Завет Петра 4. Крымский гамбит

Я хочу предложить Реомюру трехлетний контракт на баснословных условиях. Хотя бы так, если этот рафинированный француз не согласится перебраться в наши снега на постоянное место жительства. Пусть приедет, получит щедрое финансирование и наладит передовое производство стали на уральских заводах у тех же самых Демидовых. Пусть выдрессирует кого-то из наших, толковых, чтобы те имели возможность продолжить дело, когда француз умоет руки. А потом — пусть бы и ехал обратно в свою прекрасную Францию.

Хотя, если честно, отпускать специалиста с такими секретами обратно к потенциальным геополитическим конкурентам ох как нежелательно. Придется хорошенько подумать, как сделать так, чтобы петербургский климат и русское золото пришлись ему по душе навсегда. Женить его может... А он женат? Подумаю.

Перо скрипнуло, выводя на полях следующее имя. Карл Линней.

Шведский подданный, и тоже подросток — ну, может, ненамного старше моего сегодняшнего гостя, Михайлы. Но этого призывать в Россию пока категорически рановато. Учить юного Карла Линнея ботанике, зоологии и всему тому, в чем он вскоре станет абсолютным императором от науки — с этим не справлюсь ни я, ни кто-либо другой в Петербурге. Нет у нас здесь такой компетенции. Банально не создана среда.

Но вот когда он выучится, заматереет в своем Уппсальском университете… тут надо будет крепко раскинуть мозгами, как его переманить.

Конечно, после недавней Северной войны шведы люто злятся на Россию за отобранную Прибалтику и разбитый статус великой державы. Наверняка шведские ученые не особо будут гореть желанием приезжать сюда и работать на недавнего врага. Многие сочтут это за прямое предательство.

Впрочем, я прекрасно понимаю, что в это время к подобным вещам относятся не столь щепетильно, как в моем далеком будущем. Понятие «нации» сейчас еще достаточно размыто. Выгодная служба государю или королю, звонкая монета и условия для исследований — вот что главенствует в умах и мотивирует людей. Они служат не абстрактной крови, а конкретному монарху. Хотя сама идиома «служба Отечеству» уже прорастает в сознании, и именно на нее я постоянно делаю упор в своих речах.

Был в моем списке и еще один человек, которого я бы с огромной радостью переманил в Россию. Более того, этого страстно жаждал и мой исторический предшественник. Настоящий Петр Великий был лично знаком со знаменитым голландским врачом Германом Бургаве, присутствовал на его лекциях в Лейдене и пришел в полный восторг.

Вот только Бургаве уже глубокий старик. Насколько я помню из петровской памяти, как его ни звали в Россию, какие горы золота ни сулили — этот человек так намертво прирос к своему профессорскому стулу и родному городу, что ему даже помыслить лень о переезде в дикую Московию. К тому же всемирно известного доктора одолевают возрастные болячки. А ведь он — настоящая звезда в еще только формирующемся европейском медицинском мире. Светило.

Ну что ж, если гора не идет к Магомету… Бургаве славится тем, что блестяще обучает молодое поколение. У него сотни последователей, десятки талантливых учеников. И все они сейчас отчаянно конкурируют между собой, да и с другими лекарями в маленькой, тесной Голландии, где острой нехватки в медиках и аптекарях давно нет.

А вот в России… В России каждый мало-мальски грамотный человек в этой сфере на данный момент — на вес золота! Здесь не лечат, здесь молятся да кровь пускают. И я готов платить это самое золото за умы и руки учеников Бургаве.

Я решительно обмакнул перо в чернильницу и подчеркнул имя голландца двумя жирными линиями. Нет, конечно, если бы случилось чудо и приехал сам старик Герман Бургаве, он бы тут как сыр в масле катался, осыпанный почестями и деньгами. А вот его молодым и дерзким ученикам, если они решатся променять сытый Лейден на строящийся Петербург, придется делом доказывать, что они имеют право на эти деньги. Работы для них здесь непочатый край.

Я отложил список ученых и потер уставшие глаза. Теперь оставалось только ждать. Ждать ответного письма от знаменитого лейденского лекаря Германа Бургаве.

Чтобы подстегнуть неповоротливого старца, я пошел на беспрецедентный шаг: в письме черным по белому было обещано выплачивать по сто пятьдесят полновесных серебряных рублей за каждого присланного толкового ученика. Сумма по нынешним меркам колоссальная.

Это даже для светила европейской медицины деньги далеко не мелочные. И если самому Бургаве, стоящему одной ногой в могиле, мое серебро уже ни к чему, то его многочисленной родне оно точно пригодится. Я почти наяву видел, как жадные племянники и зятья мотивируют деда, чтобы тот наконец поднял свое седалище с профессорского стула и отобрал для русского царя десяток-другой неплохих последователей.

Медики мне нужны как воздух. Безусловно и срочно необходимо начинать кампанию по вакцинации.

Моему лейб-медику Лаврентию Блюментросту уже дано жестокое, не терпящее возражений задание: брать гной от больных коровьей оспой телок и втирать его — или как там это правильно называется на латыни? — в специально сделанные надрезы на руках испытуемых. Уже проводятся эксперименты. И я жду со дня на день результаты.

С точки зрения морали моего родного, двадцать первого века — это, возможно, бесчеловечно. Подвергать живых людей медицинским экспериментам. Но когда я смотрю на списки этих «испытуемых» — матерых разбойников, лихоимцев и душегубцев, приговоренных к колесованию или петле, — мне их ничуть не жалко. Более того, я даю им невероятный шанс. Да, кто-то из них сгниет от горячки, не перенеся прививки. Но выжившие получат иммунитет и вместо плахи отправятся обживать морозную Сибирь. Справедливая сделка.

Но даже если Блюментросту удастся в скором времени собрать нужную статистику и научно подтвердить истинность этого метода, для запуска крупномасштабной кампании по всей империи потребуются не только огромные деньги. Прежде всего нужны люди. Те, кто будет грамотно делать эти надрезы, а не заносить в рану гниль грязными руками.

Медицинский вопрос стоит в России настолько остро, что это напоминает катастрофу. В стране катастрофически мало врачей! Возникает проблема лечения не то что крестьян, лавочников или ремесленников — у нас дворянство и богатейшие купцы мрут от пустяковых хворей, как мухи.

Зато всяких бабок-повитух, шептунов, знахарей и травников — пруд пруди. Мой предшественник, настоящий Петр, гонял этих шарлатанов из Петербурга батогами, и тут я с ним абсолютно солидарен. Но чтобы выжечь суеверия, нужно предложить альтернативу. Нужна системная медицина. Больницы, госпитали, академии.

— Да уж… — мрачно произнес я вслух, обрывая ход своих мыслей. Звук собственного голоса гулко отразился от высоких сводов кабинета.

Замахнулся я широко, вот только… Я с силой захлопнул пухлую бухгалтерскую книгу, лежащую на краю стола.

Только-только завершив предварительные итоги жесткой ревизии и аудиторской проверки, я воочию убедился: в стране тупо нет денег. Все прогнило. Везде воруют так, что треск стоит. Сперва нужно работать как проклятому, чтобы просто свести бюджет. На дворе весна. Снег сходит, дороги вскрываются, и казне нужно делать прорву выплат. Военным, подрядчикам, корабелам. А денег — кот наплакал.

Особенно после хаоса, вызванного моим недавним «предсмертным» состоянием, когда гвардия, почуяв безвластие, выбила себе чуть ли не три годовых жалованья вперед. Эти упыри в преображенских мундирах выгребли из столицы всё серебро.

Конечно, у меня есть резерв. Заначка. Те самые восемь миллионов рублей — сумма, равная годовому бюджету всей империи! — которые сейчас лежат под усиленной охраной в каменных казематах Шлиссельбургской крепости. Это конфискат. Деньги казненных и сосланных казнокрадов. Тот самый неприкосновенный запас, который трогать было бы нельзя, и благодаря которому я планировал начинать новые масштабные стройки, пусть даже самого авантюрного толка.

Но я уже влез туда. Скрипя зубами, взял оттуда миллион просто для того, чтобы заткнуть дыры в снабжении армии и начать ее нормально обучать. Потребовал ввести регулярные стрельбы. Да, порох и свинец стоят дорого. Стрельбы раз в полгода обходятся казне в копеечку. Но отправлять в бой крестьянина, который мушкет держать не умеет — это колоссальные, невосполнимые убытки для государства в виде гор мертвых рекрутов. Люди стоят дороже свинца.

Я подошел к окну и прижался лбом к прохладному стеклу, глядя на свинцовые воды Невы.

Интересно, как там дела у Кардигана?

С тех пор как я отправил этого прохвоста в Англию с деликатным поручением и солидным кошельком на оперативные расходы, оттуда не приходило никаких серьезных сведений. Ни строчки.

Впрочем, не приходило и тревожных новостей о дипломатических скандалах, которые неминуемо всплыли бы, если бы этот человек начал действовать неосторожно. Остается два варианта: либо Кардиган затаился и плетет свою паутину в лондонском Сити тихо и грамотно, либо… либо этот сукин сын просто сбежал с моими деньгами.

Я криво усмехнулся. Если сбежал — найду и лично вырву ноздри. Но что-то мне подсказывало: этот агент еще сыграет свою партию на британской доске. Нужно только ждать.

Стук у дверь прервал мои размышления. Пришли писари. Вновь диктовка, снова законы и Уставы...

Скоро я диктовал своей команде писарей Устав университета. Может быть несколько и забегал вперед, но лучше, чтобы он был, дабы ориентироваться в будущем, чем не понимать, как именно должен выглядеть первый русский университет.

— Учредить такие факультеты...

— Государь! – крик раздался у дверей, перебивая меня и сбивая с мысли.

Я только посмотрел на Корнея, который добрался, сделал знак дюжему Степану, становящемуся заместителем моей охраны. Богатырь быстро подошел к двери.

— Что там? – спросил он.

Еще один охранник дежурил за пределами кабинета, вместе с гвардейской охраной.

— Лейб-медик Блюментрост просятся! – сообщил телохранитель.

— Давай его сюда, – сказал я, посмотрев, куда же пинками загнать этого докторишку, чтобы не имел привычки соваться ко мне во время работы.

Блюментрост влетел в кабинет, спотыкаясь о полы собственного камзола. Его напудренный парик съехал набок, обнажив лысину, серое сукно было заляпано чернилами, но лицо... Лицо светилось фанатичным, пугающим восторгом.

Я подобрался. В кабинете тут же стало не протолкнуться от охраны из телохранителей и гвардейцев, во главе с майором Суворовым.

— Ваше Величество! — медик задохнулся, подбегая к моему столу, и с размаху шлепнул на полированное дерево стопку исписанных листов. — Mein Gott, это триумф! Триумф!

Я отложил перо.

— Успокойтесь, Лаврентий Лаврентьевич. Что случилось?

— Девятнадцать из двадцати! — Блюментрост оперся дрожащими руками о край стола, глядя на меня безумными, блестящими глазами. — Девятнадцать каторжников, которым мы привили коровью оспу! Три дня назад я приказал запереть их в чумном бараке, вместе с теми, кто уже гниет от черной оспы. Они спали на их соломе, дышали их смрадом... И ничего! Ни единого струпа! Метод работает, государь! Мы победили смерть!

На секунду в кабинете повисла звенящая тишина. Я медленно откинулся на спинку кресла. Получилось. То, ради чего мы шли на дикий риск, тайно закупая зараженных коров и ставя опыты на смертниках. Оружие против главного бича этого времени теперь в моих руках. Осталось наладить...

— Кто об этом знает? – спросил я строго, отгоняя все радужные эмоции.

Медик замялся.

— Кто, сука, еще знает? Я же говорил о тайне. А ты, уда гангренная, орешь тут на весь Петербург...

— Так знают, видать...

Я попробовал успокоится. До того момента, как не пройдет заседание Синода, никто не должен был знать о вакцинации. Еще не вышла газета с объяснениями, еще Синод не сказал свое слово, что это никакая не печать дьявола, а богоугодное дело.

— Суворов! – обратился я к командиру роты почетного караула. – Пошли своих людей с Блюментростом по тем местам, где он орал о всем этом и проверь, как оно...

— Государь... – как овца проблеял медик.

— Ну? – навис я над ним.

— Двое оспинных сбежали, когда их везли от зараженных оспой...

— Сука! – сказал я.

Тяжелый набалдашник ударил в ребра доктора. Того скрутило, он сжался в позу эмбриона и был готов принимать свою смерть.

— Прочь! – прокричал я.

Все попятились к дверям. Но они не знали, что это я так прогонял свой Гнев. И получилось.

— Усилить патрули, поднять гвардию по тревоге, – начал раздавать приказы я.

Это же раскрытый ящик Пандоры. И если кто-то подымет это знамя...

Глава 5

Петербург

16 марта 1725 года

Неужели кто-то действительно решил попробовать меня на зуб?

Я сидел во главе тяжелого дубового стола в наспех развернутом оперативном штабе, барабаня пальцами по столешнице. В воздухе висела густая, осязаемая тишина, прерываемая лишь треском свечей. Не то чтобы я расслабился или уверовал в собственную неуязвимость, но столь серьезной угрозы — ни для себя лично, ни для выстроенной мной империи изнутри — я не предвидел.

Небожителем себя возомнил? Казалось, всё под контролем. Главные заговорщики давно обезврежены, Долгоруков, Меншиков: одни расплатились звонким рублем и теперь тише воды ниже травы сидят по своим медвежьим углам, другие гниют в казематах, а кто-то и вовсе распрощался с головой на эшафоте, как Ушаков. И все? Каждое действие рождает противодействие. Я готовил атаку на церковников? Я получаю.

В моем будущем перевороты, лукаво названные историками «бархатными» или «цветными», развивались по одному лекалу. На улицы выплескивались толпы — возбужденные, ослепленные праведным гневом и кричащие о том, как всё плохо.

Никто из них не задумывался, что на следующий день после их «победы» станет в стократ хуже. Не так чтобы это было ново. За небольшим отличием. Там, в будущем, этим людским морем управляли через нейросети и мессенджеры. А здесь? Какая «информационная технология» сработала в XVIII веке? Церковный амвон и рыночные слухи?

Я обвел тяжелым взглядом застывших вдоль стола чиновников. В голове до сих пор не укладывалось, как мы пропустили момент, когда искра упала в порох.

— Толпа хлынула на улицы сразу после проповеди? — мой голос прозвучал сухо, разрезая тишину штаба.

Из тени выступил Антон Девиер, глава Тайной канцелярии. Лицо его было бледным, но собранным, черные глаза блестели опасным блеском.

— Никак нет, Ваше Величество. Возмущение началось позже, уже пополудни. Яд должен был растечься по умам, – сказал он.

— Что сделано на эту минуту? Рубите суть, – потребовал я.

— Задержан Федор Лопухин. Сейчас он под надежной охраной. Он сам связался с Голицыны и со Мной через Евдокию. А вот беглый каторжник, Степан Лопухин, оказал сопротивление при задержании… — Девиер выдержал секундную паузу. — Убит при попытке к бегству.

Я медленно кивнул, переваривая информацию. Лопухины. Опять эта неугомонная порода. Оживились из-за того, что я встречался с Евдокией? Может быть. Если нет центра протестного, то он может появиться и такой вот... никакой. Какие из разгромленных еще к 1718 году Лопухины?

— Подготовьте указ, — я чеканил каждое слово, чтобы писарь успевал заносить их на бумагу. — Отныне вся фамилия Лопухиных лишается дворянского достоинства. Навечно. Запретить им селиться в городах. Все поместья в европейской части России конфисковать в казну. Титул их, если и будет мною признан, то лишь за десять тысяч верст от Петербурга.

Можно было, конечно, поступить в духе времени: выволочь всю их семейку на площадь, прилюдно выпороть кнутом, а зачинщиков предать лютой, показательной смерти. Черни бы понравилось. Толпа обожает вид чужой крови и вывернутых внутренностей, она почти никогда не сочувствует тем, кто бьется в агонии на эшафоте. Но кровь порождает мучеников.

А так… Почему бы бывшим сиятельным Лопухиным не начать жизнь с чистого листа где-нибудь в глухих лесах русской Америки? Для высшего сословия лишение чести и статуса — удар страшнее плахи. Пусть они, будь они хоть четырежды Рюриковичи, на собственной шкуре поймут: моя власть простирается глубоко за пределы их жизней. Я могу стереть само их имя из истории. И это ледяное осознание остудит многие горячие головы.

Я резко повернулся к Миниху.

— Генерал-губернатор! Что предпринято вами для удержания столицы?

Христофор Антонович с привычной педантичностью начал чинно подниматься со стула, расправляя мундир. Я раздраженно махнул рукой, осаживая его обратно.

— Сидеть! К черту политесы, Миних. Пока мы будем расшаркиваться, город вспыхнет. Докладывайте!

Миних сухо сглотнул, мгновенно перестраиваясь на боевой лад.

— Город разрезан на части, Ваше Величество. По рекам и каналам пущены вооруженные боты. Приказ жесткий: топить и разгонять любые лодки с подозрительными скоплениями людей. Перебраться с одного берега на другой сейчас без проверки невозможно. Все мосты перекрыты рогатками и взяты под плотную охрану гренадерских караулов.

— Армия? — я подался вперед, впившись взглядом в генерала. — Рассудок в полках еще не помутился? Это главное.

— Солдаты в недоумении, ропщут, но строй держат, — отрапортовал Миних. — К казармам пытались прорваться попы в черном, размахивали крестами, смущали умы. Наши офицеры оттеснили их сомкнутыми рядами, взяли на штыки. Пока без выстрелов.

Значит, точка невозврата еще не пройдена. Военная машина верна мне. Но ситуация стремительно накалялась. Прямо сейчас там, у Марсова поля, толпа сжималась в пружину. И в самом центре этой клокочущей человеческой массы, непрерывно сменяя друг друга, надрывая глотки до хрипа, орали два главных зачинщика. Они распаляли пока еще сырой, стихийный бунт, пытаясь превратить его в сметающее всё на своем пути всепожирающее пламя.

Город превратился в переполненный, бурлящий котел. В последние дни по трактам в Петербург стянулись тысячи людей. Черные от весенней грязи крестьяне, мастеровой люд, мелкопоместные дворяне в заношенных камзолах, суровые городские казаки.

Изначально вся эта разношерстная масса стекалась в столицу с одной целью — проводить меня, своего сурового государя, в последний путь. Но вместо похоронного звона их оглушила весть о чуде. Оказалось, я жив. И скорбь мгновенно переплавилась во всеобщее истерическое счастье.

Но сейчас, я был уверен, в головах этой гигантской толпы, запертой на узких столичных улицах, насмерть бились две абсолютно противоположные идеи. И от того, какая из них победит, зависело не только мое будущее, но и судьба всей Империи.

Первый нарратив, запущенный моими людьми, работал безотказно: царь не просто воскрес, он прошел по кромке смерти, узрел саму Пресвятую Богородицу, и она, коснувшись его чела, вернула его в мир живых — спасать Россию. Этот слух вихрем пронесся по площадям, кабакам и грязным подворотням Петербурга, а оттуда, словно степной пожар, пошел гулять по необъятным просторам страны. Ну и газета вышла с тремя статьями по этому поводу.

Эта красивая, мистическая легенда должна была стать несокрушимым фундаментом, абсолютной идеологической базой моей обновленной Империи. И стала бы, если бы не натолкнулась на глухую, яростную стену церковного сопротивления.

Приходилось признать горькую правду: я совершил ошибку. Непростительное для человека из будущего упущение. Я слишком рано, слишком прямолинейно начал свой наезд на церковь.

И я, и тот, настоящий Петр Алексеевич, чье тело я теперь занимал, жили в иллюзии. Петр, запертый в своем мирке чертежей, верфей и ассамблей, искренне верил, что церковь сломлена. Что патриаршество уничтожено, Синод покорен, а священники превратились в послушных государственных чиновников в рясах.

Но это был самообман. За десятилетия жесточайшей ломки старых порядков Петру так и не удалось выжечь из народа темное, ретроградное, дремучее религиозное сознание. Оно пряталось, мимикрировало. Даже те вельможи, что покорно натянули европейское платье, сбрили бороды и теперь изящно вышагивали в менуэтах, по ночам, втайне крестились двуперстием и плевали через левое плечо, спасаясь от сглаза.

— Ситуация такова, господа, — мой голос заставил генералов вытянуться в струнку, — что прямо сейчас мы можем вывести на Марсово поле гвардию и картечью в упор задавить это недовольство. Мы можем перемолоть в кровавую кашу всех, кто сейчас развесив уши слушает этого полоумного попа Иону и епископа Ростовского. Они же более всего смущают умы.

Я сделал паузу, прислушиваясь к себе. Коробит ли меня от мысли о тысячах трупов? Нет. Если это спасет государство — я отдам приказ не дрогнув.

— Но победа, добытая только штыком и свинцом, в этот раз будет поражением, — жестко закончил я.

Я видел непонимание в глазах военных. Они привыкли рубить сплеча. Но если сейчас против меня вытащили самое опасное, самое первобытное оружие — религиозный фанатизм, — то клин придется вышибать клином. Картечь убьет тела, но сделает из мятежников святых мучеников.

— Генерал-лейтенант Матюшкин! — я резко повернулся к командующему моей ротой почетного караула и уже почти что назначенный командующим гвардией. — Доставили ли тех людей, которых мы на днях привили от оспы?

— Так точно, Ваше Императорское Величество! — Матюшкин гаркнул четко и по-военному звонко, щелкнув каблуками.

Я смотрел на генерала и видел, как в нем кипит яростное нетерпение. Этот цепной пес Империи фанатично жаждал получить приказ, выхватить палаш и лично вести эскадроны на подавление бунта, чтобы порубить крамолу в капусту.