда знала: если двигаться с таким видом, будто имеешь на это полное право, люди очень часто расступаются автоматически, просто потому что не успевают придумать причину, чтобы остановить.

Но сегодня этого было мало.

– Девушка, – один из полицейских отлип от стены, вытянул руку, не прикасаясь, но обозначая барьер, – вам туда нельзя. Там… осмотр.

Он не сказал «труп», не сказал «умершая», явно соблюдая некий внутренний протокол приличий.

– Я музыкант, – спокойно ответила Анна. – Мы только что выступали. Мне нужно забрать пару вещей со сцены.

Она чуть наклонила голову, глядя на него поверх очков, как смотрят на студента, пытающегося запретить преподавателю войти в аудиторию.

Полицейский на секунду растерялся – явно не ожидал однозначного, без истерики, без «вы не понимаете, я артистка» – и перевёл взгляд на человека в штатском. Тот поднял глаза от папки; у него было узкое лицо, тонкий нос, коротко стриженные волосы и взгляд, в котором усталость боролась с обязанностью быть внимательным.

– Вы – из группы? – уточнил он. – Из этих… как там… «Чистые Тени»?

«Началось», – спокойно отметила про себя Анна. Когда тебя называют не по имени, а по названию коллектива, значит, разговор перестаёт быть личным и становится протокольным.

– Да, – подтвердила она. – Вокалистка.

– Анна Морозова? – он заглянул в страницу блокнота, где, видимо, уже были записаны какие-то данные.

– Да.

Он пару секунд смотрел на неё, словно прикидывая, насколько она сейчас может быть неадекватной, а потом всё-таки кивнул:

– Хорошо. Только недолго. И не подходите к… – он чуть замялся, – к месту. Нам ещё работать.

«К месту», – это, конечно, удобно. Как будто смерть – это не человек и не точка в пространстве, а просто участок пола с особым статусом.

– Я поняла, – сказала Анна.

Она прошла мимо них, чувствуя на себе взгляды – не враждебные пока, просто внимательные. Люди в форме были к ней настороженнее, чем к обычной барышне, случайно зашедшей посмотреть, «что там случилось»: они уже знали, что она связана с тем, что произошло, хотя бы потому, что стояла на сцене, когда девушка упала. Но она была для них частью уравнения, а не его ответом, и это давало ей несколько драгоценных минут.

Зал выглядел… не пустым – людей ещё было довольно много, – но как-то неправильно заселённым. Обычно после концерта здесь стояла кашеобразная толпа, склонная задержаться, допить, договорить, обсудить, снять последние сторис; сейчас большинство уже тянулось к выходу, как вода, стремящаяся в слив.

Кто-то стоял кучками, оживлённо перешёптываясь, размахивая руками – так всегда бывает, когда люди становятся свидетелями чего-то, что уже завтра можно будет превратить в историю «а вот я там был». Кто-то, наоборот, сидел на барных стульях и молча пил, уткнувшись в стакан, как будто жидкость могла дать ответы на вопросы.

Разговоры звучали глуше, чем обычно, и в каждом витала тот самый, неизбежный вопрос: «А вдруг это повторится?», который произносился вслух только идиотами, а у всех остальных жил за поджатым ртом и обкусанными ногтями.

Анна поднялась на сцену со стороны кулисы, почти на автомате, и, оказавшись там, на секунду остановилась, позволяя себе посмотреть на зал не как на источник энергии, а как на карту.

То, чем они занимались, сложно было объяснить обычным языком, но если совсем упрощать, то сейчас она делала ровно то же, что делает звукорежиссёр, когда пытается понять, где в зале «звенит», только вместо частот и отражений Анна слушала совсем другую волну – ту, которая остаётся после магического вмешательства.

Эхо.

Не эхо аплодисментов – они уже давно осели в трещинах плитки, в бутылках, в сердцах тех, кто хлопал. А эхо того самого момента, когда чужая рука влезла в их поток.

Она поставила микрофон обратно на стойку, чуть поправила его, хотя необходимости в этом не было, и подняла глаза.

Место, где упала девушка, видно было сразу – не только по тому, что там, у стойки, толпилось несколько человек в форме, а на полу блестела знакомая серебристая ткань термоодеяла, но и по тому, как вокруг этого места «звучал» воздух.

Даже без всякой магии можно было заметить: люди держатся оттуда чуть дальше, чем нужно; даже те, кто хотел «посмотреть», не решались подойти вплотную. Бармены сгрудились чуть в стороне. Свет от верхних ламп почему-то казался там холоднее, хотя лампочки были те же.

С магией всё выглядело иначе.

Анна прикрыла глаза – не полностью, лишь на миг, чтобы сдвинуть фокус с привычного зрительного восприятия, – и позволила себе мягко, осторожно «прислушаться» к пространству. Она не произносила вслух ни одного слова, даже в полголоса; здесь, в клубе, где ещё ходили чужие люди и где каждая камера могла записать любое непонятное движение, надо было работать максимально незаметно.