Завет Петра 4. Крымский гамбит

Они молчали. Сбить царя с ног? Повалить в грязь? В их веке за такое сажали на кол.

— Я спрашиваю, ясно?! — мой рык заставил задрожать стекла.

— Так точно, Ваше Величество! — гаркнули шестеро луженых глоток.

— Вот нож. Смотрите, как его можно выбить, — я кивнул на короткую деревяшку в руках Корнея, которой он мне притворно угрожал, изображая уличного татя.

Едва он сделал осторожный выпад, я резко сместился с линии атаки, жестко перехватил его запястье, подбил плечом руку «нападающего» снизу вверх и с силой вывернул ее на излом. Корней глухо охнул и послушно осел на татами, выронив деревяшку.

Не сказать, чтобы рукопашный бой был прямо моей стихией. В прошлой жизни я увлекался им, свято полагая, что эти навыки сильно пригодятся мне на современной войне. И жестоко ошибался. Там — ни разу не пригодилось.

А вот здесь, в реалиях восемнадцатого века, где исход сражения часто решается лицом к лицу, рукопашный бой уступает по важности разве что умению виртуозно колоть штыком. Плотный контакт с противником здесь неизбежен, и пара нестандартных приемов может спасти жизнь.

— Всё, закончили, — тяжело дыша, скомандовал я ровно через полчаса после начала разминки. С меня градом лил пот. — Теперь самостоятельно отрабатываете связки ударов руками и ногами по мешкам. После чего всем умыться и составить порядок дежурств при мне.

Для меня на сегодня нагрузок было более чем достаточно. А вот этим парням, моим будущим универсальным бойцам, предстояло попотеть дольше.

Получив от меня утром базу по военно-прикладному бою, днем они переходили к куда более интенсивным тренировкам. Они не только до одурения закрепляли показанные мной связки, но и брали уроки у выписанного мной испанца — лучшего частного инструктора по фехтованию на шпагах во всем Петербурге. В свою личную безопасность следовало вкладываться основательно, не жалея ни сил, ни казны.

К тому же, глядя на этих крепких, злых до драки парней, я понимал: это не просто телохранители. Это зародыш, основа для той самой диверсионной деятельности, которую я планировал развернуть в масштабах всей армии.

Сейчас в Европе для действий ДРГ — поле непаханое! Ни один враг не ожидает скрытных ударов в тылу, ни одна армия мира еще не имеет специальных подразделений подобного толка. И этим колоссальным преимуществом нужно пользоваться на полную катушку.

И я уже знал, что сказки про казаков сказками в своей основе и являются. Среди них могут быть, конечно, неплохие индивидуальные бойцы, но чаще сего они уступят подготовленному гвардейцу. Пластуны же, так называемые, мной пока не выявлены. Это не значит, что нет. Как раз диверсанты из казаков могут выйти куда как лучше, но уверяли меня, что таковых не имеется. Среди донцов? А среди запорожцев?

Сегодня выдался на редкость насыщенный день. В целом, после отъезда Марии Кантемир я изо всех сил старался перезагрузить голову и не думать о ней. Получалось это, откровенно говоря, со скрипом. Поэтому я намеренно перегружал себя работой — важной, неотложной, изматывающей до предела, чтобы к вечеру сил не оставалось даже на мысли о плотских утехах.

Но новое, могучее петровское естество брало свое. Оно ультимативно, до дрожи в руках требовало женской ласки. И пугало то, что тело жаждало уже не обязательно объятий любимой женщины — ему была нужна разрядка как таковая. Да уж, с такой буйной физиологией мне придется весьма непросто.

Так что я беспокоюсь, как там Мария в Варшаве у Августа, а сам думаю уже потешить свою плоть, чтобы думалось спокойнее о делах государственных, а не о прочем. Но держусь. Пока...

***

— Как ты, дочка? — тепло спросил я у Натальи Петровны.

Ответ, по сути, и не требовался. На девичье лицо вернулся здоровый цвет, впалые щечки заметно округлились, а отменный аппетит после такой тяжелейшей болезни, как корь, был лучшим признаком того, что молодой организм уверенно поборол заразу.

— Вашими молитвами да заботами, батюшка, — скромно улыбнулась моя умница.

Она сидела рядом со мной за общим столом. Ее заразность давно сошла на нет: насколько я помнил из медицины своего времени, подхватить корь от больного после появления сыпи можно лишь в течение очень короткого срока. А с того страшного дня прошло уже больше трех недель. Так что можно вводить в семейные приемы пищи.

Сегодня Наталья впервые разделяла с нами семейный ужин. На душе у меня пели ангелы, а радость была такой всепоглощающей, что приходилось прикладывать немало усилий, чтобы сдержаться и не сидеть с глупой, счастливой улыбкой на лице.

День вообще выдался крайне удачным. Получилось запустить в производство работающий, с исправленный от “детских болезней” прядильный станок! Начали думать о ткацком. Теперь прямо там, в токарной мастерской, мастера соберут еще двадцать таких же аппаратов. Поставим в Петербурге небольшую фабрику, посмотрим на ее ликвидность и эффективность труда. И, сдается мне, результаты меня весьма приятно удивят.

А за другим концом стола сияла Лиза. У них с Морицем Саксонским случилась такая бурная симпатия, что я даже несколько опешил. Моя златовласая бестия, дочь, показала всё, на что способна, и, видимо, настолько очаровала своего будущего супруга, что тот теперь ходит за ней как привязанный, глаз не отводя.

Мне, как отцу, было даже несколько неловко задумываться, “что” именно она ему там показала. Агенты Тайной канцелярии сбились с ног, но так и не смогли дать мне точный ответ: в девках еще ходит моя дочка, или бурная кровь взяла свое и она уже не вытерпела, нашла возможность согрешить, да еще и в великий пост, с женихом. Сама Лиза на мои хмурые намеки лишь звонко рассмеялась.

— А что, батюшка, — лукаво сверкнула она глазами, — соглядатаи твои хваленые не углядели?

И оставалось лишь мысленно признать: да, не углядели.

Сегодня она ужинала вместе со своим женихом. Зато Карла Фридриха Голштинского — жениха старшей, Анны — за этим столом не было. Пришлось отправить его в родное герцогство. И не одного, а в сопровождении сразу трех русских драгунских полков.

Эти штыки и сабли должны были при необходимости быстро охладить буйные головы тамошних дворян, недовольных подписанием такого кабального для Голштинии союзного договора. Думаю, что там и прусские, может даже и датские, агенты влияния могут воду мутить.

Этот будущий зять должен вернуться через месяц, как раз утряся все дела с вассалами. Как раз закончится Великий пост, отзвенят колокола, и недели через две после Пасхи мы сыграем свадьбы. Сперва выдадим замуж старшую, а затем — младшую.

Что же до неугомонного Морица Саксонского, то я хотел бы к моменту венчания получить четкое понимание: способен ли этот прославленный рубака сделать из вверенного ему полка образцовую боевую силу. Если справится — доверю дивизию и позволю масштабировать его методы обучения на армию.

Удивительно, в какой теплой, почти домашней атмосфере проходил этот ужин.

— А знаете, дедушка, оказалось, что арифметика — не такая уж и скучная наука! — похвастался мне наследник престола, юный великий князь Петр Алексеевич. — Я всё выучил и теперь совсем готов ехать на охоту!

Он еще иногда замыкался в себе, мог посмотреть на меня волчонком. Но детская психика гибкая, отходчивая, так что чаще стал улыбаться Петр Алексеевич. И это хорошо

— Вот пройдет Великий пост, отгуляем свадьбы, и после обязательно съездим в леса, — с улыбкой пообещал я. — И я лично составлю тебе компанию.

Парнишка, конечно, разочаровался. Характер у него был такой: если уж что в голову взбрело — вынь да положь прямо сейчас. Но тут деваться некуда. Императорская семья должна и причащаться, и поститься. Тем более что на носу расширенное заседание Святейшего Синода, и мне к нему нужно подойти так, чтобы ни у кого не возникло даже тени сомнения в том, что русский царь — истинно православный.

Меньше будет поводов обвинить меня в каких-то непотребствах или того хуже — в ереси. Церковники — они хоть и жестко прижаты к ногтю моим предшественником в теле императора, но, как я уже понял, за словом в карман не полезут. Что думают, то в лицо и выскажут.

Между тем дискуссия о судьбе старообрядцев уже вовсю проникла в русское общество. Можно сказать, тут сработало привычное придворное лизоблюдство или же искренняя вера вельмож в то, что что бы я ни делал — всё идет на благо Отечеству.

В высшем свете открыто заговорили о том, что раскольников нужно обязательно включать и в военную машину России, и в ее экономику. Что негоже разбрасываться людьми, когда многие податные и потенциально крепостные крестьяне сжигают себя в скитах, сбегают за пределы державы или прячутся в таких дремучих лесах, откуда государственная машина достать их не может.

И в моей ближайшей команде не осталось никого, кто бы сейчас реально выступал за продолжение гонений на старую веру. Может, еще и потому, что вокруг меня полно немцев, а им вообще глубоко безразлично, какими перстами крестятся русские мужики. Их волнует лишь прагматичный расчет: чтобы рекрутов можно было брать чаще и больше, да выбирать парней покрепче и пооткормленнее, если получится привлечь к этому делу еще и раскольников.

Хотя на рекрутчину я бы так радикально не смотрел. Насильно забритый в солдаты упертый старообрядец будет создавать в армии только проблемы.

— Дедушка! — не унимался Петр Алексеевич. — А ты знал, что в Диком поле, у Азовского моря, можно выращивать много хлеба? Так много, что накормить им всю Россию можно! — с восторгом спрашивал он.

Я лишь довольно усмехался. Антиох Кантемир оказался действительно невероятной находкой. Я даже не предполагал, насколько важным винтиком он станет в системе образования и воспитания будущего русского императора.

Молодой, озорной Кантемир не был тем сухим, скучным наставником, который заставлял бы Петра Алексеевича тупо зазубривать материал. Он объяснял всё наглядно, специально заказывал у художников красочные рисунки и карты.

И при этом они много гуляли: уроки часто проходили прямо во время конной прогулки. Так, пока будущему государю было интересно, он жадно впитывал информацию. Причем не под запись, а просто слушая увлекательную историю. Скучные материи легко усваивались, и тут же разговор мог плавно перетечь на совершенно другую тему — даже слегка запретную, вроде бесед про женщин и любовь.

Но не обходилось, конечно, и без зубрежки. Как, например, с таблицей умножения, которую юный государь всё-таки осилил.

А вот у Посошкова стать столь же интересным наставником не вышло. Экономика и сложные хозяйственные расчеты оказались для Петра Алексеевича таким дремучим лесом, что мне еще предстоит крепко поломать голову над тем, как же всё-таки сделать из этого неусидчивого мальчишки адепта экономического развития страны.

Да, общее настроение за столом, конечно, меня радовало. Но то, что лежало у меня на тарелке — не особо. Гречка, тушеная капуста, горох — это всё неплохо, но как же тоскливо, когда ко всему этому великолепию нельзя добавить тройку сочных куриных котлет, отварную грудку или хотя бы пару вареных яиц! На самом деле, свою порцию животного белка я всё-таки получу: когда вернусь к себе в кабинет, мне тайком принесут вареные яйца. Но как же мне претило есть украдкой, словно какой-то воришка!

— Да, на свадьбу твою, Аннушка, прибудет еще и польский король, — как бы невзначай сказал я, но усмешка моя была адресована Морицу.

Да и Анна прекрасно поняла, что не к ней на венчание потащится польский монарх, а прежде всего ко мне на поклон. Ну и, возможно, захочет повидаться со своим незаконнорожденным сыном.

Мориц как хотел закинуть в рот огурец, так во рту с ним и остался, вызывая задумчивость у Елизаветы таким вот видом ее жениха.

Я не просто пригласил Августа посетить Россию. Я отписался ему настолько жестко, что, по сути, поставил ультиматум: если не приедет, то пусть возвращает России все те деньги, которые мой предшественник вливал в него, практически не считая.

Документы эти в моем кабинете, к удивлению, имелись в полном объеме. Сотни тысяч рублей уходили на откровенный шантаж со стороны польского короля! Мол, буду вынужден выйти из Северного союза и, может быть, даже встать на сторону Швеции в войне, если у меня, конечно, не окажется достаточного количества денег. То сто пятьдесят тысяч стрясет, то двести. И при этом Россия остро нуждалась в этих деньгах.

Петр Алексеевич, как я видел из дубликатов писем, изрядно нервничал, призывал союзника с умом тратить русские субсидии. Но где же это видано, чтобы такую халяву тратили на дела, нужные прежде всего России?

Поэтому в письме я не стал тонко намекать, а прямо заявил, что пора бы начать возвращать долги, которые Речь Посполитая имеет перед Российской Империей. И добавил, что расплатиться можно и чем-то другим.

Например, тем, чтобы Курляндия официально вошла в состав России. Не мытьем, так катаньем, но это будет сделано! И это единственное условие, за которое я готов простить своему венценосному «коллеге» то, что он спускал русские деньги на своих бесчисленных любовниц, ставя на амурном фронте такие рекорды, до которых даже моему любвеобильному предшественнику было ой как далеко.

Европейским политикам уже и так невооруженным взглядом должно быть заметно, что именно я выстраиваю. Голштиния де-факто стала вассальным государством по отношению к России. Курляндия пока еще не совсем наша, но влияние Петербурга в ней уж точно не меньше польского. Если к этому всему прибрать в обозримом будущем еще и Восточную Пруссию, то вплоть до датских проливов всё южное побережье Балтики окажется под нашим исключительным контролем.

И даже больше того: ведь та же Голштиния имеет выход к морю с другой стороны, за датскими проливами! При желании можно будет выстроить логистику в обход узкого балтийского горлышка, перегружая товары посуху. Путь из того же Лондона в Петербург, конечно, увеличится дней на пять, но зато эта транспортная артерия станет абсолютно независимой от чужого флота. И это вполне реальная перспектива.

И я видел, что все это возможно. Но... нам бы решить проблему на юго-западе. Татары собирают новый набег. Доколе?

***

Глава 3

Лондон

13 марта 1725 года

Тяжелые капли холодного лондонского дождя барабанили по мутным стеклам закрытого джентльменского клуба, размывая газовые огни уличных фонарей в грязные желтые пятна. Внутри, в полумраке приватного кабинета, густо пахло дорогим табаком, сыростью шерстяного сукна и застарелым портвейном.

Генри Сент-Джон, первый виконт Болингброк — яростный, непримиримый оппозиционер, ненавидящий всех тех, кто сейчас находился при власти в Англии, — глубоко сидел в кожаном кресле. Обозленный на страну, предавшую его идеалы, и на людей, которые эту страну сейчас представляли, он брезгливым, почти змеиным взглядом буравил человека, сидящего напротив. Человека, который за последние две недели буквально взбудоражил весь Лондон, да и не только столицу Британии.

Точно таким же цепким, холодным и оценивающим взглядом Кардигана изучал и второй джентльмен, тайно прибывший на эту встречу. Это был сэр Мэтью Деккер, влиятельный финансист и глава могущественной Британской Ост-Индской компании. У него были свои резоны и цели.

Болингброк хотел заручиться поддержкой Деккера, но здесь и сейчас они лишь ситуативные союзники, никак не друзья. Но джентльмены не показывали этого. Ссор между собой не желали, потому и концентрировали все свое внимание только лишь на Кардигане.

Ост-Индская компания – это почти что государство внутри Британии. Мощная организация, которая способна быть самостоятельным игроком в международной политике.

Хотя, если уж положить руку на сердце, дела у его хваленой компании шли сейчас не так чтобы замечательно. Проклятые голландцы в последнее время донельзя усилили конкуренцию на море, прекрасно понимая, что англичане нагло забирают у них и хлеб, и то самое масло, которое можно на этот хлеб густо намазать.

В воздухе над Ла-Маншем явственно пахло порохом. Грядет очередная торговая война с Голландией. Да она уже давно должна была бы полыхнуть пушечными залпами! Но этого не происходило по одной унизительной причине — кресло премьер-министра Великобритании сейчас занимал Роберт Уолпол.

Человек, который маниакально, до нервной дрожи избегал любых открытых конфликтов и конфронтаций, с кем бы то ни было. Уолпол наивно считал, что нужно прежде всего договариваться и торговать, а войн — избегать любой ценой. Мол, мир велик, всем в нем мест хватит. Деккер знал, что это заблуждение.

В прагматичных умах присутствующих здесь джентльменов никак не укладывалось: как первый министр не понимает, что без грохота корабельных орудий не может быть никакой прибыльной торговли? Или она становится столь ущербной, что львиную долю доходов приходится добровольно отдавать заклятым конкурентам на континенте.

Оба этих влиятельных человека сейчас встречались с никому не известным Кардиганом по своим собственным каналам. У каждого из них была своя, глубоко личная и корыстная мотивация.

Впрочем, у самого Кардигана эта мотивация тоже имелась. И весьма существенная.

Запущенная им финансовая пирамида работала как идеально смазанный часовой механизм. Ценные бумаги так называемой «Русской компании» разлетались на лондонских биржах как горячие пирожки в базарный день. Едва были назначены и выплачены первые, показательно щедрые дивиденды тем, кто рискнул вложить деньги всего две недели назад, как началось настоящее безумие. Небывалый ажиотаж охватил английских капиталистов средней руки. Владельцы мануфактур, зажиточные торговцы, стряпчие — все несли свои фунты Кардигану.

Высшая аристократия пока высокомерно выжидала, присматриваясь из своих особняков. А вот низшие слои — портовые грузчики, чернорабочие, у которых за душой была хотя бы одна лишняя серебрушка, — как ни странно, не спешили вкладывать последние крохи в сомнительное дело. Наученные горьким опытом нищеты, они оказались куда более прозорливыми и финансово грамотными, чем ослепленные жаждой быстрой наживы держатели лавок.

Вместе с тем, Кардиган нутром чуял: вот-вот должна начаться просто истерическая мания на акции «Русской компании». Правильные финансовые вливания в прессу сделали свое дело. Несколько завуалированных, но твердо утверждающих экономическую состоятельность России статей в ведущих английских газетах упали на благодатную почву.

Стараниями проплаченных журналистов Россия в этих изданиях представала как загадочная, неимоверно могущественная страна, буквально стоящая на бескрайних залежах золота, серебра и металлов. Главный аргумент, ставший краеугольным камнем во всех публикациях, бил наповал: если эти русские смогли в пух и прах разбить непобедимую армию шведского короля, значит, их мощь и ресурсы безграничны!

Это был настоящий информационный прорыв. Густой негатив, который еще недавно намертво укоренился в британском общественном мнении по отношению к далекой Московии, начал таять на глазах. Скандальный разрыв дипломатических отношений четырехлетней давности, когда надменная Англия наотрез отказалась признавать за Россией статус Империи и страна в одночасье пропала с политической повестки Лондона, внезапно забылся. Теперь в кулуарах шептались только о баснословных, сказочных богатствах русского царя.

Долгое, тягучее молчание в кабинете прервалось. Сэр Мэтью Деккер с тихим стуком поставил свой хрустальный бокал на стол из красного дерева, наклонился вперед и сцепил унизанные перстнями пальцы в замок.

— Вы начали очень скользкое дело, сударь, — произнес глава Ост-Индской компании, впиваясь в Кардигана немигающим взглядом. В его голосе отчетливо лязгнул металл. — Всё это уж очень сильно, до дурноты, похоже на ту грандиозную аферу с Компанией Южных морей. Я подозреваю, что ваши восторженные вкладчики в достаточно скором времени горько пожалеют о том, что понесли свое серебро вам...

Деккер сделал многозначительную паузу, сузил глаза и тихо, но убийственно серьезно добавил:

— Вот только… кому — вам? Кто вы такой на самом деле, мистер Кардиган? И на кого вы работаете?

— Вам ли этого не знать, сэр? — с легкой усмешкой ответил аферист.

— Да, я навел справки. Мои подчиненные подсказали, что вы тайно представляли наши интересы в России, выискивая, какие выгоды можно извлечь из той варварской страны. И тут вы объявляетесь в Лондоне, сорите деньгами, призываете вкладываться в какую-то сомнительную компанию, да еще и в обход меня, вашего непосредственного нанимателя! — процедил сэр Мэтью Деккер.

Тут бы Кардигану и насторожиться, тем более что глава Ост-Индской компании постарался вложить в свои слова максимум значимости и неприкрытой угрозы. Вот только русский император в своем агенте не ошибся. Опьяненный теми невероятными возможностями, которые сейчас перед ним открывались, Кардиган перестал бояться. Он подошел к той роковой черте, когда начинают действовать по принципу: «Будь что будет! Если уж и суждено прожить последние дни, то я проживу их так ярко, как это только возможно».

— Сэр, но я всё так же предан вам, — примирительно, но без тени испуга сказал Кардиган.

— Оставьте это! — повышая голос, почти выкрикнул Деккер. — Мы преданы деньгам и ничему более! Но это как раз тот случай, когда мы можем договориться.

О том, о чем именно предстоит договариваться, прекрасно понимали все трое мужчин, собравшихся в приватном кабинете неприметного лондонского трактира. И Кардиган был более чем готов к этим договоренностям.

В Сити ему уже прозрачно намекнули (а в ближайшее время могли бы перейти и к радикальным мерам), что столь бурная активность в финансовой сфере без должной поддержки и других выгодополучателей крайне вредит здоровью, порой и фатально.

Кардиган и сам отчаянно искал влиятельных покровителей, способных обеспечить ему защиту. Поэтому в душе он даже ликовал от того, как удачно сложились обстоятельства. Лучшее прикрытие для любой масштабной аферы — те самые джентльмены, что сейчас сидели с ним за одним столом.

— Но смею вас заверить, сэр, что в России действительно нашли колоссальные залежи золота и серебра. Проблема в том, что у русских просто нет опытных рудознатцев, профессиональных горняков, которые могли бы всё это богатство извлечь из недр. Они оцепили районы в своей европейской части, но главная жила там, на Урале. Это такие дикие русские горы далеко на востоке, почти суровое, безжизненное пространство. И если добраться туда с правильными людьми, то можно взять очень много золота. Да, русский царь далеко не прост, с ним непременно придется делиться, но именно сейчас ему до зарезу нужны живые деньги, — вдохновенно выдавал полуправду Кардиган.

— Люди... часть от прибыли... – задумчиво говорил Деккер.

А у Кардигана почему-то именно в этот момент в памяти всплыла фраза, брошенная ему русским монархом на прощание: «Говорить правду всегда легко, даже если по своей сути она является абсолютной ложью». Такое византийство, когда говоришь вроде бы и правду, а на деле оказывается, что это ложь.

— Оставим эти досужие разговоры, — поморщился сэр Мэтью Деккер. — Золото Урала — это прекрасно, но мне нужны легальные, полновесные контракты с Россией. Этот идиотский разрыв дипломатических отношений катастрофически влияет на торговый баланс Англии и даже моей компании! И нынешний премьер-министр, сэр Роберт Уолпол... даже он своей вечно сомневающейся головой это понимает. Но убедить короля Георга в том, что достаточно лишь переступить через гордость и официально признать Россию империей, чтобы в Англию хлынули торговые потоки — дешевая пенька, корабельный лес и прочие необходимые нам товары, причем не ручейками контрабанды, а бурным потоком... Убедить в этом двор пока не получается.

Пенька... Если она русская, то была более долговечная. И Деккер скрежетал зубами, когда приходилось подписывать бумаги на закупку французской пеньки, которая тоже хороша, но канаты из нее быстрее портились в южных морях, чем из русской.

На своем стуле третий участник беседы, до сих пор хранивший молчание, чуть подался вперед, всем своим видом показывая, что намерен вступить в разговор. Кардиган и Деккер тут же замолчали, обратив к нему взгляды.

Ярый оппозиционер, но при этом всё еще сохраняющий колоссальное теневое влияние в высших политических кругах Англии, Генри Сент-Джон, первый виконт Болингброк, присутствовал на этой тайной встрече из собственных, глубоко личных побуждений. Он откровенно и целенаправленно хотел раскачивать политическую лодку в Британии.

У него накопилось множество желчной ненависти и огромное число вполне резонных, острых вопросов к нынешнему правительству сэра Роберта Уолпола. И русская интрига могла стать для него тем самым идеальным рычагом.

Вернувшись лишь полтора года назад из ссылки, виконт Болингброк развернул бурную деятельность. Король Георг посчитал, что эта политическая возня вполне уместна, опасаясь чрезмерного усиления влияния Роберта Уолпола — первого в истории премьер-министра Англии. Монарх резонно полагал, что лучше позволить аристократам грызться между собой в парламенте, чем допустить, чтобы вспыхнула еще одна революция и голова Георга не оказалась на плахе, как у одного из его незадачливых предшественников — Карла I.