Мертвая тишина. Том 4

Денис Старый

Мертвая тишина. Том 4

Глава 1

Группа Штурма радовалась трофеям, как дети. Они не были избалованы находками. Всё как-то получалось, что, если и находили какие-то ресурсы, то другие. И пока штурмовские не привлекались к зачисткам, они стали чем-то вроде сталкеров.

Поэтому мультитул, обнаруженный в багажнике, в виде топора и одновременно ножа с большим лезвием и ещё и пилой — был словно бы игрушка для неизбалованного ребёнка. Тут же были две бутылки виски, что тоже в дело пойдёт.

В багажнике оказалось всё же полезнее, чем ожидали. Там лежали две запечатанные бутылки воды, буксировочный трос, огнетушитель, складной зонт, резиновые сапоги и пластиковый ящик с автомобильным инструментом. Под фальшполом обнаружились аптечка в герметичном пакете, складная пила, рабочие перчатки, три упаковки батареек, рулон прочных мусорных мешков и тонкий дорожный плед.

И пистолет... Глок, новёхонький.

— Ну хоть что-то человеческое, — сказал Штурм и осторожно взял оружие. Он проверил магазин, потом патронник. — Почти полный.

— Владельцу сильно помогло, — заметил боец рядом и, присев, заглянул под сиденье.

— Значит, не успел достать, — ответил Штурм. — Или решил, что ещё успеет. А ещё... он тут бабу любил, а она стала хрен знает кем. Времени на размышление у него не было.

Штурм убрал пистолет себе.

— Это уже имущество. И то, что в багажнике, — сказал один из бойцов и, перебирая находки, заметно повеселел. — Ещё немного, и можно магазин открывать.

— Магазин потом, — ответил Штурм, забирая аптечку. — Сейчас берём только то, что не станет лишним килограммом через час.

— Вода лишней не бывает, — заметил боец.

— Вот её и берём. Попейте и дополните фляги, — сказал Штурм. — Батарейки тоже. Пилу. Перчатки. Остальное по месту.

Когда всё нужное разошлось по рюкзакам, Штурм ещё раз оглянулся на машину.

Она стояла между деревьями слишком чужая для этого леса — огромная, чёрная, дорогая, с распахнутыми дверями. Рядом на мокрой хвое лежала голая женщина, а в салоне темнели засохшие разводы крови. Издали всё могло выглядеть как авария.

Вблизи — уже никак.

— Всё, двинулись, — сказал Штурм и поправил ремень автомата. — Нам здесь больше делать нечего. Задачу никто не отменял.

Они снова двинулись. Теперь уже не по дороге, сверившись с компасом, вошли в лесные заросли.

— Не расслабляйтесь, — когда группа стала сильно шуметь, ловя каждую ветку, так, что стоял почти постоянный хруст под ногами, говорил Штурм. — Кто его знает, какие грибники тут могут быть. Ну или кто из молчунов сбежал в лес, услышав треск деревьев.

Стали идти потише. А через полчаса лес изменился. Сосны стали реже, появилось больше берёз, земля пошла мягкими волнами, местами под ногами лежал толстый ковёр мокрой хвои.

Штурм чувствовал, как ботинки постепенно отсыревают. Штанины ниже колен были мокрыми от высокой травы, ладони липли к оружию, а ремень рюкзака давил на ключицу. Временами кто-то спотыкался о скрытый мхом корень, тихо ругался, восстанавливал шаг и двигался дальше.

Потом начались грибы.

Сначала одиночные: несколько подберёзовиков, сыроежки, крепкий белый возле старого пня. Потом грибы стали попадаться буквально каждые несколько метров.

— Белый, — сказал один из бойцов и даже замедлил шаг, глядя себе под ноги. — Здоровый. А там целый пень опять прошли... столько добра. Я люблю грибы.

Штурм, не оборачиваясь, махнул рукой.

— Не трогать. И тише говори, — сказал он. — Мы далеко от любых селений, но мало ли что.

— Да я просто смотрю, — обиженно ответил тот.

— Смотреть можешь на ходу, — сказал Штурм, перешагивая через поваленный ствол. — Как в музее.

— А если съедобный?

Штурм всё-таки обернулся.

— Королевский? Такой гриб, что ты готов его носить с собой?

— Ну хороший гриб, — усмехнулся боец.

— Отставить, — сказал Штурм и снова пошёл вперёд.

Ещё через несколько сотен метров они вошли в молодые еловые посадки. Здесь грибов было столько, что даже Штурм остановился.

Под елями земля почти сплошь была усыпана маслятами. Маленькие, крепкие, с блестящими после дождя шляпками, они росли целыми семьями: по пять, по десять, иногда буквально теснились друг к другу. Воздух пах хвоей, сырой землёй и грибами так сильно, что желудок невольно напомнил о себе.

— Вот это уже издевательство, — сказал один из бойцов, приседая и рассматривая грибы. — Тут ведро минут за десять.

— Два, — добавил другой и покачал головой. — Если не лениться.

— Три, — возразил третий.

Штурм повернулся к ним.

— Я сейчас каждому дам по ведру, — сказал он с совершенно серьёзным лицом. — Пустому. На голову.

— Есть хочется, командир, — пробормотал первый, всё ещё глядя на маслята.

А ещё они не могли для себя ответить, к чему такая тяга к грибам, интерес к ягодам, например, малинник тут же привлёк внимание. Было в этом что-то чуждое, новое.

Никто не хотел признаться, что это страх. Они боялись, эти суровые мужики, которые боя не страшились, на молчунов были готовы идти с голыми руками, они боялись... голода. Трудно понять людям, которые знают: в стране работают предприятия пищевой промышленности, магазины полны товара, если что, то купить и у частника можно — рынки пусть и утеряли значимость, но есть в каждом городе.

А тут же, в этом мире, всё кончено. Поля некому сеять, колбасу делать негде. Взять под свой контроль хоть и десять больших магазинов — это спасение только на короткой дистанции. Непортящихся продуктов не так и много было в ассортименте супермаркетов.

Потому и к грибам присматривались и обсуждали следы лосиные.

Группа шла... В какой-то момент разговоры, даже шёпотом, прекратились. Без приказа, без договорённости, все сразу. Уже не забавляли грибы, а неожиданно выпрыгнувший заяц чуть было не спровоцировал пальбу.

Лес снова становился плотнее и тише. И не он был причиной тревоги. Тишина в этом мире — явление и доброе, так как, если тихо, нет и молчунов. И злое, но только дома, чтобы во время сна, особенно к ночи, не было превращений и люди не становились нелюдями.

Здесь, в лесу, — не дома. Тут тишину можно было воспринимать за благо. Но почему же тогда так тревожно?

Сначала Штурм не понял, что именно его беспокоит. Потом вдруг заметил, что давно не слышал птиц. Исчезли сойки, исчезли мелкие шорохи в подлеске, даже насекомые почти не жужжали.

Он остановился. Поднял руку. За спиной все замерли.

— Что? — шёпотом спросил ближайший боец и медленно перевёл автомат вправо.

Штурм не ответил сразу. Справа хрустнула ветка. Негромко. Но совершенно отчётливо.

Потом ещё одна. Штурм повернул голову. Между деревьями стоял волк. Метрах в тридцати.

Большой, серый, с тёмной полосой вдоль спины. Не истощённый, не больной. Он стоял немного боком, голова была опущена, уши направлены вперёд.

— Не стрелять, — тихо сказал Штурм и медленно опустил ладонь. — Пока не стрелять.

— Я и не собирался, — ответил кто-то за его спиной, хотя в голосе слышалось напряжение. — Но их тут больше.

Слева появился второй волк. Потом третий. Ещё один двигался дальше, почти сливаясь с серыми стволами.

Штурм почувствовал, как по спине, уже мокрой от пота, прошёл неприятный холодок. Волки не бросались и не рычали — и именно это делало ситуацию хуже. Они просто смотрели.

А если не просто? Волчья стая таких матёрых, крупных может сильно навредить. Они не менее, а может, и более опасны, чем молчуны.

— Сколько? — спросил боец позади.

— Четыре вижу, — ответил Штурм, не двигая головой. — Может, больше.

— Если пойдут?

Штурм медленно выдохнул.

— Тогда будем делать всё очень быстро. Всем быть готовыми. Стрелять нельзя. В ножи. Иначе никак. Мы близко от Цагельни, почти вышли на посёлок. Спалимся — провалили задание.

Он повернулся к первому волку. Зверь тоже повернул морду прямо к нему. И несколько секунд они просто смотрели друг на друга.

Штурм слышал собственное дыхание. Слышал, как где-то за спиной кто-то медленно меняет положение ноги. Слышал слабый скрип ремня автомата. А волк не двигался.

В его взгляде не было ни человеческой злости, ни страха, ни той пустоты, которую Штурм уже привык видеть у молчунов. Там было что-то другое — холодное, спокойное внимание.

Штурм вдруг подумал, что зверь словно оценивает. Сколько их. Насколько они опасны. Стоит ли связываться. Он сам не понял, зачем заговорил.

— Ну что? — тихо сказал Штурм и чуть наклонил голову. — Посмотрел?

Волк дёрнул ухом.

— Мы вам не мешаем, — продолжил Штурм, чувствуя себя идиотом и всё равно не отводя взгляда. — Вы нам тоже.

— Штурм... — очень тихо позвал кто-то.

— Молчи, — сказал он, не оборачиваясь.

Волк стоял ещё несколько секунд. Потом посмотрел в сторону, куда должны были двигаться люди. Так, словно бы мордой показывал направление. Просто повернул голову, сделал два шага, ещё раз оглянулся и ушёл между деревьями.

Второй двинулся следом. Потом третий. Последнего Штурм видел дольше остальных — серую спину, мелькающую между кустами.

Наконец исчез и он. Никто ещё несколько секунд не двигался.

— Ты сейчас серьёзно с волком разговаривал? — наконец спросил боец позади, выдыхая так, будто всё это время держал воздух в груди.

Штурм повернулся к нему.

— Да.

— И что он сказал?

Штурм поправил автомат.

— Что ты ему не понравился, — пошутил командир группы, но внутри его трясло.

Нет, не потому, что он испугался. Страха не было. А было... страшное понимание, что он только что словно договорился со зверем. Что они союзники и умное животное невербально говорило об этом. А ведь именно тут, рядом с Цагельней, Карповкой и садовыми товариществами, были раньше случаи нападения волков на людей и со смертельными исходами для прямоходящих, возомнивших, что они и есть венец природы.

Напряжение отпустило лишь немного.

— Пошли, — сказал Штурм и двинулся первым. — Пока дипломатические отношения не ухудшились.

— Первый! — обратился один из бойцов Штурма к своему командиру. — Смотри сюда!

Штурм тут же приблизился.

— Союзники, блин... волки — наши союзники, — усмехнулся Штурм.

В кустах лежали три тела, обезображенные, только похожие на человеческие. Это молчуны. И они были растерзаны волками. Вот что хотел вожак стаи показать и о чём «рассказывал».

— Чертовщина, — сказал один из бойцов.

— Да нет тут никакой чертовщины, — осёк и того бойца, и других Штурм. — Вперёд!

До края леса добрались скоро. Сначала впереди стало светлее. Потом между деревьями появилась широкая полоса серого неба, за ней — бурое поле, давно не обрабатываемое, поросшее высокой травой и отдельными кустами. Ещё дальше лежал посёлок городского типа.

Цагельня. До апокалипсиса это был посёлок, где жили многие люди, не желавшие городской суеты. Коттеджи, с десяток трёх- и пятиэтажных домов, свинокомплекс...

Штурм сверился с картой, потом снова посмотрел вперёд. Домов в поле зрения было около сорока. Тут как раз была улица с в основном ветхими деревенскими домами.

Одни стояли ровно, другие заметно осели, несколько крыш провалились, заборы местами завалились внутрь участков. На дальнем краю торчала водонапорная башня, а ближе к центру находилось здание крупнее остальных — возможно, магазин или бывшая администрация.

Штурм лёг у самой кромки леса, чувствуя через одежду холодную влажность земли. Вынул бинокль и положил локти на траву.

— Обойдём южнее, — сказал кто-то сзади, присаживаясь рядом. — По полю не полезем.

— Подожди, — ответил Штурм и начал осматривать деревню. — Сначала посмотрим, чего именно мы обходим.

На первый взгляд Цагельня была пустой. Ни человека. Ни машины. Ни движения. Ни собаки. Не хватало для полной картинки катящегося перекати-поля и пакета, который взлетает под порывами ветра.

Штурм медленно водил биноклем от дома к дому. И вдруг задержался.

Перед одним двором ворота стояли открытыми. Трава вокруг выросла почти по колено, но там, где створка проходила по дуге, стебли были примяты.

Не высохли. Не успели подняться.

— Тут кто-то ходит, — сказал Штурм.

— Где? — спросил лежащий рядом боец.

— Дом с зелёной крышей. Ворота. Смотри по земле.

Он передал бинокль.

Тот долго смотрел, потом тихо присвистнул.

— Точно.

Штурм забрал оптику.

Чуть дальше возле сарая лежала куча дров. Большинство поленьев были тёмными от сырости и времени, но сверху лежали несколько светлых, почти белых на сколах.

Свежие. Он перевёл бинокль ещё правее. На окне одного дома грязь покрывала стекло почти полностью, кроме небольшого участка в нижнем углу. Будто кто-то регулярно протирал там место ладонью или тряпкой, чтобы смотреть наружу.

Ещё дальше между яблоней и сараем висела серая ткань. Влажная. Свежевывешенная. Да и унесло бы её ветром, который был неделю назад, считай, что ураган. Значит, кто-то вывесил бельё уже позже.

Потом он увидел дым. Очень тонкий, почти прозрачный. Он поднимался не из печной трубы дома, а откуда-то из-за бани и быстро растворялся на фоне серого неба.

— Люди, — сказал Штурм и опустил бинокль. — Здесь точно есть люди.

— Сколько? — спросили сзади.

— Не знаю.

— Тогда обходим.

Штурм хотел согласиться. Но не согласился. Что-то не давало ему покоя.

Он снова поднял бинокль и прошёл деревню слева направо, теперь уже быстрее. Дом. Сарай. Колодец. Забор. Старый трактор. Окно. Пустая дорога. Ещё дом. И ничего. Никого.

И вот именно это «ничего» начало раздражать.

— Слишком тихо, — сказал Штурм.

— В смысле? — спросил лежащий рядом боец.

— В прямом, — ответил он и чуть прищурился. — Есть люди. Есть дым. Есть свежие дрова. Но нет никого снаружи.

— Может, прячутся. Молчунов не дразнят.

— Все сразу? И кто не дразнит молчунов, тот сидит в укрытии и не бродит... Да, сейчас никто не бродит, — Штурм явно терялся.

Картина, что предстала перед ним, была словно бы срежиссирована.

Он снова посмотрел. Ни собак. Ни кур. Ни коз. Ни человека с ведром.

Никакого бытового движения.

Штурм почувствовал знакомое неприятное напряжение где-то под рёбрами. Не страх. Предупреждение.

— Назад, — сказал он.

Боец рядом повернул голову.

— Что?

— Назад в лес, — повторил Штурм уже жёстче. — Не по одному. Медленно. Нас здесь ждут. А если и нет, то нужно растянуться и не всем вместе... проследить. Птицу вызвать бы.

— Долетит ли. И вроде же проверяли, прилетали сюда.

— И никого не видели, но... отход, — сказав последнее слово решительно, Штурм показал пример другим.

Отряд начал отходить. Штурм поднялся и ещё раз посмотрел на деревню. В этот момент справа хрустнул сучок. Совсем близко.

Он резко повернулся.

Человек выскочил из-под маскировочной сетки буквально метрах в пяти. Штурм даже не успел понять, как мог его не заметить. Спец шёл на него низко, быстро, без лишнего замаха.

Штурм едва успел развернуть корпус. Удар пришёлся в плечо.

Они столкнулись тяжело, грудь в грудь, и Штурма отбросило на шаг назад. Он почувствовал жёсткий край чужого бронежилета, запах мокрой ткани и человеческого пота, услышал короткое тяжёлое дыхание прямо возле лица.

Противник схватился за автомат. Штурм рванул оружие на себя. Какая-то возня началась и там, где были остальные бойцы.

Глава 2

Ремень больно врезался в шею, когда Штурм рванул автомат на себя. Чужая рука пошла вверх, пытаясь перехватить его кисть, и он ударил локтем, не успев толком выбрать место. Попал в броню; боль мгновенно прострелила собственный сустав, пальцы на секунду ослабли. Спец, явный боец в тёмном камуфляже, качнулся, но хватки не разжал, только сильнее потянул оружие вниз. Между ними слышалось тяжёлое дыхание, пахло потом и раздавленной под сапогами хвоей.

— Сука! — выдохнул Штурм сквозь зубы, стараясь не выпустить автомат и одновременно освободиться от давившего на горло ремня. — Ты кто? Я пришёл с миром.

Ему не ответили.

Штурм не дал противнику восстановиться: шагнул вплотную, подцепил за руку, дёрнул на себя и ударил коленом в бедро. Тот на мгновение потерял опору, навалился всем весом, заставляя Штурма отступить. Под пяткой подвернулась ветка, хрустнула, и равновесие пришлось удерживать уже обоим. Вокруг тоже началось: затопали, зашуршала одежда, кто-то коротко вскрикнул после тяжёлого глухого удара. Штурм слышал всё краем сознания, понимая лишь, что его люди дерутся.

— Лежать! Руки, сказал! — рявкнул слева один из нападавших, и почти сразу чей-то вскрик оборвался, сменившись натужным хрипом.

— Да какого? Не убиваете, значит, можем говорить, — пытался достучаться до одного из нападавших ещё один боец группы Штурма.

Тем временем перед командиром группы оставался только один человек, и тот снова пошёл вперёд. Движение он поймал раньше, чем успел подумать: ушёл корпусом в сторону, пропустил руку мимо, схватил противника за запястье и плечо, резко потянул вниз. Они столкнулись, зацепились снаряжением, едва не рухнули вместе, но спец всё-таки опустился на колено. Штурм навалился сверху и добавил локтем под край шлема. Противник тяжело повалился в хвою, выпустив наконец оружие.

На секунду Штурм испытал почти звериное удовлетворение: получилось, вырвался. Он рванул автомат вверх, большой палец нашёл предохранитель, щёлкнул. Всё вокруг резко сузилось до собственного ствола и края чужого шлема. Штурм успел подумать, что сейчас выстрелит, и тут почувствовал холодное прикосновение между бровями. Круглое, твёрдое — металл, который упёрся в кожу и заставил замереть.

Даже дыхание оборвалось. Штурм медленно перевёл глаза вправо: возле него стоял второй спец, вытянувший пистолет почти вплотную. Не просто навёл — прижал ствол ко лбу, и от этого внутри всё мгновенно стало холодным. Штурм скосил взгляд и увидел, что драка вокруг уже заканчивается. Одного из его людей держали лицом в землю, другой стоял на коленях с руками за головой, а бойца с катаной прижали к дереву двое мужчин.

Меч валялся в хвое метрах в трёх, бесполезный и слишком далёкий. Всё произошло быстро, чёртовски быстро, и от этого особенно злило. На себя, на деревню, на лес, на человека перед собой, который будто заранее знал, где они появятся и что станут делать. Палец всё ещё находился рядом со спуском. Можно было попробовать — шанс оставался, плохой, очень плохой, но оставался.

— Даже не думай, — спокойно сказал спец, чуть сильнее прижимая ствол к коже. Голос у него был ровный, почти усталый, словно происходящее являлось обычной работой. — Не успеешь. И танцевать больше с тобой я не буду.

— А говорить будешь? — спросил Штурм и оглянулся.

Его пацаны были скручены, частью лежали в нокауте. Единственное, что хоть как-то оправдывало, — то, что некоторые из нападавших использовали электрошокеры и их было больше.

Штурм медленно убрал палец, стараясь не сделать ни одного движения, которое могли бы понять неправильно. Сердце колотилось так тяжело, что удары отдавались в висках, а ремень продолжал давить на шею. Спец несколько секунд внимательно рассматривал его, не отводя пистолета. Потом взгляд изменился: появилось что-то вроде удовлетворения, даже облегчения. Человек будто нашёл именно того, кого искал.

— Я тебя заждался, — сказал он, чуть склонив голову набок. — Ну… или кого-нибудь из ваших.

— Из чьих это «наших»? — хрипло спросил Штурм, нахмурившись. Во рту пересохло, и собственный голос показался чужим, но сознание сразу зацепилось за последние слова.

— Вот теперь и поговорим, — ответил человек с невесёлой усмешкой и немного отвёл пистолет. — Только я спрашивать стану. О многом. Будь готов говорить, ответы прозвучат в любом случае. Да и ты не лыком шит, понимаешь это.

Штурм машинально проводил ствол глазами, пытаясь понять, появился ли хоть какой-то шанс. Сзади раздался короткий шорох, и он начал поворачивать голову, но не успел. Что-то тяжёлое ударило в затылок, перед глазами вспыхнуло ослепительно-белое. Мир словно сорвался с креплений: лес накренился, деревья поплыли в сторону, земля вдруг пошла вверх. Он попытался выставить руку, только пальцы не нашли опоры, и тело тяжело повалилось набок.

В ушах загудело, будто голову погрузили под воду. Кто-то велел держать его, другой потребовал забрать оружие, третий сообщил, что этот живой. Слова становились глухими, растянутыми, переставали складываться в смысл. Штурм лежал на боку и почему-то почти не чувствовал щеки, которой касалась влажная земля. Перед глазами плавали серые пятна, изображение то возвращалось, то исчезало.

Последним он увидел край поля, за ним — крыши Цагельни и тонкую полоску дыма над баней. Ту самую, которую они заметили ещё из леса. Кто-то там топил печь, кто-то жил, и именно это привело их сюда. Штурм попытался удержать взгляд, но крыши расплылись, слились с тёмными ветвями. Потом свет окончательно погас.

***

Я уже третий раз смотрел один и тот же кусок записи и всё пытался разглядеть то, чего на нём не было. Дорога, опушка, тёмные верхушки елей, поле с неровными полосами выцветшей травы. Дальше — Цагельня, несколько крыш, огороды, узкий проход между заборами. Ни одного человека из группы Штурма. Они словно провалились в землю, причём вместе с оружием, снаряжением и всеми своими привычками, по которым я надеялся их узнать даже сверху.

В комнате было душно. Оператор беспилотника сидел, подавшись к экрану, и уже перестал комментировать каждое движение камеры. Я стоял у него за спиной, чувствуя, как под рубашкой липнет пот, и старался не торопить. Торопить бесполезно: от моего раздражения аппарат ниже не спустится, а люди не появятся на открытом месте.

— Ещё раз вдоль опушки, — сказал я, ткнув пальцем в карту. — От дороги до этой вырубки. И места, где можно выйти из леса, посмотри внимательнее.

— Там уже проходили, командир, — ответил оператор, всё же меняя направление. Он потёр покрасневшие глаза и снова положил руку на управление. — Под кронами почти ничего не видно. Могли остановиться в густом ельнике, могли уйти дальше. Сверху мы их там не найдём, пока сами не выйдут.

Я это понимал. Вот только понимание ничуть не помогало, когда на связи вместо знакомого голоса был один треск. Последний доклад привязывал группу к окрестностям Цагельни, после него — тишина. Мы вызывали их, выдерживали паузы, снова вызывали. Ни ответа, ни короткого подтверждения, ни ругани Штурма, которой сейчас я был бы рад больше, чем самым вежливым словам.

Связь могла пропасть по десятку причин. Села батарея, намокла рация, углубились в лес, оказались в низине, где сигнал стал совсем плохим. Могли залечь, пережидая молчунов, и выключить всё, что способно выдать их присутствие. Я перебирал эти варианты с упрямством человека, который пока не хочет переходить к худшему. Но чем дольше молчали, тем меньше верилось, что дело только в рации.

— В деревне движение, — негромко сказал оператор, и я сразу наклонился к экрану. — Вот здесь, возле крайнего двора. Сейчас верну. И… командир, я так думаю, что нас кружили. Потому ничего…

— Картинку давай и думай, как объяснишь мне, как и кто кого крутит, — сказал я.

Картинка поплыла, дёрнулась и остановилась. Между домом и хозяйственной постройкой мелькнула фигура, потом скрылась за крышей. Разглядеть лицо или одежду не получилось, зато человек двигался вполне осмысленно: вышел, огляделся, быстро пересёк двор. Через несколько секунд дверь пристройки закрылась. Молчун так себя вести тоже мог, наверное, только слишком уж складно всё получилось.

— Запись сохрани, — сказал я, выпрямляясь. — И покажи, что у вас было до этого. Ты говорил про дым?

— Есть дым над баней, — ответил оператор и перевёл камеру. — Слабый, но печь точно топят. Она словно появилась из ниоткуда. Есть такая аппаратура, мощная, через «Рассвет» работает. Подавляет картинку на слабом дроне и даёт свою. И ещё во дворе бельё висит. Когда впервые смотрели, там никого не было, а теперь возле забора ведро переставлено.

— Я, конечно, могу показаться диким, но объясни мне, непонятливому, что это, — сказал я, начиная терять терпение.

Оператор тяжело вздохнул.

— Это не ты, командир, дикий. Эта технология появилась только-только. Так что… я не думал, что тут такое встречу. Нам говорили, что есть перспектива нарваться на статичную картинку или повторяющееся видео, которое транслируется на простые, не на оптоволокне, «Старлинке» или «Рассвете»…

— Всё! — прервал я оператора.

С одной стороны, было неуютно понимать, что я ничего не понимаю. С другой — теряем только время, без толку. Не в школе, чтобы учиться. Найдём время на ликбез позже.

— Я понял только, что мы не могли цеплять Цагельню и другие населённые деревушки рядом, потому что нам транслировали, что там ничего и нет. Без технических подробностей.