Присвоение

Она думает, что этот несчастный случай — злой рок. Она скоро поймет, что ее единственный рок — это я. И от этого рока нет спасения, нет обезболивающего, нет операции, которая могла бы его вырезать.

Я заставлю ее полюбить этот страх. Я заставлю ее искать моего присутствия, как единственного лекарства от той боли, которую я сам ей причинил. Ее жизнь теперь принадлежит мне целиком — до последнего вздоха, до последней слезинки, которую я соберу с ее щеки.

Одержимость — это не болезнь. Это форма владения. И Алисия Серебрякова — моя самая ценная собственность.

Глава 5. Алисия

Мир вокруг меня не просто рушится — он рассыпается в мелкую, острую крошку, которая впивается в легкие при каждом вдохе. Я иду по коридору частной клиники «ЭлитМед», куда устроилась всего неделю назад, сразу после того, как меня без объяснения причин вышвырнули из государственной четвертой больницы. Тогда это казалось странным недоразумением, бюрократической ошибкой, но сегодня я понимаю: это травля. Планомерная, безжалостная зачистка пространства вокруг меня.

В руках я сжимаю картонную коробку со своими вещами: стетоскоп, пара медицинских справочников, кружка с надписью «Лучший кардиолог» — подарок от бывших коллег, который теперь выглядит как горькая насмешка.

— Извините, Алисия Сергеевна, распоряжение руководства. Мы не можем продолжать сотрудничество, — эти слова главврача до сих пор звенят у меня в ушах ледяным набатом.

— Но почему? У меня безупречные рекомендации! Я провела три сложнейших операции за эти семь дней! — я пыталась бороться, мой голос дрожал от негодования.

Он даже не поднял на меня глаз. Просто смотрел в стол, нервно перебирая бумаги.

— Нам не нужны проблемы. Просто... уйдите по-хорошему.

Проблемы. Каждое это слово звучит как приговор. Я выхожу на улицу, и ледяной осенний дождь мгновенно пропитывает мой тонкий плащ. Мне некуда идти. У меня нет работы, мои счета заблокированы из-за какой-то «технической ошибки» банка, а моя квартира больше не кажется крепостью. Но все это — лишь декорации к главной трагедии, которая выжгла меня изнутри.

Стас умер.

Три дня назад его сердце, которое я так надеялась спасти, остановилось в реанимации. Тот «несчастный случай» на трассе оказался смертельным. Врачи говорили, что он останется инвалидом, но он даже не дожил до этого приговора. Его не стало ночью, когда я была на смене. Я не успела попрощаться. Я не успела сказать ему, как сильно я...

Я не могу даже произнести это слово. Внутри меня выжженная пустыня. Я иду к остановке, едва передвигая ноги. Мои кроссовки промокли насквозь, коробка в руках размокает, и я чувствую, как дно вот-вот провалится. Стаса больше нет. Человека, который был моим светом, моей тихой гаванью, раздавила многотонная фура, а потом добила внезапная эмболия.

Я добираюсь до дома в каком-то полузабытьи. Подъезд встречает меня привычным запахом сырости. Я поднимаюсь на свой этаж, пальцы дрожат, когда я пытаюсь попасть ключом в замочную скважину. Два оборота. Щелчок.

В квартире темно и холодно. Я не зажигаю свет. Я просто роняю коробку в прихожей — вещи с глухим стуком рассыпаются по полу, но мне плевать. Я прохожу в гостиную и оседаю на пол у дивана, обхватив колени руками. Темнота давит на меня, она шепчет о том, что я осталась совсем одна. Без работы, без любимого человека, под прицелом чьего-то невидимого и пугающего внимания.

Тени в углах комнаты кажутся мне живыми. Я вспоминаю ту записку на выстиранном халате. «Я всегда держу свои обещания».

Это он. Я знаю это каждой клеткой своего тела. Ро́ман Басаев. Человек, которому я спасла жизнь, решил забрать мою. Он убрал Стаса, он лишил меня средств к существованию, он окружает меня невидимыми стенами, сужая пространство до размеров одной комнаты. Страх, который я подавляла все это время, прорывается наружу ледяной волной. Я начинаю мелко дрожать, задыхаясь от осознания собственного бессилия.

Сколько я так сижу? Час? Два? Время потеряло смысл. Гроза за окном возобновляется с новой силой, молнии вспарывают черное небо, на мгновение освещая мою пустую, холодную квартиру.

Внезапно в тишине раздается звук, от которого мое сердце пропускает удар.

Звонок в дверь.

Я замираю, боясь даже вздохнуть. Я никого не жду. У меня больше никого нет. Друзья перестали звонить, мама далеко, а Стас... Стас в морге.

Звонок повторяется. Настойчивый, властный, не терпящий отказа. Затем — тихий, но отчетливый звук проворачиваемого в замке ключа. Моего замка.

Я вскакиваю с пола, пятясь вглубь комнаты, пока не упираюсь спиной в холодное стекло окна. Дверь в прихожую медленно открывается. В полосе света из подъезда я вижу массивный мужской силуэт. Он входит уверенно, по-хозяйски, не спрашивая разрешения. Слышен мягкий щелчок закрываемого замка.

Тяжелые шаги по паркету. Он не спешит. Он наслаждается моим ужасом, который я не могу скрыть. В воздухе мгновенно распространяется тот самый запах: дорогой табак, мокрый асфальт и терпкий древесный парфюм.

Он останавливается на пороге гостиной. Очередная вспышка молнии заливает комнату белым светом, и я вижу его.

Ро́ман Басаев.

Он стоит в своем безупречном черном пальто, на котором блестят капли дождя. Его лицо — маска из холодного камня, но в черных глазах, устремленных на меня, горит торжествующее пламя. Он выглядит здоровым, сильным, пугающе живым по сравнению с тем куском окровавленного мяса, который я зашивала на операционном столе.

— Добрый вечер, Алисия, — его голос низкий, бархатистый, пробирающий до костей. — Ты выглядишь бледной. Тебе нужна помощь.

Я смотрю на него, не в силах вымолвить ни слова. Мой «благодетель», мой мучитель, мой единственный оставшийся в этом мире кошмар стоит передо мной. И я понимаю, что эта ночь никогда не закончится.

Глава 6. Ро́ман

Она стоит у окна, прижавшись спиной к стеклу так сильно, будто хочет слиться с ним или пройти сквозь него. Вспышка молнии выхватывает ее силуэт из темноты — тонкая, дрожащая, со спутанными волосами. Мой маленький доктор. Мой ангел, растерявший все свои перья в той мясорубке, которую я устроил вокруг нее за последнюю неделю.

Я не зажигаю свет. Полумрак — моя стихия, и в нем я вижу гораздо больше, чем обычные люди. Я вижу, как бешено бьется жилка на ее шее. Я слышу ее рваное, поверхностное дыхание. Она пахнет дождем и безысходностью. Тот самый аромат, который я ждал.

Я медленно снимаю пальто, бросая его на кресло, и делаю шаг вперед. Скрип паркета под моими ботинками звучит в тишине как выстрел. Алисия вздрагивает, ее пальцы впиваются в подоконник так, что белеют костяшки. Она напугана до смерти, и это возбуждает меня сильнее, чем любой наркотик.

— Уходи... — шепчет она. Голос сорван, в нем нет былой уверенности хирурга, который командовал в операционной. — Как ты вошел? Убирайся, или я закричу.

Я усмехаюсь. Тихий, сухой звук тонет в раскате грома.

— Кричи, Алисия. Если думаешь, что в этом доме остался хоть кто-то, кто рискнет прийти тебе на помощь. Твои соседи — тихие люди. Они знают, когда нужно плотно закрывать шторы и делать телевизор погромче.

Я сокращаю расстояние между нами, пока не оказываюсь в шаге от нее. Я чувствую жар, исходящий от ее тела, несмотря на то, что она промокла до нитки. Я протягиваю руку и провожу тыльной стороной ладони по ее щеке. Кожа ледяная.

— Посмотри, во что ты превратилась, — мой голос звучит вкрадчиво, почти нежно. — У тебя нет работы. Твои счета пусты. Твой... — я делаю паузу, наслаждаясь тем, как она сжимается при упоминании покойника, — твой жених остывает в морге. Ты одна, Алисия. Совсем одна в этом холодном, жестоком городе.

Она пытается оттолкнуть мою руку, но я перехватываю ее запястье. То самое, где еще видны следы моих пальцев с той ночи. Я сжимаю его, напоминая о нашей связи.

— Что тебе нужно от меня? — она поднимает голову, и в ее глазах сквозь слезы вспыхивает остаток былой гордости. — Ты все разрушил! Ты убил его! Ты лишил меня всего! Зачем ты здесь?

— Я здесь, чтобы спасти тебя, — я наклоняюсь к ее уху, вдыхая запах лавандового мыла и ее страха. — Я предлагаю тебе сделку, Алисия. Я решу все твои проблемы за один вечер. Твои счета будут полными. Тебя пригласят в лучшую клинику страны на должность, о которой ты не смела мечтать. Твоей матери оплатят лучшее лечение в Европе. Я сотру твою боль, как пыль со стола.

Я чувствую, как она замирает. Она слушает. Моя наживка всегда безупречна.

— И что ты хочешь взамен? — шепчет она.

— Пустяк, — я провожу большим пальцем по ее нижней губе. — Твое абсолютное присутствие в моей жизни. Ты будешь рядом, когда я этого захочу. Ты будешь лечить меня, спать со мной, принадлежать мне целиком — от этих прекрасных глаз до кончиков пальцев. Ты станешь моей личной собственностью, Алисия. Взамен я дам тебе мир.

Она молчит несколько секунд, и я уже готов услышать ее капитуляцию. Но вдруг она резко вырывает руку и толкает меня в грудь — прямо туда, где под бинтами еще ноет свежий шрам.

— Нет! — выкрикивает она, и в ее голосе звучит дикое, отчаянное отвращение. — Никогда! Я лучше сдохну с голоду на этой улице, чем стану подстилкой для такого монстра, как ты! Убирайся в свой ад, Ро́ман! Я тебя ненавижу! Я жалею, что не дала тебе сдохнуть на том столе! Слышишь? Я жалею, что я тебя спасла!

Я замираю. Эти слова... они бьют сильнее пули. Жалеет, что спасла?

Внутри меня вскипает ледяная, черная ярость. Она смеет бросать мне вызов? Мне, человеку, который держит ее жизнь на кончике мизинца? Она думает, что у нее есть выбор? Глупая, наивная девчонка.

Я двигаюсь быстрее, чем она успевает вскрикнуть. Мои руки смыкаются на ее шее. Не для того, чтобы убить — пока нет. Но для того, чтобы показать ей истинное положение вещей.

Я прижимаю ее к оконному стеклу, чувствуя, как оно прогибается под нашим общим весом. Мои ладони полностью обхватывают ее горло. Она такая хрупкая, ее кости кажутся мне тонкими веточками, которые я могу переломить одним движением.

— Ненавидишь? — я рычу ей прямо в лицо, глядя в расширенные от ужаса зрачки. — Жалеешь, что спасла?

Я сжимаю пальцы чуть сильнее, перекрывая ей доступ к воздуху. Она судорожно открывает рот, ее руки вцепляются в мои предплечья, пытаясь оторвать мои ладони, но это все равно что пытаться сдвинуть гору. Она бьется в моих руках, ее лицо начинает краснеть, а глаза наполняются настоящим, первобытным страхом смерти.

— Почувствуй это, Алисия, — шепчу я, глядя, как она слабеет. — Твоя жизнь сейчас принадлежит мне. Каждая клетка твоего тела, каждый твой вдох — это мой дар тебе. Ты думала, что можешь сказать мне «нет»? Ты думала, что после того, как ты запустила руки в мое сердце, я когда-нибудь отпущу тебя?

Я чувствую, как она обмякает, как ее сопротивление превращается в судорожные попытки просто вдохнуть. Я ослабляю хватку лишь настолько, чтобы она не потеряла сознание, но продолжаю держать ее шею в своих стальных тисках.

— Твое «нет» ничего не значит, — я вжимаюсь своим телом в ее тело, чувствуя, как она дрожит под моими руками. — Ты моя. По праву спасения. По праву силы. По праву того, что я так решил. Ты будешь умолять меня об этой сделке, Алисия. Ты приползешь ко мне сама, когда поймешь, что за пределами этой комнаты для тебя больше нет воздуха.

Я резко отпускаю ее. Она сползает по стеклу на пол, хватаясь за горло и заходясь в хриплом, мучительном кашле. Она жадно глотает воздух, ее плечи содрогаются от рыданий, но я больше не чувствую к ней жалости. Только холодную, расчетливую одержимость.

Я подбираю свое пальто и направляюсь к выходу. Остановившись в дверях, я оборачиваюсь. Она сидит на полу, маленькая, раздавленная фигурка в свете очередной молнии. На ее белой шее уже начинают проступать отчетливые багровые следы моих пальцев. Моя метка. Моя подпись.

— Подумай еще раз, доктор, — бросаю я через плечо. — Завтра будет еще хуже. А послезавтра ты сама откроешь мне дверь.

Я выхожу из квартиры, аккуратно прикрывая дверь. В моих ушах все еще звучит ее надрывный кашель. Одержимость — это не всегда нежность. Чаще это боль, которую нужно причинить, чтобы объект твоей страсти понял: спасения нет.

Она будет моей. Целиком. И она научится любить мои руки на своей шее.

Глава 7. Алисия

Холодный пот течет между лопаток, пропитывая дешевую футболку, которую я купила на вокзале, чтобы сменить свой привычный гардероб. Я стою в очереди на регистрацию в международном аэропорту, сжимая в руках загранпаспорт так сильно, что картон обложки начинает гнуться. Мое лицо скрыто под козырьком бейсболки и широкими стеклами очков, хотя здесь, в этом стерильном царстве металла и стекла, я чувствую себя так, словно на мне горит неоновая вывеска с надписью «Беглянка».

Прошло два дня с того момента, как Ро́ман оставил багровые следы на моей шее. Два дня я не выходила из дома, вздрагивая от каждого шороха в подъезде, пока не поняла: он не блефовал. Он перекрыл мне кислород во всем городе. Мой телефон замолчал, счета превратились в бесполезные цифры, а в продуктовом магазине за углом мне отказали в обслуживании, заявив, что «терминал не работает именно для этой карты». Он выживает меня из собственной жизни, загоняя в угол, как загнанного зверя.

Билет до Тбилиси в один конец я купила за наличные, которые годами откладывала «на черный день». Этот день настал. Он черный, как зрачки Басаева.

— Ваш паспорт, — чеканит сотрудница за стойкой.

Я протягиваю документ, стараясь, чтобы мои пальцы не дрожали. Сердце колотит в ребра с такой силой, что мне кажется, его стук слышен всем в радиусе десяти метров. Она сканирует паспорт. Секунды тянутся как вечность. Писк системы кажется мне сигналом тревоги.

— Приятного полета, Алисия Сергеевна, — она улыбается дежурной улыбкой и возвращает мне документ.

Я забираю его и быстро ухожу в сторону зоны досмотра. Неужели получилось? Неужели его власть заканчивается у этих турникетов? Я прохожу контроль, снимаю обувь, стою в сканере, чувствуя себя абсолютно голой перед лицом этой системы. И вот я в «стерильной зоне». Гул Duty Free, запах дорогого парфюма и кофе. Я почти верю, что спасена.

Я сажусь у гейта, стараясь не привлекать внимания. До посадки пятнадцать минут. Я смотрю в панорамное окно на взлетную полосу, где огромные стальные птицы уносят людей в нормальную, безопасную жизнь. Жизнь, где никто не врывается в твою спальню и не сжимает твое горло.

— Алисия Сергеевна, — раздается тихий, вкрадчивый голос прямо над моим ухом.

Я каменею. Этот голос не принадлежит Ро́ману, но в нем слышится та же ледяная уверенность. Я медленно поворачиваю голову. Рядом со мной сидит мужчина в неприметном сером костюме. Тигр. Тот самый, что угрожал мне в больнице. Он смотрит на меня почти с жалостью, и в его руке я вижу мой паспорт.

— Как?.. — срывается с моих губ. Я судорожно хлопаю по карману сумки. Пусто. Он вытащил его незаметно, пока я шла сквозь толпу.

— Ро́ман Борисович очень расстроился, когда узнал, что вы решили сменить климат без его совета, — Тигр наклоняется ближе, и я чувствую запах мятной жвачки. — Вставайте. Спокойно. Без криков. Здесь кругом наши люди. Если вы откроете рот, пострадает та милая девушка на регистрации, которая пропустила вас по «ошибке». Или вон тот ребенок у фонтана. Ро́ман не любит, когда его приказы нарушают.

Я смотрю на него, и мир вокруг начинает плыть. Толпа туристов, яркие витрины — все это становится декорацией к моей казни. Я встаю. Ноги ватные, я едва чувствую пол под собой. Тигр берет меня под локоть — крепко, до синяков, — и ведет не к выходу на посадку, а к служебной двери.

Нас никто не останавливает. Сотрудники безопасности отводят глаза. Мы выходим на техническую парковку, где стоит черный тонированный внедорожник. Дверь распахивается, меня грубо заталкивают внутрь. На заднем сиденье пусто, но в машине стоит тот самый запах — табак и дерево. Его запах.

— Куда вы меня везете? — я пытаюсь биться в стекло, но двери заблокированы. — В полицию? Везите меня в полицию!

— В полиции вас уже похоронили, Алисия Сергеевна, — бросает Тигр с переднего сиденья. — Для мира вы улетели в Тбилиси и пропали где-то в горах.

Машина несется по ночному шоссе. Я не знаю, сколько проходит времени — час, два или вечность. Городские огни сменяются глухим лесом, а затем мы въезжаем на территорию какого-то заброшенного промышленного объекта. Колючая проволока, ржавые ангары, тени охранников с собаками.

Машина останавливается у невзрачного бетонного строения. Меня вытаскивают наружу. Холодный воздух обжигает легкие, пропитанные страхом.

— Иди, — меня толкают в спину, направляя к лестнице, уходящей под землю.

Мы спускаемся глубоко. Запах меняется. Здесь пахнет сырой землей, плесенью и чем-то сладковато-гнилостным, от чего желудок сжимается в спазме. Здесь нет евроремонта и золотых клеток. Здесь подземелье, которое помнит боль многих поколений.

Тигр открывает тяжелую железную дверь. Внутри — маленькое помещение с бетонными стенами. С потолка капает вода, собираясь в грязные лужи на неровном полу. Единственный источник света — голая лампочка, мигающая под потолком, как умирающее сердце. В углу — старый матрас, покрытый пятнами неизвестного происхождения, и ведро.

— Это... это что? — я оборачиваюсь, пытаясь выбежать, но Тигр преграждает путь.

— Это твой новый дом на ближайшее время, — раздается голос из темноты коридора.

Из тени выходит Ро́ман. Он снял пиджак, рукава его белоснежной рубашки закатаны до локтей, обнажая мощные предплечья, покрытые татуировками. В этом подвале он выглядит как истинный хозяин преисподней. Он подходит ко мне, и я вжимаюсь в холодную, склизкую стену.

— Я же предупреждал тебя, Алисия, — он говорит тихо, почти ласково, но от этого тона мне хочется содрать с себя кожу. — Я предлагал тебе сделку. Ты предпочла бежать. Теперь условия изменились.

Он хватает меня за подбородок, заставляя смотреть в свои бездонные глаза. Его пальцы пахнут оружейным маслом.

— Это твой первый урок подчинения, — он толкает меня, и я падаю на колени прямо в грязную лужу. Холодная жижа пропитывает мои джинсы. — Ты будешь сидеть здесь, в этой сырости и темноте. Ты будешь есть то, что я дам, и спать тогда, когда я позволю. Ты будешь слушать, как крысы скребутся за стеной, и думать о том, как хорошо было бы сейчас оказаться в моей постели.

— Ты чудовище... — хриплю я, пытаясь подняться, но он наступает тяжелым ботинком на край моей футболки, прижимая к земле.

— Я твой Бог, Алисия. Я вытащил тебя из самолета, я вычеркнул тебя из списков живых. Здесь нет хирурга Серебряковой. Здесь есть только вещь, которая принадлежит мне.

Он наклоняется, хватая меня за волосы и задирая мою голову вверх. Его лицо в сантиметре от моего. Я вижу каждую пору на его коже, вижу холодный блеск его зубов.

— Ты хотела грязи? Ты ее получила. Когда ты начнешь умолять меня забрать тебя отсюда, когда ты оближешь мои сапоги за глоток чистой воды — тогда мы поговорим о твоем присутствии в моей жизни. А пока... наслаждайся одиночеством.

Он резко отпускает меня, и я снова бьюсь коленями о бетон. Ро́ман разворачивается и выходит. Тяжелая дверь закрывается с оглушительным лязгом. Я слышу, как поворачивается ключ в замке — раз, другой.

Т