Присвоение

Присвоение

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ И ТРИГГЕРЫ

Серия «Твоя темная сторона» представляет собой цикл из 4 темных эротических новелл о разных героях.

Обсессия — история Катерины и Демитрия

Обсессия 2— продолжение истории Катерины и Демитрия

Преследование — история Розы и Дерила

Присвоение — история Алисии и Рóмана

Это четвертая книга серии. Предыдущие истории («Обсессия», «Обсессия 2» и «Преследование») можно прочитать отдельно на Литрес.

!В отличие от полноразмерных романов, фокус повествования здесь смещен с сюжета на эротическую составляющую, разворачивающуюся в рамках определенной локации!

Пожалуйста, ознакомьтесь со списком триггеров и особенностей произведения перед прочтением:

- Динамика персонажей:она — хирург; он — босс мафии.

- Похищение.

- Описание убийств и пыток.

- Шантаж.

- Принуждение к пыткам.

- Упоминание крови и игр с ней.

- Тяжелый контент:присутствуют описания физического и психологического насилия, жестоких пыток, а также проявления болезненной, деструктивной одержимости.

- Сексуальный контекст:сцены содержат сомнительное согласие, элементы принуждения и откровенной «грязной» страсти.

Повествование отличается крайней откровенностью и может вызвать дискомфорт. Если подобная тематика для вас неприемлема, автор настоятельно рекомендует воздержаться от чтения.

Все сцены и формулировки адаптированы в строгом соответствии с требованиями действующего законодательства РФ.

Строго 18+

Глава 1. Алисия

Запах больничного коридора в три часа ночи всегда одинаковый — смесь едкого хлора, дешевого кофе из автомата и того металлического привкуса страха, который источают люди, ожидающие плохих новостей. Но сегодня к этому букету добавляется запах гари и мокрого асфальта. За окнами приемного отделения бушует гроза, тяжелые капли бьют в стекла с такой силой, будто хотят ворваться внутрь, в стерильную белизну кафельных стен.

Я поправляю маску, чувствуя, как резинка нещадно натирает кожу за ушами. Моя смена длится уже четырнадцать часов. Глаза жжет от сухости, а спина превратилась в один сплошной очаг ноющей боли, но в нашем отделении жаловаться некому. Городская больница 4 никогда не спит. Особенно в такие ночи, когда криминальные районы решают свои споры с помощью свинца и пороха.

Я только что закончила зашивать рваную рану на бедре какого-то пьяного бедолаги, когда автоматические двери приемного покоя распахиваются с таким грохотом, что я невольно вздрагиваю. В стерильную зону врывается хаос.

— Хирурга! Срочно! Где этот чертов хирург?! — гремит голос, от которого вибрируют стекла в ординаторской.

В коридор влетает каталка, которую толкают двое мужчин в промокших до нитки черных плащах. Под их одеждой отчетливо угадываются очертания оружия, но здесь, в приемном покое, на это принято закрывать глаза, если хочешь дожить до утра. На каталке — человек. Вернее, то, что от него осталось. Огромное, неподвижное тело, залитое кровью настолько густо, что невозможно разобрать черты лица.

— Что здесь происходит? — я выхожу им навстречу, на ходу натягивая новые перчатки. — В операционную его! Немедленно!

— Он умирает, доктор. Сделай что-нибудь, или эта больница станет братской могилой, — один из мужчин хватает меня за локоть.

Его пальцы, холодные и скользкие от крови, сжимают мою руку так, что хрустят суставы.

— Уберите руки, — чеканю я, глядя ему прямо в глаза. — Если вы хотите, чтобы он жил, дайте мне работать.

Меня не пугают угрозы. Когда каждый день видишь смерть, живые люди с их криками кажутся лишь досадным шумом. Мы влетаем в операционную 3. Лампы вспыхивают слепящим, хирургическим светом, вырывая из темноты детали. Пациент — мужчина лет тридцати пяти. Даже в бессознательном состоянии он выглядит пугающе. Мощная шея, широкие плечи, татуировки, покрывающие руки до самых кистей. И раны. Многочисленные пулевые отверстия. Живот, плечо, бедро... но самое страшное здесь.

Я смотрю на мониторы. Давление падает катастрофически: сорок на двадцать. Пульс — нитевидный, рваный.

— Давление падает! Мы его теряем! — кричит анестезиолог Хелен. — Алисия, у него тампонада! Сердце зажато кровью!

— Скальпель! — протягиваю руку, и холодная сталь мгновенно ложится в ладонь.

Времени на обкалывание и подготовку нет. Мы идем по протоколу экстренной торакотомии. Одним длинным, уверенным разрезом я вскрываю его грудную клетку по четвертому межреберью. Хруст ребер под расширителем — звук, к которому невозможно привыкнуть, но сейчас я его не слышу. Мир сузился до этого кровавого месива, которое мне нужно превратить в живой организм.

— Отсос! Быстрее! — командую я.

Крови так много, что она переливается через край разреза, пачкая мой халат и ботинки. Я погружаю руки внутрь, в это горячее, содрогающееся нутро. Перикард переполнен. Сердце Рóмана — я краем уха слышала, как его называли те люди в коридоре — едва сокращается, сдавленное собственной кровью.

Я вскрываю околосердечную сумку, и фонтан темной, венозной крови брызжет мне прямо на маску. Я не моргаю. Я запускаю пальцы глубже. Я буквально чувствую его сердце в своих ладонях. Оно огромное, тяжелое, оно бьется судорожно, из последних сил борясь за право существовать.

— Нашла пулю, — шепчу я, ощущая кончиками пальцев инородное тело.

Она застряла в стенке левого желудочка. Одно неверное движение — и он захлебнется кровью в ту же секунду. Я работаю на чистом адреналине. Моми пальцы, покрытые слоем талька и его крови, медленно исследуют поврежденную ткань. Мне нужно вытащить этот кусок свинца, одновременно зажимая рану.

— Зажим! — выкрикиваю я.

Я чувствую, как его жизнь буквально пульсирует под моими ладонями. Это странное, интимное чувство — копаться в самом центре чужого бытия. Я не знаю, кто такой этот Рóман. Судя по ранам и свите — преступник, убийца, монстр. Но здесь, под моими руками, он просто хрупкая белковая материя, которая молит о спасении.

— Есть, — я извлекаю деформированную пулю. Она со звоном падает в металлический лоток. — Кровь! Еще два пакета первой отрицательной! Быстрее!

— Остановка! — голос Хелен звучит как удар хлыста. — На мониторе изолиния! Алисия, он ушел!

— Нет! Не сегодня! — я начинаю прямой массаж сердца.

Я сжимаю его сердце своими руками. Раз. Два. Три. Давай, Рóман, живи. Ты не можешь сдохнуть сейчас, когда я потратила на тебя столько сил. Мои плечи горят от напряжения, пот заливает глаза под очками, но я не останавливаюсь. Я буквально вкачиваю жизнь в его грудную клетку.

— Заряд двести! Разряд! — я отхожу, пока его тело выгибается дугой под действием тока.

Ничего. Только ровный, издевательский писк аппаратуры.

— Еще раз! Триста! Разряд!

Тело Рóмана снова подпрыгивает на столе. Я смотрю на его лицо. Без маски оно кажется странно спокойным. Резкие черты, густые брови, шрам на переносице. В нем есть какая-то темная, первобытная красота, которая проступает даже сквозь пелену смерти.

— Пошел ритм! — Хелен выдыхает так громко, что я слышу это сквозь шум дождя. — Слабый, но пошел! Алисия, ты ведьма, ты его вернула.

Я чувствую, как дрожат мои колени. Но расслабляться нельзя — нужно шить. Я начинаю накладывать швы на миокард, работая тончайшей иглой. Каждое движение выверено до миллиметра. И в тот момент, когда я уже готовлюсь закрывать грудную клетку, происходит то, что не укладывается ни в один учебник по анестезиологии.

Мужчина, который должен быть в глубочайшем наркозе, чьи показатели едва вернулись к жизни, внезапно делает резкий, судорожный вдох. Его грудь вздымается под моими руками.

— Что за... — анестезиолог не успевает закончить фразу.

Его правая рука, свободная от капельницы, внезапно взлетает вверх. С поразительной, невероятной для умирающего силой, он хватает меня за запястье. Его пальцы, как каленые тиски, впиваются в мою кожу, разрывая тонкую латексную перчатку.

— Боже! — я вскрикиваю, дергаясь назад, но он держит мертвой хваткой.

Я смотрю на его лицо. Его глаза открыты. Зрачки расширены до предела, в них нет помутнения от лекарств. Там только яростный, черный огонь и осознанность, от которой у меня леденеет затылок. Он смотрит прямо на меня, сквозь хирургические очки, пронзая мою сущность своим взглядом.

Он притягивает мою руку ближе к своему лицу, игнорируя то, что из его вскрытой груди снова начинает хлестать кровь из-за дикого напряжения мышц. Мониторы сходят с ума, заливаясь тревожным писком, анестезиолог пытается вколоть релаксанты, но этот человек сильнее химии.

— Поклянись... — его голос звучит как хрип раненого зверя, клокочущий и нечеловеческий. — Поклянись, что не отдашь меня...

Я цепенею. В его взгляде — такая бездна власти и безумия, что воля парализуется мгновенно. Я чувствую, как под его пальцами хрустят мои кости, а латекс окончательно лопается, обнажая мою кожу, испачканную его же кровью.

— Клянусь! — выкрикиваю я от дикого испуга и боли. — Клянусь, я вас не отдам!

В ту же секунду его рука бессильно падает на операционный стол. Черный огонь в глазах гаснет, веки медленно закрываются, и он снова проваливается в тяжелое, мертвое забытье. Я стою, тяжело дыша, и смотрю на свои дрожащие пальцы и наливающиеся багровым следы на запястье. Глава моей жизни, которую я знала, только что закончилась под писк реанимационного оборудования.

Глава 2. Ро́ман

Тьма не была пустой. Она была вязкой, тяжелой и пахла сырым железом. Я выплываю из этой бездны медленно, словно сквозь слой черного битума, и первое, что возвращается ко мне — это ощущение ее рук. Фантомное, сводящее с ума прикосновение тонких пальцев где-то там, внутри моей грудной клетки. Я все еще чувствую, как она касалась моего сердца. Ни одна женщина в мире не была так глубоко во мне, как эта девчонка со стальным скальпелем.

Я открываю глаза. Белый потолок бьет по зрачкам раскаленными иглами. Слишком ярко. Слишком стерильно. Писк монитора над ухом — ритмичный, назойливый — бесит меня больше, чем осознание того, что в меня всадили пять пуль. Я жив. Это единственное, что имеет значение. Я вырвал свою жизнь из лап костлявой старухи, но я сделал это не один.

В памяти вспыхивает ее лицо. Глаза за стеклами очков — испуганные, но решительные. Она пахла антисептиком и какой-то едва уловимой лавандой, которая пробивалась сквозь вонь моей собственной крови. Она клялась. Я заставил ее. Я помню хруст ее тонкого запястья в своем кулаке и тот первобытный ужас, который застыл в ее зрачках.

Я пытаюсь пошевелиться, и все тело мгновенно прошивает электрическим разрядом боли. Грудная клетка словно стянута колючей проволокой. Я опускаю взгляд — бинты, трубки, капельницы. Я прикован к этой койке, как зверь к позорному столбу.

— Ро́ман Борисович, вы очнулись? — ко мне подскакивает какая-то медсестра. Она что-то лепечет, пытается поправить подушку, но я лишь слегка веду подбородком, и она замирает.

Мой взгляд — это приговор. Даже в полумертвом состоянии я могу заставить их дрожать.

— Тигра сюда, — хриплю я. Голос звучит так, будто я глотал битое стекло.

Через две минуты дверь палаты распахивается. Входит Тигр. Мой цепной пес, мой лучший ликвидатор. Он выглядит помятым — видимо, эта ночь далась его парням нелегко.

— Ро́м, ты как? Мы уже думали... — он осекается, видя, как я смотрю на него.

— Кто она? — я не трачу время на приветствия. Боль в груди пульсирует в такт моему вопросу.

— Врач? — Тигр понимает мгновенно. — Серебрякова Алиса Сергеевна. Хирург-кардиолог. Работает здесь второй год. Чистая анкета, никаких связей с нашими.

— Мне не нужна анкета, — я делаю вдох, и каждое ребро протестует против этого действия. — Мне нужно все. Достань мне на нее полное досье. К вечеру.

— Ро́м, может, сначала...

— К вечеру, Тигр, — я чеканю слова, игнорируя вспышки боли. — Я хочу знать, с кем она спит, что она ест на завтрак и какую музыку слушает, когда думает, что ее никто не слышит. Мне нужно знать марку ее зубной пасты, адрес ее матери и цвет ее белья. Мне нужен ее график менструации, чтобы я знал, когда она становится особенно уязвимой. Я хочу знать о ней больше, чем знает она сама. Понял меня?

Тигр кивает. Он знает, что если у меня появляется цель, я не успокоюсь, пока не сожру ее целиком.

— Она спасла тебя, Ро́м. Парни говорят, она буквально сердце твое в руках держала.

— Именно, — я закрываю глаза, и губы невольно кривятся в подобии усмешки. — Она залезла ко мне внутрь. Она видела то, что не видел никто. Она коснулась того, что я не доверял никому.

Она думает, что просто выполнила свою работу. Она думает, что ее клятва — это всего лишь способ успокоить умирающего психа. Глупая девочка. Она еще не поняла, что в ту секунду, когда ее пальцы сжали мой миокард, она подписала себе контракт.

Я чувствую, как гнев и азарт вытесняют слабость. Она спасла мое тело? Что ж, это была ее лучшая и худшая ошибка. Теперь это тело принадлежит ей, но ее жизнь... ее жизнь теперь принадлежит мне. Я заберу ее по кусочкам. Я окружу ее так, что она будет дышать только моим именем. Я стану ее воздухом, ее кошмаром и ее единственным спасением.

Я снова чувствую то фантомное прикосновение. Ее кожа была такой нежной под моими окровавленными пальцами. Я сломаю ее стержень, я выжгу ее принципы. Она будет смотреть на меня так же, как в операционной — с ужасом и обожанием одновременно.

— Алиса... — шепчу я в пустой палате, когда Тигр уходит.

Это имя теперь на вкус как дорогое вино и свежая кровь. Она еще спит в своей квартире, не подозревая, что ее мир уже рухнул. Она еще думает, что она свободна. Она ошибается. Моя одержимость уже начала свой отсчет.

Я заберу ее жизнь. Всю, до последнего вздоха. Потому что никто не прикасается к моему сердцу безнаказанно.

Глава 3. Алисия

Прошла ровно неделя с той кровавой ночи, которая теперь кажется мне то ли затянувшимся кошмаром, то ли бредом от хронического недосыпа. Семь дней я не живу, а существую, вздрагивая от каждого хлопка двери в больничном коридоре. Тот пациент, Ро́ман, выжил — вопреки всем медицинским прогнозам и законам здравого смысла. Его перевели из реанимации в закрытый бокс, охраняемый людьми, при виде которых даже наши суровые охранники на входе предпочитают смотреть в пол. Я не заходила к нему. Я передала его ведение завотделением, сославшись на стресс, и старалась обходить то крыло по самой широкой дуге. Но следы его пальцев на моем запястье до сих пор не сошли — они пожелтели, налились болезненной зеленью, напоминая о клятве, которую я выдохнула в полумраке операционной.

Сегодня у меня первый полноценный выходной. Я возвращаюсь домой, чувствуя себя выжатым лимоном. Ключ привычно поворачивается в замке — два оборота, мягкий щелчок. В прихожей пахнет моим привычным парфюмом и немного пылью. Я закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной и закрываю глаза, наконец-то выдыхая. Здесь мой мир. Здесь безопасно. Здесь нет запаха крови, писка мониторов и тяжелых взглядов криминальных авторитетов.

Я прохожу на кухню, чтобы поставить чайник, и замираю на пороге.

На столе стоит ваза с фруктами. Я точно помню, что оставляла в ней пару увядших яблок, которые собиралась выбросить. Теперь же она доверху наполнена идеально спелыми, глянцевыми плодами, от которых исходит приторно-сладкий аромат. Но пугает не это.

Я перевожу взгляд на полку с кулинарными книгами и пособиями по кардиохирургии. Я — перфекционист до мозга костей. Мои книги всегда стоят в строгом алфавитном порядке, корешок к корешку. Сейчас же они переставлены. «Атлас анатомии» теперь соседствует с томиком стихов Ахматовой, который я не открывала со школы. Кто-то касался их. Кто-то проводил пальцами по этим обложкам, намеренно нарушая мой выверенный годами порядок.

— Это просто паранойя, Алиса. Ты просто переутомилась, — шепчу я себе, чувствуя, как внутри нарастает липкий, холодный страх.

Я медленно иду в спальню, и каждый шаг дается мне с трудом, будто я иду по болоту. Дверь приоткрыта. Я распахиваю ее и чувствую, как воздух застревает в легких.

На моей аккуратно заправленной кровати лежит халат. Тот самый белый махровый халат, который я оставила в корзине для грязного белья перед уходом на смену. Он идеально выстиран, отпарен и разложен на покрывале так, словно его приготовили для меня. Он пахнет не моим порошком. От него исходит едва уловимый, тяжелый аромат дорогого табака и мужского парфюма — терпкий, древесный, удушающий.

Этот запах я узнаю из тысячи. Он был там, в операционной.

Я срываю халат с кровати, сминая его в руках, и из него выпадает маленькая записка. Короткая фраза, написанная размашистым, властным почерком: «Я всегда держу свои обещания, врач».

Трясущимися пальцами я набираю номер полиции. Я жду их сорок минут, забившись в угол дивана и сжимая в руках кухонный нож. Мне кажется, что из каждого угла на меня смотрят черные глаза Ро́мана. Когда в дверь наконец звонят, я едва не вскрикиваю.

Двое патрульных лениво проходят в комнату. Один из них, пухлый мужчина с засаленными усами, оглядывает мою идеально чистую квартиру и криво усмехается.

— Ну и где грабители, гражданка Серебрякова? Следов взлома нет. Замки целы. Вещи на месте, — он заглядывает в вазу с фруктами и без спроса берет крупную виноградину. — Фрукты вам принесли? Хорошие фрукты, дорогие. На что жалуемся?

— Вы не понимаете! — я почти кричу, показывая на книги и халат. — Кто-то был здесь! Они переставили мои вещи! Они постирали мою одежду! Это... это преследование! Это тот человек из больницы, Басаев!

Патрульные переглядываются, и второй, помоложе, откровенно прыскает в кулак.

— Басаев? Ро́ман Борисович? Девушка, вы телевизора пересмотрели? — старший полицейский вытирает пальцы о брюки. — Такой человек, если захочет, купит этот дом вместе с вами и нами. Зачем ему лезть к вам в квартиру, чтобы книжки переставлять? Может, у вас ухажер тайный объявился? Ключи у кого еще есть? У бывшего? У мамы?

— Ни у кого нет ключей! Я живу одна! — я чувствую, как по щекам текут слезы бессилия.

— Послушайте, доктор, — пухлый подходит ко мне почти вплотную, и я чувствую запах табака и пота. — У нас на районе три убийства за ночь и грабеж со взломом. А вы вызываете наряд, потому что вам халат постирали? Это не преступление, это сервис. Может, вам просто нужно попить успокоительное? Работа у вас нервная, мы понимаем. Но в следующий раз за ложный вызов штраф выпишем.

Они уходят, посмеиваясь и обсуждая мою «женскую истерию». Я слышу, как их шаги затихают в подъезде. Тишина квартиры теперь кажется мне не защитой, а западней.

Я смотрю на халат, брошенный на пол. Это не сервис. Это метка. Он показал мне, что мои стены для него — стекло. Что он может войти в мою святыню, коснуться моих личных вещей, почувствовать мой запах, пока я спасаю жизни других. Он не просто следит за мной. Он пометил территорию.

Я подхожу к зеркалу и вижу в нем свое отражение — бледная, с темными кругами под глазами и дрожащими губами. И в этот момент я понимаю: полиция мне не поможет. Никто не поможет. Клятва, которую я дала, была не просьбой о спасении. Это был договор о передаче прав собственности. И Ро́ман Басаев только что пришел за своим первым взносом.

Глава 4. Ро́ман

Полумрак моего кабинета разрезает синее мерцание мониторов. Это мой личный храм, мой командный пункт, откуда я управляю жизнями, даже не вставая из-за стола. Боль в груди все еще напоминает о себе тягучим, ноющим чувством, но она лишь подстегивает мою жажду контроля. Я сижу в глубоком кожаном кресле, прижимая к губам стакан с ледяным виски, и не отрываю взгляда от центрального экрана.

На нем — Алисия. Мой маленький, храбрый доктор. Мой ангел со скальпелем.

Камеры, которые мои люди установили в ее квартире и рабочем кабинете, работают идеально. Картинка сверхчеткая. Я вижу, как она ходит по своей гостиной, как нервно поправляет прядь волос, как замирает у полки с книгами, которую я велел немного «подправить». Она напугана. Я чувствую этот страх через экран, я впитываю его, как наркотик. Ее движения стали резкими, дергаными, она постоянно оглядывается на окна, хотя живет достаточно высоко. Глупая девочка. Она ищет меня на улице, не подозревая, что я уже здесь, внутри ее личного пространства. Я смотрю, как она пьет воду, как горло ее судорожно сжимается, и представляю, как мои пальцы обхватывают это тонкое горлышко. Только на этот раз не для того, чтобы напугать, а чтобы заставить ее полностью подчиниться моей воле.

Вибрация телефона на столе заставляет меня отвлечься. На экране высвечивается номер Тигра. Я принимаю вызов, не отводя глаз от Алисии. На мониторе она как раз садится на диван, обхватив колени руками. Такая хрупкая. Такая беззащитная перед тем, что сейчас произойдет.

— Слушаю, — коротко бросаю я в трубку.

— Ро́ман Борисович, отчет по объекту «Жених», — голос Тигра звучит буднично, как будто он докладывает о закупке щебня. — Все прошло по плану. Трасса М-4, тридцать второй километр. Грузовик не справился с управлением на мокром покрытии. Лобовое. Парня вырезали из салона сорок минут.

Я делаю глоток виски. Холодная жидкость обжигает горло.

— Итог? — сухо спрашиваю я.

— Живой. Но ходить не будет. Множественные переломы позвоночника, разрыв спинного мозга. Врачи говорят — полный паралич тела и разума. Офощ до конца своих дней. Чистый несчастный случай, экспертиза подтвердит неисправность тормозов у фуры.

— Хорошо, — я отключаю вызов.

В моей душе нет ни грамма жалости. Этот сопляк, этот никчемный терапевт из ее же больницы, был мусором под моими ногами. Он смел касаться ее рук, смел целовать ее губы, смел строить планы на будущее с женщиной, которая спасла мою жизнь. Он был лишним элементом в уравнении, где есть только я и Алисия. Теперь он не конкурент. Теперь он просто кусок мяса, который будет напоминать ей о том, как хрупка человеческая жизнь.

Я снова сосредотачиваюсь на мониторе. Картинка сменяется — теперь это камера в ее ординаторской. Алиса зашла туда пять минут назад. Она переодевается в белый халат, ее движения механические, безжизненные. Она еще не знает.

В дверь ее кабинета заходит заведующий отделением. Камера передает только изображение, звука нет, но мне он и не нужен. Я умею читать по лицам. Старик выглядит подавленным, он медленно подходит к ней, кладет руку на ее плечо.

Я подаюсь вперед, впиваясь пальцами в подлокотники кресла. Вот оно.

Алисия замирает. Она смотрит на заведующего, ее глаза расширяются. Я вижу, как она задает какой-то вопрос, как шевелятся ее бледные губы. Старик что-то говорит, качает головой. И в этот момент ее лицо искажается.

Это не просто гримаса, это квинтэссенция боли. Она отшатывается от него, ее рука взлетает к губам, пытаясь заглушить беззвучный крик. Она медленно оседает на пол, ее ноги подкашиваются, и она буквально рушится на колени прямо посреди кабинета. Заведующий пытается ее подхватить, но она отталкивает его, ее тело содрогается в рыданиях.

Я смотрю на это зрелище с каким-то извращенным восторгом. Она разрывается от боли. Она ломается у меня на глазах. Ее плечи мелко дрожат, она бьет кулаком по кафелю, ее лицо залито слезами. Без звука это выглядит еще более жутко — немое кино о крушении целого мира.

Я чувствую, как в паху начинает пульсировать кровь. Это власть. Абсолютная, божественная власть над другим человеком. Я лишил ее опоры, я вырвал из ее сердца этого щенка, и теперь в этом сердце осталась только зияющая рана. Рана, которую зашить смогу только я.

Она плачет, уткнувшись лицом в ладони, ее тонкие пальцы запутываются в волосах. Я хочу протянуть руку сквозь экран, коснуться ее, сказать, что это только начало. Я хочу, чтобы она выстрадала все свое прошлое, чтобы к тому моменту, когда я приду за ней, в ней не осталось ничего, кроме потребности в моей защите.

— Плачь, моя маленькая, — шепчу я, прислоняясь лбом к холодному стеклу монитора. — Смывай его из своей памяти. Теперь тебе не о ком заботиться, кроме меня. Теперь ты будешь лечить только меня.

На экране она поднимает голову, ее взгляд расфокусирован, она смотрит прямо в объектив камеры, спрятанной в датчике пожарной сигнализации, но не видит его. Она смотрит в пустоту. Она раздавлена. Она уничтожена.

Я выключаю мониторы. Тьма кабинета снова становится абсолютной. Я откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза. Перед глазами все еще стоит ее лицо, искаженное горем. Она спасла мое тело, вытащив пулю. Теперь я заберу ее жизнь, вытащив из нее всех, кто ей дорог. Это честный обмен.