Мертвая тишина. Том 1

Началась черновая, тяжелая работа. Подхватывая вырванную с петлями, тяжеленную искореженную дверь, мы, надрывая спины, кое-как втиснули ее обратно в проем. Сверху навалили тот самый поваленный холодильник. Затем подросток с Лизой подтащили дубовый шкаф. Следом в эту гору мебели полетел массивный комод и какие-то тумбы из разграбленной квартиры.

Спустя несколько минут первый этаж был готов закрыться. Шкафы, холодильники, иная мебель, мешки с цементом – все это стояло по бокам и оставалось только сместить по центру.

Мы запирали сами себя в бетонной клетке. Если нам придется срочно уходить, растаскивать этот завал придется не меньше часа. Но сейчас главным было отрезать путь орде. В крайнем случае, будем уходить по старинке — вязать канаты из простыней и спускаться из окон второго этажа. Тряпок в брошенных квартирах мы найдем в достатке. Думаю что и веревку.

Вскоре звуки бойни у соседнего подъезда стихли. Где-то неподалеку, в стороне проспекта, гулко ухнул взрыв, а затем ночную тишину разорвал надрывный вой мощного автомобильного мотора. Остатки Молчунов, повинуясь стадному инстинкту, ломанулись на этот новый звук.

— Можно было бы и порадоваться передышке, — мрачно бросил я, вслушиваясь в удаляющийся рокот. — Но вы же понимаете, что это значит? Это наши конкуренты. Они прорываются к супермаркету.

Я повернулся и тяжело посмотрел сначала на Настю, потом на Лизу.

— Если они возьмут магазин под контроль и сядут на продукты, мы станем слабее. А слабых в этом новом мире либо пускают в расход, либо делают рабами. А если учесть, что среди нас такие красотки... — я сделал паузу, позволяя тишине повиснуть в воздухе.

Девочки всё поняли без лишних слов. В их расширившихся глазах отразилось жуткое осознание. Системы больше нет. Нет полиции, нет судов, нет конституции. В мире, где рухнуло государство, никто не будет читать стихи, любезничать и дарить цветы, чтобы добиться расположения женщины.

Красивые женщины — а Лиза с Настей были чертовски привлекательны — мгновенно превращаются в ценный ресурс. В трофей. В бесправный кусок мяса для тех, у кого больше патронов. Их прошлый статус и положение в обществе теперь не стоили и ломаного гроша.

Я отвернулся от них. Мой взгляд упал на капитана полиции. Тот стоял у стены, всё еще сжимая в побелевших пальцах пустой пистолет, и тяжело, со свистом дышал.

Я направился к нему. Спокойно, прогулочным шагом, словно собирался пройти мимо него в квартиру. Никакой агрессии в позе, руки опущены. Мент, ожидавший криков или угроз, чуть расслабился, провожая меня затравленным взглядом.

И в этот момент, поравнявшись с ним, я ударил.

— Хух! — короткий, резкий выдох сквозь зубы.

Мой кулак, вложив в себя вес всего тела, с пушечной силой впечатался точно в его челюсть. Удар был коротким, техничным и безжалостным. Раздался тошный хруст. Глаза капитана мгновенно закатились, ноги подкосились, и он мешком рухнул на бетонный пол, отправившись в глубочайший нокаут.

— Ты чего творишь?! — взвизгнула Лиза, в шоке отшатываясь от упавшего тела.

Но ее возмущение мгновенно улетучилось. В наступившей тишине раздался тихий, жалкий скулеж. Лиза резко обернулась. В углу, на холодном, заляпанном кровью бетоне, скорчился Летёха.

Девушка сорвалась с места. Подлетев к раненому парню, она тут же, не задумываясь, сорвала с себя теплую куртку и заботливо, почти нежно подложила ее под его разбитую, окровавленную голову.

Я молча наблюдал за этим. Да, нужно было оказать первую помощь, проверить пульс, осмотреть раны. Лиза — сотрудник КГБ. Уж азы тактической медицины ей должны были вбить намертво. Так что флаг ей в руки. Тем более, судя по тому, как дрожали ее руки, поправляющие волосы на лбу лейтенанта, здесь крылся не только профессиональный долг. В этом ледяном, мертвом мире между ними явно проскальзывали искры личных эмоций. И сейчас эти эмоции могли стать как нашей силой, так и нашей слабостью.

— А теперь давайте решать, что делать вот с этим, — хрипло произнес я, кивнув на распластанное у моих ног тело мента. — Предал товарища, струсил в бою, не подчинился приказу...

В повисшей, тяжелой тишине подъезда были слышны только наши сбитые дыхания и отдаленный треск догорающих на улице тварей. Мой внутренний голос, выкованный годами службы, требовал одного: пустить ублюдку пулю в лоб. Прямо сейчас.

На любой нормальной войне военно-полевой трибунал приговорил бы его к расстрелу за дезертирство и оставление товарища в смертельной опасности. Но здесь… Здесь всё перевернулось. Мы барахтались в какой-то новой, извращенной реальности. Мы — жалкие остатки рода человеческого, горстка выживших, загнанная в угол обезумевшими нелюдями. И проливать кровь такого же человека, пусть и труса, на глазах у напуганных девчонок… Я спинным мозгом чувствовал, что этот выстрел может окончательно сломать психику отряда.

Я поднял тяжелый взгляд на Седого. Он единственный из всех присутствующих теперь обладал достаточным авторитетом, чтобы оспорить или поддержать мой приговор.

— Ты командир. Тебе и решать, — мрачно отрезал дед, отводя глаза.

Даже он умывал руки. Бремя ответственности всей своей многотонной тяжестью легло на мои плечи.

— Свяжи его! — приказал я Седому, брезгливо переступая через мента.

Решение созрело в доли секунды. Я не стану марать руки. Я не стану палачом в глазах Лизы и Насти, чтобы не казаться им таким же монстром, как те, что рвут людей на куски за дверью. Я убью его иначе.

Изощреннее. Как только он очнется, я просто вышвырну его из нашего укрытия. Выгоню в ночь. Шанс выжить у него будет — основная масса тварей ушла к соседнему дому на звуки бойни, а те, что остались у нашего порога, либо догорали, либо едва ползали. Пусть его судьбу решает этот новый, мертвый мир.

Но сначала нужно было закончить грязную работу.

— Эй, Мечник! — я окликнул нашего свихнувшегося «рыцаря». — За мной. Я контролирую периметр и прикрываю тебя. Твоя задача — рубить. Отсекай бошки всем тварям у крыльца, которые еще дергаются, скулят или пытаются ползти. Оставлять недобитков у нас за спиной — смертный приговор. Понял?

Перед тем, как забаррикадироваться, мы осторожно, сквозь узкую щель в баррикаде, выбрались наружу.

Ночной воздух был пропитан густым, тошнотворным смрадом паленого мяса и горелых волос. Едва оказавшись на крыльце, наш маньяк сорвался с цепи. Он дал полную, абсолютно неконтролируемую волю своим первобытным, звериным инстинктам. С диким, гортанным рыком он бросился в кучу шевелящихся тел.

Это было мерзкое, антисанитарное зрелище. Мечник рубил наотмашь, слепо и яростно. Сталь со влажным хрустом вгрызалась в плоть. Он мазал, лезвие соскальзывало по ключицам, отрубало дергающиеся руки, вязло в грудных клетках. Он психовал, тяжело дышал, брызгая слюной, злился, что не может с одного удара снести голову или разрубить бывшего человека надвое, как в своих больных фантазиях. Кровь и черная слизь летели во все стороны, оседая на его лице.

Я держал автомат наготове, сканируя двор, стараясь не смотреть на эту мясницкую работу. После, когда понял, что молчуны неблизко и заняты своими делами, стал обыскивать машины КГБ. Магазин... еще один, два автомата. Уже хлеб. Хотя такого боезапаса не хватит и на пять минут боя. Но лучше, чтобы было. Тут же и бронежилеты, каски, два пистолета...

Внезапно сзади, из глубины подъезда, послышался быстрый, шаркающий звук. Шаги.

Никакой опасности там быть не могло — мы зачистили первый этаж. Мой уставший, перегруженный адреналином мозг выдал самую простую реакцию: опять Настя. Снова лезет на рожон, не слушая приказов. Я уже набрал в грудь воздуха, собираясь развернуться и так оттаскать ее за шкирку, чтобы раз и навсегда отбить желание нарушать дисциплину...

Удар был страшной силы.

Кто-то с разбегу, со всей дури, всадил мне обе руки между лопаток. Я не удержал равновесие. Ботинки скользнули по луже крови, и я полетел вперед, прямо с крыльца.

Мир перевернулся. Я рухнул лицом вниз, с размаху впечатавшись в груду еще теплых, гниющих тел Молчунов. В нос ударил концентрированный запах смерти, губы мазнули по чьей-то оторванной, сочащейся сукровицей конечности.

Мгновенно сгруппировавшись, сплевывая пепел и чужую кровь, я перекатился на спину, вскидывая ствол.

Надо мной мелькнула быстрая тень. Не такая стремительная и дерганая, как у тварей. Это был человек. Капитан. Ссутулившись, петляя как заяц, он с сумасшедшей скоростью рванул прочь от подъезда, растворяясь во мраке двора, в ту сторону, где всё еще гудела основная масса зомби.

— Седой!!! — выдохнул я сиплым шепотом, хотя легкие рвались от желания заорать во всю глотку.

Я вскочил на ноги, не обращая внимания на боль в ушибленных коленях, и коршуном влетел обратно в подъезд. Сердце ухнуло в пятки.

Около нашей баррикады, привалившись спиной к стене, сидел Седой. Он тяжело дышал, зажимая рукавом разбитый, обильно кровоточащий нос. Рядом валялся кусок веревки.

Значит, мент очнулся раньше времени, симулировал отключку, а когда дед подошел его вязать — подло, исподтишка ударил старика и рванул на выход, сбив меня по пути.

— Ушел, гнида... — прохрипел Седой, сплевывая кровь.

— Туда ему и дорога, — жестко отрезал я, помогая старику подняться. — Одному, в этой темноте, да еще в состоянии паники... У него нет шансов. Тем более, его пустая пушка осталась у меня за поясом. Он покойник. Просто еще не понял этого.

Мы заперли дверь подъезда, намертво подперев ее остатками мебели, и наконец-то отступили в заранее вскрытую квартиру на первом этаже. Захлопнув стальную дверь, мы погрузились во мрак.

Нужно было перевести дух. Мышцы горели, адреналин начал отпускать, оставляя после себя сосущую пустоту в желудке и ледяную дрожь в пальцах. Я прикрыл глаза, прислушиваясь к прерывистому дыханию выживших в соседней комнате.

Но расслабляться было нельзя. В голове пульсировала одна мысль, острая и ядовитая, как лезвие бритвы. Соседи. Те ублюдки из соседнего подъезда, которые решили купить себе жизнь, швырнув приманку на наш козырек. Они сознательно направили орду на нас, чтобы снизить наши шансы на выживание до нуля и спасти свои шкуры.

В этом рухнувшем мире, слетевшем прямо в выгребную яму, не осталось судов и прокуроров. Значит, прокурором стану я. Я обязательно спрошу с них за каждую каплю пота и крови, пролитую нами сегодня.

Впереди нас ждали страшные вопросы, требующие жестоких ответов, и поступки, от которых в прошлой жизни я бы содрогнулся. Но пока бьется мое сердце, пока я держу в руках оружие — я не буду стоять на месте и ждать смерти. Мы выживем. Любой ценой.

Глава 13

Утро входило в свои права с трудом, будто само не хотело видеть того, что осталось внизу. Дождь прекратился, оставив после себя мир, промокший насквозь и оттого казавшийся особенно хрупким. Небо над головой медленно, словно нехотя разглаживалось, затягивая кровавые раны ночи бледными, безразличными облаками. Оно старалось вести себя так, будто на земле ничего не произошло.

Словно бы уже скоро снова зазвенят детские голоса, и толпы радостно переговаривающихся мамаш выплеснут во дворы своих отпрысков, чтобы те оккупировали все песочницы, горки и качели — детские локации, которых, к моему глухому удивлению, в этом спальном районе было немыслимо много.

Мир изменился. Не просто поменял декорации — он сломался, переломился пополам с сухим, ледяным хрустом. И прежнего уже никогда не будет. Даже если мы, горстка случайно уцелевших, как и другие разрозненные представители рода человеческого, выживем… то вряд ли построим именно такое общество. То, где главными проблемами были ипотека, карьерный рост и выбор между сортами кофе.

Ещё очень, очень долго не будет никакого дела до демократии, прав человека и прочих химер. О них можно было рассуждать, только находясь в абсолютной, наглухо закупоренной безопасности, когда тебе прямо в рот укладывают жирный гамбургер, а единственная опасность — это калории и изжога. Теперь безопасность измерялась толщиной двери и количеством патронов в обойме.

Я стоял в квартире на третьем этаже, у окна на кухне, прислонившись лбом к холодному стеклу, и наблюдал. Наблюдал за тем, как по мокрому асфальту двора, шаркая ногами с неестественной, разболтанной медлительностью, двигались фигуры. Молчуны. Те из них, что остались в поле зрения. Они не метались, не рыскали — они с каким-то тупым, неумолимым упрямством устремлялись в сторону местного супермаркета.

Мысль о том, что они делают это как-то осознанно, что в их помутнённых мозгах тлеет призрак цели — «еда», «плоть», — уже мелькала у меня в голове, леденила душу. Я её отринул, выжег калёным железом. Нет, не сейчас. Сейчас думать об этом — значит сойти с ума. Они твари без разума. Пока, конечно, не увижу обратного.

Я наблюдал не для анализа, не для выживания. Я просто стоял у окна, беря небольшую, украденную у хаоса паузу, чтобы попытаться вдохнуть поглубже и хоть как-то привести свою психику в состояние, отдалённо напоминающее норму. Чтобы не закричать. Чтобы не разбить стекло кулаком.

Я вздрогнул всем телом, когда на мои плечи легли чьи-то руки. Тёплые, живые. Мгновенная, животная реакция, выдрессированная за эти кошмарные часы, сработала быстрее мысли. Правая рука сама выдернула большой тактический нож из ножен на поясе. Лезвие блеснуло тусклым светом из окна, готовое к удару. Я замер, чувствуя, как к моей спине прижалось тёплое, дышащее, и по всей видимости — разумное — существо.

— И ты бы меня убил? — тихо, почти беззвучно спросила Настя, прижимаясь ко мне сзади. В её голосе не было упрёка, только усталое любопытство и какая-то обречённая нежность.

Адреналин отхлынул, оставив во рту привкус меди и стыда. Я медленно, с усилием опустил нож.

— Не стоит подходить со спины. И бесшумно. Вообще, нужно взять за привычку, союзникам, как-то заранее сообщать о себе, — проговорил я хрипло, и мои слова прозвучали как глупое, заезженное нравоучение. — А то палец может случайно дрогнуть на спусковом крючке.

— Повернись ко мне, — её голос дрогнул, в нём была мольба и что-то ещё, хрупкое и беззащитное.

Я развернулся, всё ещё сжимая рукоять ножа. И тут же её губы — мягкие, податливые, пахнущие слезами и зубной пастой — впились в мои обветренные, потрескавшиеся губы. Поцелуй был отчаянным, жадным, попыткой вцепиться в последний островок человеческого тепла посреди ледяного океана смерти. Я стоял, опустив руки, с одной стороны, с диким, предательским наслаждением поглощая это тепло, эту жизнь, а с другой — остро, до физической боли понимая весь чудовищный абсурд происходящего. Мир рухнул, а мы целуемся в пыльной квартире и с не отмытыми кровавыми пятнами, как подростки.

— Но я же тебе нравлюсь, я это чувствую, — выдохнула Настя, отрываясь на сантиметр и глядя мне прямо в глаза. Её взгляд был мокрым, бездонным и страшно честным.

Во рту у меня пересохло. Я хотел сказать ей всё. Что буквально несколько часов назад собственноручно, пулей размозжил череп своей жене. Жене, которая уже не была человеком, но ещё носила её лицо, её халат. Хотел закричать, что сейчас не время для романтики, не время для этой игры в чувства, когда за дверью бродит смерть на двух ногах, а порой и на четвереньках. Что нам нужно думать только о том, как хладнокровнее убивать — сначала врагов извне, а потом, я был в этом уверен, и врагов среди себе подобных. Что любая привязанность сейчас — это слабость, смертельная рана, в которую обязательно вцепятся.

Но слова не шли. Вместо них из горла вырвалось что-то другое, простое и страшное в своей неоконченности:

— У меня есть жена.

Я почти не соврал. Ведь та женщина, которую я убил, обратившаяся в нелюдь, уже не была Ленкой. Не той, которую я знал, с которой ещё чуть больше месяца назад — в моём старом, потерянном времени — страстно целовался на пороге, прощаясь перед выездом в командировку. И мне даже порой, в самые тёмные минуты, думалось, что, может, всё это кошмар. Что я проснусь от этого ужаса в потной постели, и рядом, тёплая и сонная, будет она. И я смогу обнять её и просто выдохну от облегчения.

Но я не проснулся. А Настя всё ещё смотрела на меня, и в её глазах медленно гасли последние искорки надежды.

Но эти глаза, манящие, глубокие, с наливающейся внутри грустью, как тёмная вода в колодце… Они тянули ко дну. Я резко притянул Настю к себе, ощутив всем телом, как мой организм — предательски, вопреки воле и разуму — начинает откликаться на близость её идеального, живого тела. На ту дикую, первобытную эмоцию, которую порождали все эти недосказанности и смертельная опасность, витавшая в воздухе гуще запаха сырости и разложения.

Я знал, проходил когда-то основы психологии, что в экстремальных ситуациях, когда организм считает себя на краю гибели, у него срабатывает древний, животный переключатель. Резко взмывает либидо, обостряется всё, что связано с продолжением рода. Мозг, отчаявшись спасти себя, отдаёт последний приказ: оставить потомство. Условно говоря, тело стремится успеть продолжить род, прежде чем его окончательно угробят. У мужчин это даже можно объяснить проще: с похмелья, когда ни один орган не работает как следует, детородный функционирует на удивление исправно. Инстинкт сильнее яда.

Я целовал её. Мы стояли в чужой квартире, окна которой выходили на тот самый злосчастный магазин, и целовались — жадно, безумно, пытаясь в этом акте найти подтверждение, что мы ещё живы. Из соседней комнаты, сквозь тонкую стенку, доносился тихий, мерный, изматывающий плач Лизы.

Она не отходила от Летехи, нависла над ним, как скорбный ангел, и не прекращала причитать, умоляя его быстрее прийти в себя. «Жить будет, жить…» — шептала она, словно заклинание.

Череп Алексея, по счастью, вряд ли проломили, судя по всему, мозг не был задет, не так много крови вытекло от рассечения. Но мы точно лишились одного бойца. На время. Рассчитывали, что не навсегда. Надо будет подлечить его от сотрясения, вроде бы оной все же есть и думаю, Лиза справится с этим и без меня. И еще... похоже, что у Лехи-Летехи не столько голова болит, или еще что. Он эмоционально истощен. И внимание Лизы ну очень нравиться парню. А ей ухаживать.

Тем более, глядя на неё… Мне даже показалось, что у них что-то было и до сегодняшнего дня. Уж больно яркие, неистовые эмоции выражала девушка по отношению к этому парню.

Мои руки, обнимавшие Настю, уже начали жить своей собственной, постыдной жизнью. Но как же изумительно приятно скользить по рельефным особенностям ее тела, останавливаясь для “фото” у самых изысканных достопримечательностей.

Пока я всё же не взял себя в железные тиски, остановился. А ведь уже начал расстёгивать камуфляж на тяжело и томно дышащей девушке. Между прочим, мой ремень тоже уже был расстёгнут Настей. Мы балансировали на самой грани, за которой — временное забвение и вечный стыд. Впрочем... почему стыд?

— Да, ты прав… Не сейчас. Совсем голову потеряла, — выдохнула Настя, отстраняясь на сантиметр, её губы были влажными, распухшими от поцелуев. — Но ты не думай, я ведь не какая-то вольница, вешающаяся на шею первому попавшемуся… Ну вот не знаю. Если уж тянет, то зачем придерживать себя? В этом мире, где жизнь может измеряться одним часом, нужно… нужно... — она скорее даже не передо мной, а перед собой оправдывалась, пытаясь найти хоть какую-то логику в этом хаосе чувств.

Я был бы с ней полностью согласен. Если бы не одно «но». А именно — что она подразумевала под «нужно»? Для того чтобы спокойно предаться чувствам, начать пробовать на прочность чужую мебель в пылу бурных страстей и природных инстинктов, нужно как минимум обезопасить периметр.

Нужно быть уверенным, что в следующую секунду в окно не влезет безумное существо и не начнёт грызть твою плоть, пока ты уязвим и беззащитен. Страсть в мире зомби — это роскошь, за которую платят кровью. Чаще всего — чужой.

— А у тебя, кстати, появился конкурент за моё сердце, — сказала Настя, глазами показывая в сторону двери из комнаты, возле которой сидел внук Седова.

— Придержи коней. Сколько уже проблем мы плодим этим своим… поцелуем. А ведь парню на фоне всего происходящего в голову может прийти столько дурных мыслей, что потом и не выгребем, — прошептал я ей на ухо, уже застёгивая свой ремень потуже, чувствуя, как адреналин и либидо отступают, сменяясь холодной, командной собранностью.

Немного помедлив, я всё же поцеловал Настю в щёчку — сухо, по-дружески, пытаясь задавить внутри ту щенячью, нелепую эмоцию, что зародилась у меня по поводу этой скоротечной, опасной симпатии. Затем развернулся и вышел на лестничную площадку, где воздух был холоднее и пахло пылью и страхом.

— Все, ко мне! — скомандовал я уже другим, жёстким, рубленым тоном, в котором не осталось и намёка на минувшую слабость.

Тоном человека, который принимает на себя ответственность за то, будут ли эти люди жить или станут всего лишь ещё одной порцией мяса для молчунов.

Понятно, что я, как нормальный мужчина, не мог не обратить внимание на оказавшуюся рядом идеальную, в самом прямом, животном смысле, молодую женщину. Понятно и то, что она не могла не обратить внимания на меня — далеко не урода, а ещё и навязавшегося лидера в этом аду. Ну что ж, оставим это на потом. Если «потом» вообще наступит.

— Наша задача — выйти из подъезда, — начал я, окидывая взглядом собравшихся на лестничной площадке. Их лица в полумраке казались масками — усталыми, испуганными, но ещё живыми. — Но не для того, чтобы бежать куда глаза глядят. Здесь и сейчас мы должны действовать как хомяки перед долгой зимой. Набивать свои склады. Едой, водой, медикаментами, патронами, всем, что нам будет критически необходимо для выживания. Это наше главное преимущество. Обладая ресурсами, мы сможем аккумулировать вокруг себя группу людей — условно назовём их выживальщиками — защищать их и, как следствие, стать сильнее сами. Без базы мы — просто стая перепуганных крыс.

Я сделал паузу, давая словам осесть.

— Молчуны... Они проблема, но есть и другие. Считаю, что на данный момент у нас выявлено две группы конкурентов. Первые — те, на машине. Они уже пытались дважды прорваться к магазинам, но судя по всему, выбрали тактику постепенного, методичного уничтожения молчунов, которые скопились возле супермаркетов. Почему возле одного из них молчунов больше? У меня есть догадка. Там остались люди. Они закрылись в каком-то подсобном помещении, куда молчуны смогли прорваться, но не до конца. Эти люди издают звуки — стучат, кричат, — и привлекают к себе внимание. Пока они не разобрались до конца в обстановке, они — живая приманка, собирающая вокруг себя всю нечисть района.

Я окинул взглядом свою “команду мечты” Мент сбежал. Теперь моё лидерство под сомнение ставить было некому. По всей видимости, Седой выбрал роль своеобразного серого кардинала — наблюдателя, советчика.

Я даже предполагал, что в какой-то момент он будет подходить ко мне и что-то шептать из того, что считает верным. И я даже не был против. Считать себя истиной в последней инстанции — верный путь к гибели. Но и разводить демократию здесь и сейчас тоже нельзя. Поэтому мнение опытного человека следует принимать во внимание, но только вот так — тихо, без публичных прений. Чтобы каждый в группе знал: мой приказ не оспаривается и обязан к исполнению. Во многом я считаю, что в этом и есть залог выживания — в чёткой, недвусмысленной иерархии.

— Вторые конкуренты, — продолжил я, понизив голос, — это те самые люди в соседнем подъезде — я окинул взглядом присутствующих.

Ответом было тяжёлое молчание. Лиза стояла рядом, но в пол-оборота, её взгляд был прикован к глубине квартиры, где уже не лежал, а сидел, прислонившись к стене, наш Летеха. Он медленно, с трудом пережёвывал какие-то быстро сварганенные Лизой бутерброды. Ей было будто бы всё равно на стратегии; её мир сузился до одного человека, до хриплого дыхания за стеной.

Наш «рыцарь», парень, держащий в руках гибрид монтировки и меча, переминался с ноги на ногу. В его позе читалось нетерпение, желание действовать, рубить с плеча, а не слушать речи. Он словно бы рвался в бой прямо сейчас, но вынужден был терпеть, слушая напутствие своего сюзерена, герцога или короля — кем он меня уже успел для себя назначить.

Седой слушал меня спокойно, ровно, его лицо, изрезанное морщинами, было непроницаемо. И даже как мне показалось — он иногда почти незаметно кивал в знак согласия. Мудрый старик. Он уже видел в жизни всякое и понимал цену словам и порядку.

А вот мальчишка, его внук, глаз не отрывал от Насти. Но не с вожделением, а с каким-то щемящим обожанием, смешанным с ревностью. Он видел, как она смотрела на меня, и в его юном, воспалённом мозгу, наверное, кипели самые тёмные мысли.

Бабка же безмолвно находилась в квартире, приоткрыв дверь. Она плохо слышала, что мы говорим, да, видимо, и не стремилась понять. Её мир теперь состоял из двух созданий: прижатых к её тощему телу перепуганных детей, которых она гладила по головам, бесконечно успокаивая шёпотом, и может Седого, на которого она бросала короткие, полные немого вопроса взгляды. Она была островком старого, уходящего мира — мира заботы, тишины и семейного очага, который теперь тлел здесь, в этой вонючей, тёмной квартире, под аккомпанемент наших шёпотов о войне и выживании.