Слуга Государев 5. За Веру, Царя и Отечество!

Так что речи не могло быть о том, чтобы усилить турецкие крепости, в том числе и Перекоп, новыми силами. У меня не было сведений, но не удивлюсь, что часть турецких причерноморских крепостей также была отправлена в поход.

Ресурсы Османской империи пока ещё огромны. Но всё же и они не бесконечны.

— Ну как, полковник, генерал… Может, ускоримся? — спросил Глебов, находящийся, как и другие полковники со мной на плоту.

Его «генерал» звучало с издёвкой. Несоответствие чинов, путаница. Потому‑то и нужно ускорить военную реформу. Ну какой же я полковник, если под моим началом больше десяти тысяч солдат и офицеров? Я генерал‑майор.

Удивительно, насколько тихо получалось передвигаться. Всплеск вёсел вряд ли можно было отличить от звука немного поднявшейся волны или гулящей рыбы. Люди молчали. Лошади, которые были в воде, все-таки иногда ржали, но редко. Они — животные умные, понимали, что если будут много ржать, то нахлебаются воды.

И подобные случаи я уже наблюдал. И среди коней, как и среди людей, не все умницы и разумницы. Некоторые казаки отпускали своих лошадей, которые захлебывались в волнах, тонули, но сами станичники продолжали движение. Тихо плакали, но шли дальше.

Мы проходили самый тяжёлый участок озера, где глубина была чуть менее двух метров. Мало кто мог сравниться даже со мной ростом, однако и для меня два метра — это с головой.

Я вышел вперед, облокотился на надстроенную конструкцию. Передние плоты имели в носовой части массивные щиты из досок. Мы пробовали: далеко не каждая пуля их пробивала, даже редкая, с усиленным зарядом пороха. Так что щиты могли нас защитить от обстрела с берега.

Но и мы же были не безоружны. На передовых плотах, а их было десять, располагались меткие стрелки со штуцерами и новыми пулями. Приказ у всех был один — начинать обстрел, если они будут обнаружены. И стрелять во всё, что движется, но желательно прицельно — по вражеским солдатам.

Медленно, очень медленно мы передвигались. Вдали слышались раскаты взрывов, доносились даже крики людей. Не разобрать, на каком языке и что кричали. Но бой шёл нешуточный. Нас ждали там, на Перекопе. Это очевидно. И пока непонятно, ждут ли нас здесь.

Оставалось ещё метров четыреста до берега. Стрелки могли уже работать — винтовочная пуля добьёт, может, даже на дурака и попадёт в цель. Но смысла стрелять и обнаруживать себя не было. Пока тихо. А были бы пушки на берегу — уже заговорили бы. Или нас пока не видно? Но дымка быстро рассеивалась. Ветер всё же был, и, казалось, он усиливается.

* * *

Туман стелился по рву, цеплялся за частокол, будто бы обвивая его. Дымка стелилась по земле, оплетала ноги тысячи фигур — русских воинов, застывших в ожидании сигнала.

Кто‑то лишь одними губами читал молитву. Были те, кто мысленно прощался со своими родными и близкими. Случались и улыбающиеся лица — бойцы прятали за наигранным весёлым безрассудством свои страхи. Находились и те стрельцы, молодые, которые затравленно оглядывались по сторонам и норовили сделать шаг назад. Но старшие товарищи упреждали такой трусливый манёвр, подпирали своими плечами молодых бойцов.

И всё же большинство солдат и офицеров были хмурыми и сосредоточенными. Им перед боем ещё раз зачитали воззвание к русскому православному защитнику:

— Тысячи баб православных были изнасилованы, тысячи деток на ножи брошены, спалены, заморены голодом. Осиное гнездо — вот что такое Крымское ханство… Но мы не такие, мы православные и к каждой живой душе с милостью. Помилуем их баб, их детей. Но кто оружие держит в руках, к тем пощады быть не должно, ибо он придет в следующий раз за нашими бабами, детьми… — такие слова звучали у многих воинов в ушах.

Достаточно было четыре‑пять раз прочитать солдатам воззвание, и они запоминали его наизусть, друг другу пересказывали.

— Это же надо… Какие зверства творили. А кабы мою милую, а дочку мою… — такие разговоры можно было часто услышать во время посиделок бойцов у чуть тлеющего, на жёсткой экономии, костра.

Головной воевода Григорий Григорьевич Ромодановский стоял на холме, вглядываясь в очертания оборонительной линии. Перед ним — глубокий ров, за ним — вал высотой в три человеческих роста, поверху — частокол. Редкий, явно же строители экономили дерево.

Но главное, что наблюдал воевода – это пушки. Их не было много, может, на сто пятьдесят шагов всего одна, но они стояли и смотрели стволами в сторону выстраивающихся русских воинов. И потери будут, когда эти орудия заговорят.

— Не ест то с наскока взять, — пробормотал рядом с воеводой подполковник фон Герцен, командир иноземного полка. — Рвы широк, вал крут.

— Возьмём, — ответил Ромодановский, сжимая кулаки и не отрывая взгляда от крепости. — Если не умом, так кровью.

Костяшки пальцев захрустели в кулаках воеводы.

За его спиной строились полки: московские стрельцы в длиннополых кафтанах, с бердышами на плечах; конные стрельцы с пиками; донские казаки, обряженные в то, что Бог послал, с кривыми саблями; солдаты иноземных полков, с мушкетами и пиками.

Но впереди всех стояли преображенцы. По большей части, молодые ребята, но крепкие, мотивированные. Ведь им такие вот подметные письма зачитывались не раз. Они точно знали, за что идут умирать. За веру, за царя, за Отечество.

Все ждали. Хуже всего ждать. Можно надумать себе не весть чего. И воевода это понимал, ну или чувствовал.

— Начинайте! – приказал Ромодановский.

Он посмотрел налево, куда-то туда, вроде бы как в степь. Там, за холмами, у озера Сиваш, должны были уже быть готовы к броску через озерную воду полки Стрельчина.

Как же сейчас хотел Григорий Григорьевич, чтобы его сын был вместо полковника. Но... он не желал признаваться себе, что переживает за Стрельчина словно бы он и есть его сын. Было что-то в этом парне, в постреле, что везде поспел, родное. Может быть Ромодановский в Егоре Стрельчиным себя молодого увидел?

— Бах! Бах! Бах! – раздались выстрелы русских пушек.

Ядра устремились вперед, но только лишь одно попало по верху, на гребень вала. И никого рядом не было. Защитники пока что и не показывались. Лишь горстка турецких командиров стояла на валу и выкрикивала своим, что происходит. Но не стоит радоваться. Есть там толпы врага, прячутся, ждут, когда русские пойдут на приступ.

Еще несколько раз ударили пушки, в ответ били турки. Все с недолетом. Выдвигать артиллерию вперед воевода не решался. Может чуть позже.

— С Богом! – сказал Ромодановский, решительно совершая взмах рукой.

Барабаны забили. Тысячи ног загрохотали по земле. Русские воины двинулись вперёд — сначала шагом, потом бегом.

Ров встретил их тишиной. Но стоило первым рядам подойти к краю, из‑за вала засвистели стрелы. Турки били навесом, не глядя куда именно. А ведь был расчет на то, что покажутся защитники, и еще выстрелят русские пушки аккурат по вершине вала.

Страшно засвистели стрелы. Преображенцы не были в шлемах, да и не имели никакой другой защиты. А потом грянули выстрелы. Мушкетные пули врезались в тела, преображенцы начали терять людей. Солдаты падали, но другие переступали через них, лезли вниз, в ров.

Делали это настолько споро и быстро, решительно, что, если бы турки стреляли прицельно, не поспевали бы за целью. Ставилась лестница, по ней спускались, по другой подымались из рва.

Преображенцы, мокрые, грязные, уже карабкались на вал, а следом за ними побежали стрельцы, они стали забрасывали фашины в ров. Кафтанники бросали вязанки хвороста в воду. Те плавали, тонули, но другие ложились поверх — мост из веток и смерти.

Стрельцы карабкались по фашинам, скользили, падали в мутную воду. Кто‑то выныривал с окровавленным лицом, кто‑то исчезал навсегда.

— Бах! Бах! – раздались первые пистолетные выстрелы.

Первые турки скатились с вала в ров.

— Бах! Бах! – поддержали штурм десяток стрелков со штуцерами.

Всего десяток! Но и они своими выстрелами уже спасли немало жизней. К ближайшей пушке турки никак и не могли подойти, поскольку сразу же получали пять, а то и шесть пуль. Не все попадали, но этого хватало, чтобы интерес к артиллерийскому орудию у врага резко поубавился.

Казалось, что ров наполняется так быстро, что кто-то поднимает землю внутри него. Уже скоро та небольшая глубина воды, что была на дне рва, осталась снизу, а сверху показывались вперемешку фашины и мешки с песком.

Это хорошо, что заранее подумали и учли то небольшое течение, что было в канаве. Иначе многие фашины сносило бы в сторону. А нужно было срочно сравнять ров с отвалами хотя бы на небольшом участке.

Так что вперемешку с фашинами кидали и мешки с песком. И случалось так, что пуля или стрела всё-таки настигала русского воина, и чаще всего, нарочно ли или так выходило, но воины падали в ров, своими телами помогая заполнять его.

Тем временем преображенцы, как тому их и учили, занимали позиции у подошвы и прямо на склоне вала. Устойчивости им придавала специальная обувь с небольшими шипами на подошве.

Так что было бы время, многие бы удивились, как вообще можно на таком крутом склоне удержаться и ещё следить за вершиной, гребнем, чтобы разрядить свой пистолет, когда покажется вражеский лучник или мушкетёр.

При помощи такой обуви преображенцы ещё быстрее добирались почти до верха. И вот уже часть из них была возле жидкого частокола. Но колья, вкопанные горизонтально, направленные в сторону преображенцев, они стояли не столь редко, чтобы можно было через них протиснуться. И сломать их было крайне сложно или даже невозможно. Как и выдернуть из земли.

Скоро застучали топоры. Часть зарождающейся гвардии всё так же стояла на склоне и стреляла во всё, что движется, а, порой, так и своими выстрелами упреждала движение противника.

И всё равно именно преображенцы теряли больше всего солдат. Впрочем, не прекращался обстрел стрелами навесом, и те стрельцы, которые продолжали закидывать ров фашинами и мешками с песком, часто протыкались острым архаичным оружием. Но, как оказывается, лучники своё последнее слово в современных войнах ещё не сказали.

— Быстро направляйтесь к поместной коннице! Две сотни лучших лучников пускай пришлют! — негодуя оттого, что открывается его взору, приказывал Григорий Григорьевич Ромодановский.

Тем временем, будто бы прожили несколько жизней и в каждой из них были профессиональными лесорубами, преображенцы быстро прорубили ряд проходов через частокол.

Тут же в них полетели камни. На вершине показывались турецкие, татарские защитники, которые, не мудрствуя лукаво, бросали тяжёлые камни вниз.

Многие преображенцы разрядили свои пистолеты. У кого был второй, тут же изымали его из-за пояса. И им приходилось выкручиваться и показывать акробатику и сноровку в процессе перезаряжания оружия.

Защитники достаточно быстро поняли, что показываться на вершине слишком опасно для жизни. Они готовились встречать русских солдат и показаться лишь тогда, когда часть из неверных всё-таки взберётся на вал. И у турок, и у татар была уверенность, что уж в личных схватках и на холодном оружии они окропят крымскую землю русской кровью.

— Ба-бах! — выстрелило одно орудие, направленное на край рва.

Не менее пятнадцати стрельцов словно бы корова слизала — получили свои железные шарики. Это было упущение русских стрелков, они дали туркам возможность выстрелить из пушки, не уследили. Но, с другой стороны, турки, потеряв не менее двух десятков своих топчу, ценой жизни одного из них, поднесшего к запальному отверстию огонь, сделали это.

Вряд ли им дадут возможность еще раз перезарядиться. А другие орудия находились достаточно далеко, да и по ним уже била русская артиллерия. Штурм происходил на достаточно узком участке. Но это пока.

— Начинайте общий приступ! — скомандовал Ромодановский, замечая, как первые преображенцы уже вступили в рукопашную схватку с турками и татарами на вершине укреплений. – Даст Бог, Стрельчин уже высадился и осталось недолго.

Будущие гвардейцы ловко орудовали своими фузеями с примкнутым штыком, до того бывшими заряженными и висевшими на ремне со спины. И для турок, и для татар было удивительным, что существует такое оружие, которое ещё делает выстрел, а потом разит не хуже, может, даже и лучше, чем копьё. У этих фузей есть ещё приклад, которым также можно приложиться на узком пространстве.

Турки были мастерами, владели ятаганами на высоком уровне. Но... Если преображенцы учились сражаться против бойцов с саблей или ятаганам, то турки столкнулись со штыками впервые. И времени на то, чтобы переосмыслить, найти противодействие русским, не было.

Скоро на вершине вала зарябило от красного, жёлтого, синего. Стрелецкие полки прибыли даже не на помощь преображенцам, а на смену им. У каждого должна быть своя специализация и работа. И преображенцы свою часть сил, крови, пота, честно положили на алтарь будущей победы.

* * *

Сто метров. На берегу показались люди. Нет, нельзя врага во время битвы считать человеком. На берегу показался противник.

— Бах-бах! — прозвучали два выстрела, причём направленные в передовой плот, на котором был и я.

Пули даже не ударились в щит, не подняли фонтанчик воды, скорее всего, улетели куда-то слишком высоко. Но нам давали знать, что мы обнаружены. Ну и с другой стороны, эти выстрелы могли служить сообщением для врагов, что на озере что-то не ладно.

На самом деле, все ладно, но для нас. Мы почти у цели и судя по всему серьезного противодействия на берегу не встретим. И пушки молчат.

— Бах-бах, бах! — прозвучали ответные выстрелы.

Часть стрелков разрядили свои штуцеры. Двое стрелявших из турецких карамультуков, больших и массивных ружей, упали замертво.

Последовали новые выстрелы стрелков. Теперь они уже не скрывались, выявляли цели и истребляли тех немногочисленных турок и татар, которые были на берегу.

Я взглянул в зрительную трубу: если на берегу, действительно, было мало турок, и часть из них уже просто убегала, то чуть вдали, меньше чем в версте, спешно готовились к атаке турецкие сипахи. Элита кавалерии.

Что ж, можно считать, что десант состоялся. Сипахи не успеют. У них даже седла не на конях. Не вижу ничего, что могло бы нам помешать. А вот потом нам прямо здесь, на берегу, придётся отстаивать своё право находиться на крымской земле.

Но для вражеской кавалерии у нас есть сюрпризы. Вряд ли у них получится сбросить нас в озеро. Тем более, что на берег начинали выбираться казаки — конные, злые и требующие вылить своё негодование на кого-нибудь. А на кого ещё? Только лишь на турков, если пока поблизости не видно татар.

Сражение за Перекоп набирало обороты. Все, или почти все, карты раскрыты, оставалось лишь хорошенько навалять партнёру по карточной игре, который осмелился обвинить нас в шулерстве.

Глава 3

Перекоп.

25 мая 1683 год.

Долго они это делают. Причём я сейчас говорю не о своих бойцах, которые с завидной лихостью спрыгивают в воду, строятся поротно и готовятся вступить в бой. Долго «изготавливаются» именно наши противники. Это странно, но я бы поторопил врагов уже начинать. Время сейчас ценнейший ресурс. От скорости нашего передвижения зависит, сколько получится сохранить русских жизней.

— Дозвольте стрелять! — в нетерпении начать бой сказал десятник Собакин.

Это старший сын того самого стрелецкого сотника, который теперь уже не участвует ни в учениях, ни несёт караульную службу. У сотника Собакина своя задача, и она куда как более весомая, чем то, как он может помочь русской армии. У него заказов на штыки, ножи, шпаги, на два года вперёд — вот пусть расширяет производство.

Но Собакин стрелец и приписан к моему Первому стрелецкому приказу. Потому вакансия пустовать не должна. Так что за всю семью отдувается сейчас старший сын. Причём оказался толковый, как бы не толковее самого отца. В военном деле, конечно. Так как старший Собакин становится матерым предпринимателем, раскрывается с этой стороны очень даже активно. Глазомер же у этого парня такой, что многим стоит обзавидоваться. И мне в том числе.

Так что кому, как не сыну моего приятеля, возглавлять десяток метких стрелков из винтовок? Я даже его приблизил к себе, своего рода — это мой личный десяток.

— Стрелять запрещаю, — спокойным и рассудительным тоном ответил я.

Сам же обернулся назад, где всё ещё на разгрузке стоял плот, доставивший меня на Литовский полуостров. Увидел, что две маленьких пушки уже выкатили на берег.

— Готовь пушки! — выкрикнул я.

На самом деле они были заряжены ещё во время нашего путешествия по озеру Севаш. Ведь можно было предполагать, что встреча будет организована противником куда как более неприветливо. И мы готовы были открывать огнь хоть и с плота по врагу.

— Стрелкам изготовиться! — последовал следующий мой приказ.

Я видел, что османская кавалерия всё-таки решила сбросить нас в воду лихой атакой. И посчитал, что не нужно противника заранее информировать, какой огневой мощью мы обладаем.

К берегу причалили ещё три плота, и уже начиналась скученность. Ведь казаки вылазили из воды и пока выглядели неорганизованной толпой. Нам нужно срочно расширять плацдарм.

— Станичники! — закричал я так, чтобы меня точно было слышно, перекрикивая особо рьяных матерщинников из казаков. — Стройся и изготовляйся!

Через минуту мы были готовы встречать врага. И, словно бы ожидая, когда мы окончательно организуемся, не менее полутысячи сипахов начали разгон.

— Красиво идут! — восхитился я слаженностью той, казалось бы, несокрушимой силы, которую представляли собой тяжеловооружённые османские кавалеристы.

Но именно что казалось. И, может быть, лет так двести назад нужно было подумать о том, чтобы удирать от такой мощи. Но не сейчас. Нынче я, напротив, ждал, когда они подойдут ближе.

— Ждать! — выкрикивал я, чувствуя то нетерпение, которое обуревало бойцов.

Психологически не так-то легко видеть, как на тебя надвигается конная лавина. Земля под ногами тряслась. Учитывая то, что у некоторых русских бойцов подкашивались ещё и коленки, то можно подумать, что часть солдат нетрезвые.

И вот сипахи уже идут рысью. Остаётся немного... И как только я замечаю последовавший от командира кавалерийского османского полка приказ перейти в карьер, отдаю свой приказ:

— Пушки — бей! Всем стрелкам — пали! — кричу я.

Всё загрохотало. Пусть я и открыл рот и даже прикрыл уши, но всё равно приятных ощущений от резких звуков было мало.

Когда-то в Советском Союзе было модно играть в такую игру, которая называлась «в Чапаева». Выстраивались шашки в две линии, и нужно было щелбанами запускать «снаряды» в своего противника. Кто больше выбьет шашек, тот и выиграл.

Почему-то то, что я наблюдаю сейчас, напомнило мне об этой советской забаве. Пули и картечь, отправленные во врага, выкашивали просеки. Словно бы кто-то очень мощный, дал щелбана и уничтожил десятки долгообучаемых, но быстроубиваемых сипахов.

Передние копыта лошадей подкашивались, и животные падали, заставляя следующих за ними всадников также отправиться навстречу с землёй. Люди было подскакивали, но тут же сшибались своими же соплеменниками, их конями.

Не все османы успели перевести лошадей в карьер, и потому их построение тут же расстроилось. Натиск сипахов замедлился, и у нас было время на перезарядку ружей.

Беспорядочной стрельбой к нашему веселью присоединялись казаки и стрелки, которые ещё не успели сойти на берег, но могли отрабатывать с плотов. Плотность огня была такова, что закрались мысли — работает пулемёт.

Задние ряды сипахов тут же дрогнули. Янычары, бывшие тут в малом количестве, построенные для атаки, видимо, желавшие завершить разгром, который нам учинят их конные побратимы, не решались выступать вперёд.

— Бах-бах-бах! — успели перезарядиться стрелки, и было дело уже затухающий огонь по врагу разгорелся с новой силой.

— Плотное построение, штыки вперёд! Пистолеты изготовить! Лучникам — бить! — кричал я.

Но каре уже и так было сформировано. Лишь только продолжающие выходить из воды казаки оставались менее защищёнными. Но до них ещё нужно было добраться. С два десятка стрел полетели в сгрудившихся сипахов. В этом случае скорострельный лук является еще более грозным оружием, чем ружье. И лучников среди поместной конницы найти было не сложно. Они еще не изжили себя.

И всё же часть сипахов подобралась на близкую дистанцию — меньше ста шагов. Воины, многие из которых закрыли глаза, неподвижно стояли, выставив вперёд ружья с примкнутыми штыками.

Но возникал вопрос: кто кого боится больше — русские солдаты сипахов, или вражеские кони испугались русских штыков. Лошади неохотно шли на выставленные штыки. Иные так и на дыбы вставали.

— Бабах-бах! — пушки успели перезарядить, и они вновь ударили картечью по врагу.

Тут же артиллеристы покинули свои орудия, выдвинутые вперёд, протиснулись внутрь каре и спрятались там. Да, лучше потерять малую пушку, но сохранить солдата. Орудие мы обязательно отобьём или произведём новое. А вот жизнь солдата не вернёшь. Тем более, уже неплохо подготовленного.

Между тем, удар пушек и продолжающийся обстрел со стороны стрелков и казаков довершал разгром.

На плацдарме становилось всё более многолюдно, всё большее количество солдат и казаков входили в сражение. Но я был почти уверен, что если бы сипахи всё-таки проявили чуть больше сноровки, чуть быстрее изготовились к бою, то они имели шансы. Нет, не победить, но доставить нам неприятностей.

— Казакам — добить врага! Формируем походные колонны и выдвигаемся! — приказывал я.

Ещё перед началом операции была договорённость, что именно казаки будут обчищать «карманы» всех тех убитых, сражённых противников, которые останутся лежать на поле боя.

Я посчитал, что с этой задачей лучше них никто не справится. Была опасность того, что станичники увлекутся. Но не в этом случае. Если мы оставляем после себя множество убитых, то нужно решить вопрос с теми турками, которые ещё живы, а потом станичники могут уже вдумчиво раздевать врагов, отлавливать лошадей. Мы будем этим заниматься исключительно после боя.

Выдвинулись. Раскаты взрывов вдали почти прекратились, но всё же звуки боя доносились до наших ушей. И это вызывало у меня сдержанный оптимизм. Значит, забрались на валы и теперь идёт уже рукопашный бой. Это страшное и кровопролитное явление. Но куда как лучше, чем по тебе безнаказанно бьют из пушек.

— Поспешай! Там православные умирают! — выкрикнул я и первым перешёл на бег трусцой.

Пока я был впереди нашей колонны, но всё же постепенно меня обгоняли, и я смещался назад. Я считаю, что далеко не обязательно командиру быть впереди своих бойцов. Для этого есть офицерский состав, который должен командовать малыми подразделениями.

Командующий — это мозг, это сложная работа по принятию решений. Мои задачи совершенно иные, отличные от тех, что я должен быть впереди всех людей и своим примером показывать, как нужно непосредственно махать саблей или шпагой.

— Старшина, а прогуляйся-ка ты до ближайшей крепости! — сказал я, когда казачий старшина Акулов поравнялся со мной.

— Пошуметь? Али как?

— Пошуметь, и зело громко. Из пищалей пострелять, да из пистолетов. Развернуться и уйти, — поставил я задачу казакам. – На нас потребно оттянуть ворога. Раскачать его, кабы ослабли турки с татарвой на Перекопе. Глядишь и Ромодановскому получится переломить сечу.

Уверен, когда все две тысячи казаков подымая пыль и вынырнут из этого полевого облака, должно создаться впечатление, что как бы тут не десятки тысяч русской кавалерии. И даже если не случится максимального эффекта и турки просто не побегут, то у них не может не возникнуть неразберихи и растерянности на грани паники.

Судя по всему, штурм перекопских валов проходит тяжело, но явно не без успеха. Немного поддержать своих, вселить в них надежду, заставить врага сомневаться, показать, что все для защитников кончено...

С криками казаки отправились вперёд. Моя же пехота и стрелки вновь ускорились, переходя на лёгкий бег.

Две центральные крепости Перекопа представляли собой цитадели. И даже с этой стороны их всё равно придётся брать. Насколько я уже знал, с тыла перекопских укреплений и ворота пожиже, и людей много там не должно быть.

Наверняка основная русская армия вынудила противника стянуть все свои силы для отражения штурма. И я со своей дивизией не должен вдруг столкнуться с превосходящими силами.

Крики станичников всё ещё доносились, удаляясь, превращаясь словно в затухающее эхо. Всё-таки казаки взяли большой темп, сильно нас обогнали. Выдержали бы их уставшие лошади.

Но и я обгонял часть своих подразделений. Полки, приданные мне Ромодановским, явно не поспевали. Так что мне пришлось отдать приказ, чтобы они подходили в боевых порядках, раз не способны угнаться за моими подготовленными солдатами.