Предпоследнее желание

Мэри Соммер

Предпоследнее желание

Глава 1 — в которой во всём виноват кот

Тук-тук, тук-тук.

Каблуки старых тётушкиных туфель стучали по мостовой.

Ночью прошёл ливень. В серых камешках, отполированных водой и морскими ветрами, отражались фонари. Один за другим они гасли, уступая рассвету.

Тукитуки… тук.

Лора поскользнулась. Левая туфля (они были велики на два размера) ускакала бы в сточную канаву, чтобы лодочкой уплыть к морю — и в дальние страны, мечтательница… Если бы её не держали набитые внутрь дополнительные чулки.

— Я успею!

Подхватив мокрый подол юбки, Лора побежала быстрее. Её преследовали: первый рассеянный свет, дымка тумана, домашние дела. А на набережной уже затихали ярмарочные колокольчики. Вот-вот взойдёт солнце, и чудесники из-за горизонта на целый год разберут свои яркие шатры.

Конец улицы. Часовая башня. Мяукнув, дорогу Лоре перебежал белый кот. На удачу!

Дорога взяла уклон вниз. Стёртыми подошвами по мокрым камешкам Лора больше скользила, чем бежала. Она не боялась снова упасть. Она боялась не успеть, ведь новый шанс загадать желание представится только через год.

Лора выскочила на пляж. В нос ей ударил запах водорослей, яблочного сидра и медовых пончиков. На миг она зажмурилась. Жители шумных городов любят прижимать к уху витые раковины, чтобы услышать море. На побережье, на границе суши и бесконечного водного зеркала, море слышно всегда.

Волосы путает ветер. Чайки кричат, охотясь за сдобными крошками. Мелкая галька перекатывается, хрустит под ногами… и шум. Даже в полный штиль море дышит. Стучит его огромное подводное сердце.

— Ну и чего мы тут стоим-мечтаем, чаек считаем?

Какой-то рыбак с сетью на одном плече и дурным настроением на другом решил пройти именно в том месте, где Лора имела неосторожность остановиться.

— Простите. — Она отскочила.

Солнце уже расплескало янтарь по линии горизонта. У кромки воды то уплывали, то выкатывались на берег праздничные ленты, цветы и промокшие бумажные фонарики. Закончилась последняя ночь лета, а вместе с ней и ярмарка.

Истратив все силы, и скорость, и веру, Лора медленно брела вдоль берега. Вокруг суетились припозднившиеся торговцы, разбирали шатры и раскладывали товары по ящикам, чтобы отправиться с ними в другие города. Никто не обращал внимания на девушку в старомодной блузке, с туго стянутыми в узел волосами — чёрными как уголь, чёрными как ложь. Заработали достаточно? Или Лора не производила впечатления выгодного покупателя?

— Простите, а у вас не осталось звезды? — бормотала она себе под нос.

Хотя бы самой маленькой и тусклой.

Вряд ли, звёзды раскупали быстрее всего, часто ещё до полуночи. И всё же Лора мчалась через весь город в надежде поймать одну за хвост.

— Скажите, вдруг у вас закатилась под прилавок бутылка со звездой?

Лора разговаривала сама с собой, поэтому подпрыгнула от неожиданности, когда ей ответили.

— Закатилась, а ты откуда знаешь?

Почти в самом конце пляжа, у старого покосившегося пирса, остался последний шатёр. Разукрашенный в цвета неба, он явно прятался, чтобы простоять тут до следующего года. У прилавка ждал мужчина. Ха, вот уж кто нелепо наряжался!

Строгий сюртук с лацканами, отглаженные брюки, из-под которых торчали остроносые — точно мордочки ежей — мокасины. Седую голову венчала выцветшая, некогда алая феска с кисточкой. Мужчина был таким высоким и узкоплечим, будто кто-то ухватился за эту кисточку и вытянул его вверх. Несмотря на седину, старым он не был. Сеточка морщин только в уголках глаз и губ — от лукавых улыбок. А под острым носом — чёрные усы, тонкие и экстравагантно закрученные.

Таких заморских гостей Лора ещё не встречала. Он не был похож ни на моряка, ни на прядильщика, ни на стеклодува.

— Ты пришла купить звезду, девочка? — Чудесник подкрутил ус. — Тебе повезло, у меня последняя осталась.

Прежде чем Лора успела кивнуть, он достал из-под прилавка бутылку… небольшую, тусклую, с мутным стеклом и неровным горлышком. Свет изнутри едва пробивался сквозь налёт времени и пыли.

— Вот это?.. — протянула Лора с сомнением.

Бутылка выглядела как забытый в сыром подвале портвейн. Лет сто назад.

— Не хочешь?

Ловкие тонкие пальцы, какие бывают у фокусников и карманных воришек, сомкнулись вокруг горлышка. Огонёк внутри пульсировал.

— Хочу.

— Семьдесят франков.

Лора заозиралась с глупой надеждой, что у неё за спиной вырастет другой шатёр — и другой добрый чудесник без хитрых усов предложит ей самую яркую звезду… франков эдак… за двадцать пять. Но на пляже почти никого не осталось.

— Пятьдесят, — выпалила она, приосанившись.

— Шестьдесят пять. — Торговец облокотился на прилавок — хватка стала крепче, аж костяшки побелели.

— Пятьдесят пять.

— Шестьдесят.

— Нет. Пятьдесят пять.

В кармане у Лоры было пятьдесят шесть франков, которые она откладывала полгода. Если сойдутся на этой цене, у неё останется целый один. А ещё звезда с сомнительным волшебным потенциалом.

Главное, не выдать себя. Лора вплотную подошла к прилавку. Она вспомнила и попыталась изобразить лицо тётушки, когда та произносила: «нет, Лорелея, ты не пойдёшь на танцы». Глаза чуть сощурены, брови в форме крыльев чайки, подбородок поджат. У тётушки ещё раздувалась правая ноздря, но Лора так не умела.

— Идёт! — Чудесник расплылся в улыбке, но бутылку пока не отпустил. Он выставил вторую руку ладонью вверх.

Что ж… Лора отвязала с пояса потёртый кожаный кошелёк и отсчитала сорок медных монет. Ещё десять позвякивали в потайном кармане юбки. В манжетах блузки прятались остальные.

Чудесник не пересчитывал, определил по весу. Его сложенная ладонь — как нагруженный сокровищами корабль — уплыла под прилавок.

А Лора наконец взяла бутылку.

Стекло было тёплым и шершавым; огонёк внутри замер, притаился. Больше Лора ничего не заметила и не почувствовала. Обычный фонарь, какие стоят вдоль дороги, только очень дорогой. В такие моменты люди часто себя ругают: сожалеют об импульсивно принятых решениях и представляют страшные их последствия.

Лорелея Верлен так не умела. В палитре её воображения были только светлые краски — чтобы рисовать лавандовые облака и летающих китов. И живой ветер, и говорящие деревья, и долгожданные встречи, и будущее, которое только счастливое.

Прижав бутылку к груди, Лора побежала домой. Обернувшись, она увидела бы, что шатёр — вместе с чудесником и её последними деньгами — исчез.

✶

— На самом северном берегу, где отвесный утёс тянется к небу, чтобы коснуться пурпурной звезды, растёт серебристый лён. В тех краях нет фонарей, потому что бескрайние поля сияют ярче луны. Урожай собирают осенью, перед первыми ночными заморозками. Высушенные стебли отдают в мастерские под открытым небом: там прядильщики плетут сети. В штиль, когда вода гладкая, точно зеркало, моряки выходят на парусных лодках и ловят в сети отражения звёзд. Они плывут очень осторожно, чтобы не испугать, не расплескать огоньки. Свет легко притягивается к свету. А на берегу уже пылают печи стеклодувов. Из разноцветного песка получаются бутылки самых причудливых цветов и форм — в них и помещают пойманные огоньки: закупоривают воском, запечатывают шёлком… И пусть в бутылках не звёзды с неба, а лишь отражения, они всё равно умеют исполнять желания.

— Ерунда.

— Сказочки для дураков!

— Твоя бутылка вообще не причудливая, знаешь ли.

— А мне домой пора.

Мальчишки бросились врассыпную.

Ну и пусть, не доросли ещё. Лора подозревала, что детские фантазии превращаются в веру в чудеса только после шестнадцати — с ней, во всяком случае, год назад случилось так. Она стояла под яблоней на заднем дворе, смущённый Эвет Сонье целовал её в губы, а Лора (о том, что надо закрывать глаза, подружки рассказали ей позже) считала звёзды. Первая влюблённость? Вовсе нет, да и с Эветом они с тех пор лишь пару раз обменялись приветствиями. Но той ночью звёзды впервые показались Лоре какими-то другими.

В конце улицы Сухоцвета показался дом, где она выросла. Такой же вытянутый, как тот чудесник — только не за кисточку на красной феске, а за дымоход на красной черепичной крыше. Лора прошла под потёртой вывеской «Три табуретки», обошла дом вокруг и через чёрный ход проскользнула внутрь. Предательски громко щёлкнул замок и заскрежетали дверные петли, им подпели скрипучие половицы. Ступеньки на второй этаж будто стонали: мы слишком древние для каблуков, почему бы тебе не взлететь?

В полумраке задвинутых ставней Лора прошмыгнула через второй этаж, где располагалась тётушкина спальня, кухня и запертая на три замка кладовая — на мансарду. Здесь пахло деревом и сухой лавандой. А ещё одуванчиками. Вопреки общепринятому мнению одуванчики имеют ярко выраженный аромат отлива, Млечного Пути и приключений.

Мечты о путешествиях не мешали Лоре считать свою мансарду лучшим местом в мире. Она любила набивать шишки о скошенный потолок, любила единственное круглое окошко, которое выходило… на крышу другого дома, но всё же показывало кусочек неба. Матрас на кровати вмятинами и выпуклостями демонстрировал усталость: от беспокойного ворочанья, сидения с книгой, прыжков и роли пиратского судна. Зато одеяло было мягким и тяжеленным. Вдоль восточной стены выстроились сундуки: сундук с книгами и тетрадями, сундук с одеждой, сундук с всяческими находками. Последний был уже таким полным, что находки, смешавшись и перепутавшись, стали снова называться потеряшками.

Лора сбросила туфли и опустилась на колени перед кроватью. Её последняя монета из подкладки юбки отправилась в тайник под плетёным ковриком. Бутылку Лора положила на одеяло. Сглотнула, пригладила волосы. Отважилась, наконец, внимательно рассмотреть покупку.

Стекло выглядело очень толстым. Наверное, поэтому звезда внутри мерцала так тускло — её свет не мог пробиться. На мгновение Лоре захотелось выпустить её, но делать это было нельзя. Хоть говорят, что звёзды — самые свободолюбивые существа на свете, их отражения не умеют жить отдельно от водной глади, сияющей сети и снаружи стеклянного домика. Выпусти — растает, растворится, потухнет, словно и не было никогда.

Воск потемнел от времени, рисунок печати почти стёрся, шёлк истрепался. Эту звезду явно поймали не прошлой осенью и даже не той, что закончилась два года назад.

— Ты здесь давно. — Лора погладила пальцем горлышко. — И я тоже… уже давно здесь.

Она подгребла вокруг бутылки одеяло, чтобы — вот глупость! — той было удобнее лежать. Потом наклонилась низко-низко и уже собиралась прошептать заветное желание…

✶

Канталуна Верлен была из тех, с кем здороваются. Всегда. И вежливость играла в этом далеко не главную роль.

По негласным законам Вселенной каждое проявление неучтивости равнялось одному разбитому волшебному зеркалу: после — жди беды. Забился дымоход, стул развалился прямо во время обеда, дочка сбежала с каким-то прохвостом… вот и думай, а не оттого ли это, что в минувшую субботу в лавке молочника ты толкнул мадам Верлен локтем и не извинился.

И хотя имя её было созвучно с названием самого сладкого сорта дыни, лицо у Канталуны было такое, будто она съела лимон.

Или собиралась накормить лимоном вас.

Племянницу мадам Верлен воспитывала с любовью. А любовь — это что? Завтрак, обед и сытный ужин по расписанию. Пуховое одеяло, новое платье к празднику и жгучая перекись на ободранные коленки. Любовь складывается из поощрений и запретов. Дать образование, приучить к труду и скромности, научить держать осанку и удары судьбы (судьба, как известно, тот ещё боксёр — только и успевай отбиваться) … Не разрешать гулять по крышам, танцевать на бортике фонтана и, главное, уезжать.

За свои тридцать семь лет Канталуна Верлен ни разу не покидала город. Старый родительский чемодан давно служил подставкой для фикуса, а вокзал, откуда раз в сутки уходил почти пустой поезд, она многократно предлагала снести за ненадобностью. Даже мечты о путешествиях считались недостойной тратой времени.

Вот поэтому Лора испуганно подскочила, когда на лестнице послышались шаги.

Как она выглядит? Выветрился ли уже запах моря и тайны? Румянец с щёк вряд ли сошёл… Причесаться не успеет, но неряшливость от пробежки и после сна, к счастью, почти одинаковые. Лора нырнула в домашнее платье, взбила подушку попушистее. Вытянулась в послушную степенную струночку, которая не ускользает до рассвета из дома и не грезит о пустом-несбыточном.

После формального стука дверь отворилась. Тётушка Канталуна выросла в проёме зловещей тенью (если у зловещих теней бывают блестящие пряжки и блузки с накрахмаленным воротником). Она не терпела полутонов: если блузка, то белая; юбка — серая, тёмно-зелёная или синяя. На носу — ни одной веснушки, в каштановых волосах — ни одной выгоревшей на солнце пряди. Лора верила, что тётя никогда не поседеет, ведь это предполагает некую легкомысленную разноцветность.

— Доброе утро, — пропела она.

— Доброе утро, Лорелея. — Тётушка прошла в комнату. — Хорошо ли тебе спалось?

Всю ночь глаз не сомкнула.

— Крепко-крепко спалось, без глупых сновидений! А тебе, тётя Лу?

— Присядь-ка…

Лора метнулась к шкафу, вытащила на середину комнаты стул и уселась, сложив руки на коленях. Она знала, что сейчас случится. Вернее, не случится — никогда ещё не случалось.

— Смотри, что мне прислали.

Тётя показала ей продолговатую коробочку.

— Из чего на этот раз? — монотонно спросила Лора.

— Сталь с вкраплениями серебра.

— Стоили, наверное, кучу денег!

Лорелея прикусила язык, чтобы не ляпнуть про новые туфли по размеру — куда более разумную инвестицию. С покорным вздохом она вытащила из волос гребень. Волнистые чёрные пряди рассыпались, укрывая плечи, и руки, и талию, и сиденье стула.

— Они ещё длиннее стали, — констатировала Канталуна.

— За последний год всего на четверть дюйма.

Дальше всё происходило по знакомому сценарию. Коробочка — а они уже бывали бархатными, бумажными, деревянными или вовсе не коробочками, а лоскутами ткани — открылась. На дне блеснули ножницы. В отличие от предыдущих (тяжёлых и страшных, для стрижки овец) эти выглядели симпатично: новенькие, серебристые, с гранёным гвоздиком и завитушкой на кольце.

Тётя Лу подхватила тонкую прядь Лорелеиных волос и отмерила длину до середины шеи — как у неё самой. Лора зажмурилась. Рядом с её ухом лезвия ножниц с бренчащим з-зжинь скользнули друг по другу. Потом обратно, быстрее: з-жинь.

И всё… никаких шурх и фшшшрр, никакого мягкого, почти невесомого фшух, с которым срезанные волосы упали бы на коврик. После ещё нескольких истеричных з-жинь туда и обратно стало тихо. Когда Лора открыла глаза, тётя Лу накрывала скривлённые ножницы крышкой.

— Снова не получилось? — поинтересовалась она участливо.

— Когда-нибудь твои волосы заполнят собой весь дом.

Канталуна всё ещё держала длинную прядь. Топор… Топор она ещё не пробовала.

К счастью, обдумать эту идею тётушка не успела, потому что вмешалась судьба. Ну или случайность — кто во что верит. Цепочка событий, обычных и невероятных одновременно, запустила другую цепочку — но это позже вечером, а пока…

Мимо промчался утренний ветер, обычный для приморского городка. Окно со стуком распахнулось. Соседский серый кот, который по утрам обычно гулял по крышам, счёл это приглашением: он запрыгнул на доску-самодельный-подоконник, сбросил на пол тетрадь, сбросил кактус… по красивой дуге перелетел на кровать.

И снова Лорелея догадалась, что сейчас случится, хотя такого уж наверняка ещё не случалось никогда. Она не успела остановить кота, который при всей своей корпулентности и неповоротливости уже сгрёб одеяло и полез под подушку.

— Нет!

Но подушка уже приподнялась. Не пойманная когтистыми лапами скользкая бутылка перевалилась через край матраса — не разбилась — и покатилась дальше прямо к ногам Канталуны Верлен.

Лора приготовилась к буре. К шторму, урагану, подводному землетрясению — всему убийственному, что в море бывает. Но тётя просто подняла бутылку и сказала:

— Верни животное хозяевам, Лорелея. И приберись здесь, чтобы я ни одной шерстинки потом не нашла. У меня — апчхи! — жуткая аллергия.

✶

Лора не расстроилась, и на это было три причины.

Во-первых, мадам Сонье. Она долго благодарила за возвращение кота, долго извинялась, а потом накормила Лору маковыми ватрушками.

Во-вторых, бутылка просто переселилась из-под подушки на барную витрину. Со звездой ещё можно будет поговорить!

А в-третьих, тётушка Канталуна вечером наконец-то отправилась на свидание со своим библиотекарем. Всего лишь после четырёх лет ухаживаний. После сезонных букетов, корзин с яблоками и грибами, ракушечных шкатулок, отремонтированного радио и двух дюжин редких книг. Если всё пройдёт приемлемо, тётя вернётся в добром расположении духа. Если… если кавалер начистит ботинки и отгладит рубашку до состояния зеркала, не будет чересчур молчаливым и слишком болтливым, не станет нести романтическую чушь о звёздах и ни в коем случае — даже в порыве нежности — не вздумает назвать тётю «Лулу».

— Много времени это не займёт, — заверила Канталуна Верлен, надевая перчатки.

Скрестив за спиной пальцы, мечтая, чтобы она задержалась подольше (вовсе не ради себя, просто за последние семнадцать лет у тётушки было на одно романтическое свидание меньше, чем у племянницы — то есть ноль, — а куда это годится), Лора обещала вести себя хорошо.

Она любила оставаться одна. Спускалась на первый этаж — в трактир «Три табуретки», который остался от дедушки, — и воображала себя королевой во дворце.

Сегодня был четверг, традиционный выходной во всех питейных заведениях города.

В углу скрипел потрёпанный временем граммофон. На двери снаружи покачивалась табличка «закрыто», а внутри покачивалась швабра, с которой Лора танцевала между столами вальс. В её воображении деревянные доски превращались в начищенный до блеска паркет, тусклые лампы становились роскошными канделябрами: их отблески множились в бутылках на витрине, будто в зеркалах.

— Господин Швабра, вы вальсируете великолепно, — хвалила Лора, приседая в реверансе.

— Всё благодаря вашей ловкости и грации, мадмуазель Лорелея, — отвечала она себе низким гнусавым голосом.

Домашнее платье и выцветший фартук представлялись вечерним нарядом, лёгким как вздох. Не тряпкой, а изящным кружевным платком Лора полировала латунный кран для пива; она вытягивалась в пируэте, чтобы стереть пыль с бутылок на верхних полках. Кальвадос, вино, анжуйский ликёр, её звезда…

Лора отставила швабру и остановилась перед бутылкой с кривым горлышком. Ближе к ночи огонёк сиял чуть ярче, а когда Лора трогала мутное стекло, — пульсировал.

— Нравится тебе здесь, на витрине? — спросила Лора. — Может, подружишься с кем-нибудь… только не с коньяком, пожалуйста. Этот здорово бьёт в голову, потом исполнишь моё желание как-то неправильно.

Она приложила ладонь ко рту и приготовилась шептать, но не успела. Дверь с невежливым грохотом распахнулась, и через порог перевалились двое. Лора их не знала, но внешне оба соответствовали типу молодых людей, от которых тётя Лу настоятельно рекомендовала держаться подальше. Пиджаки помятые, верхние пуговицы рубашек будто никогда не были созданы для того, чтобы их застёгивали. Ботинки мало того, что грязные, так ещё и петельки шнурков разного размера. Один был рыжий — «от таких добра не жди» — и давно пренебрегал стрижкой. Войдя в помещение, где находилась девушка, он даже не потрудился снять шляпу, что, по мнению Канталуны Верлен, было восьмым смертным грехом. Другой шляпы не носил, зато его подбородок покрывала неопрятная многодневная щетина.

— Вообще-то, у нас закрыто, — звонко проговорила Лора. — Там табличка на двери.

— Вообще-то, мы уже вошли, — передразнил её рыжий в шляпе.

Оба расхохотались. От них несло тем самым, который здорово бьёт в голову. Дверь закрылась, теперь — молодец, Лора, могла бы и сама раньше додуматься! — на ключ. Незваные гости принялись инспектировать помещение на предмет побезобразничать.

— Лучше вам покинуть трактир по-хорошему, — посоветовала Лора. Швабра в её руках превратилась из партнёра по танцам в шпагу, однако это не произвело должного устрашающего впечатления.

— А то что, птенчик? — спросил тот, что не любил бриться.

Покачиваясь, он добрёл до граммофона, вытащил и повертел в руках пластинку. Скучно… вот натёртые до блеска кружки для пива — другое дело. Пока он наполнял две, его неприлично рыжий друг вырвал несчастного господина Швабру и отбросил в угол. Потом схватил брыкающуюся Лору за талию и посадил на стойку.

— Тут сиди и не мешай.

Лора стукнула его тряпкой по носу, за что получила щелчок — тоже по носу.

Ай…

Пока гости пили пиво, Лора думала. Драться ей бы не хотелось. Она могла! Просто не хотелось бы… даже с высокими шансами на победу (спросите соседских мальчишек). Эти двое были взрослыми и плечистыми, а после мешанины напитков — бесстрашными и глупыми.

Помогая иногда в трактире, Лора ни разу в жизни не пробовала ничего крепче кофе, но ей посчастливилось со стороны наблюдать разные степени опьянения. По шкале от «лёгкой ряби на воде» до «лавки чудес» эти двое почти достигли стадии «капитан»: глаза блестят, речь течёт как ручейки весной; сначала они признаются всем в любви и обещают подвезти в любую точку света на несуществующем корабле… а потом крушат мебель.

Что ж, эти «капитаны» признания в любви решили пропустить. Допив пиво, они один за другим бросили кружки на пол. За короткий дзинь Лора успела посчитать убытки и представить тётушкин гнев (для которого, конечно же, существовала отдельная шкала).

Рыжий начал открывать бутылки на витрине и нюхать содержимое. Если запах устраивал, он отпивал пару глотков. Если нет — морщился и с размаху бросал открытую бутылку на пол.

Дзинь. Портвейн, сорок франков.

Плюх.

По залу стелился хмельной аромат разлитого вина и неприятностей.

Лора спрыгнула и бросилась к окну. Если успеть открыть и заорать что есть мочи, сбегутся соседи. Но небритый поймал её на полпути и сжал в корявых объятиях.

— Потанцуй со мной, птенчик?

От его сорокаградусного дыхания у Лоры закружилась голова.

— Лучше наденьте, — она со всей силы наступила ему на ногу, — граммофон себе на голову.

Но грязный ботинок оказался слишком крепким. Пощёчина смазалась. В унисон с очередным дзинь — грушевый сидр, двенадцать франков — Лора завизжала. Таким криком чайки прогоняют крупных птиц, но с этим тупым буревестником не получилось. Он уже зажмурился, сложил губы трубочкой и полез целоваться. Щетина царапала щёку. Лора брезгливо отвернулась… чтобы увидеть, как рыжий истерично трясёт её бутылку со звездой.

— Не открывается, — обиженно пробубнил он, поправляя съехавшую от усердия шляпу.

— Не смей!

Откуда-то взялись силы, Лора вывернулась из прилипчивых объятий.

— Почему не открывается!

И рыжий сделал то, что у него получалось лучше всего.

Дзинь. Звезда, пятьдесят пять франков. Не загаданное желание, потерянная мечта.

Повисла оглушительная тишина, какая бывает только после оглушительного звона. Секунда, вторая, третья… беззвучное тиканье невидимых часов сменилось стуком — робким, но ритмичным, похожим на биение сердца. Не Лоры — её сердце разбилось вдребезги вместе с бутылкой. Не гостей.

Из-за стойки повалил густой белый дым с серебристыми искорками. Пожар? Вода, нужна во… Но дым клубился как-то неестественно, рос и уплотнялся, становился осязаемым. Рыжий попятился под натиском. Его дружок попятился тоже — до самой входной двери. Бормоча что-то и размахивая руками быстрее мельницы, он выскочил наружу.