Перекрёстки загробного мира

– Он столько брешет и пудрит народу мозги, что в его бредни почти никто и не верит, – встрял Вольф, ударив тяжёлым кулаком по столу, – Его лавочку вообще уже давно прикрыть надо: нет бы что-то для других сделать хорошее, он же нарочно пугает других и вводит их в панику, наживается на них. Таких вообще депортировать из Ада надо в Чистилище.

– Мне нравится ваша позиция, Вольф, – сказала я, глядя как тучный демон отодвигает тарелку от Сафа поближе к себе

– Не вздумай сожрать, – пригрозил он подчинённому, – Это для меня, – и принялся с удовольствием уплетать десерт, – Вот всем бы грешникам по три ягодки в день, и были бы они работоспособнее и вкуснее.

– Вольф, – удивлённо вскинул брови Мортус, – Странные у тебя порой шутки.

– Ты вообще шутить не умеешь.

И Смерть взгрустнул: мне было искренне жаль его каждый раз, когда он заикался про свою работу. Понятно, что забирать чужие жизни, из раза в раз сталкиваться с истериками и непониманием было ужасно неприятно, и его удивление при нашей первой встрече стало мне более чем понятным. А всё дело в том, что я не испугалась, не рыдала и не умоляла его о пощаде. Наверное, его приходу способны радоваться лишь тяжело больные и старики.

Вскоре мы распрощались с Вольфом: он отправился обратно на свой пост, прямиком в Чистилище, а мы – последовали дальше, на четвёртый круг, круг алчных и жадных, воров и крохоборов, и вообще всех, кто смеет посягнуть на чужие деньги и собственность.

Глава 6. Милые жадины из Ада

Место скупых выглядело бедно: старый и обветшалый метрополитен, эхом бьющий по ушам вой, надрывный и тоскливый. Едва подавали признаки жизни многочисленные вывески магазинов с заоблачными ценами. Сами числа ввергали в животный ужас: по сравнению с крымскими расценками, эти были ещё большим издевательством. Кстати, ГадВилл нашёл себе место и здесь: он попадался нам пару раз на выходе из метро.

Мортус шёл впереди, едва не теряясь в огромной снующей из стороны в сторону толпе. Люди выглядели максимально уныло: осунувшиеся бледные лица, прямо как на Круге Уныния, только более худые и несчастные. Я смотрела на него, и только сейчас начала приходить к осознанию того, гдея нахожусь. Это путешествие, которое я сама и вытребовала, могло стать последним. Впрочем, чем дальше мы уходили, тем, как ни странно, легче мне становилось.

Я не понимала, что со мной происходит, но Смерть внушал странное спокойствие. Мы шли молча: порой и хотелось что-то сказать, но в горле встревал странный ком. Интересно: о чём он думает? Придумал ли, как выкрутиться из неприятностей, которые ждали его из-за меня? Чёртов конспиролог не давал покоя: его угрозы выглядели вполне реальными. Итак, мы прошли пару улиц, которые как нельзя лучше показывали все красоты четвёртого круга.

По Данте, скупцы и расточители наказывались довольно скучно: подобно Сизифу, они каждый божий день были заняты выполнением монотонной работы – перетаскивали тяжести с места на место, а после, столкнувшись друг с другом, вступали в яростный бой. Как по мне, примитивно и излишне слабо. Здесь же дело обстояло совсем по-другому.

Мортус очень много рассказывал о других кругах: дальше, после четвёртого круга, наказания пойдут более существенные и страшные, поскольку и грехи более тяжёлые. Этот же круг – промежуточный, он и не лояльный, и не слишком жестокий. Люди здесь озлобленные, потому как у них столько денег, но они совсем ничего не могут себе позволить, потому что им нечем заплатить. Они всё ещё ощущают голод и жажду, но никак не могут их утолить.

Огромные обрюзглые от жира животы теперь распухали от истощения. Каждый второй из них – олигарх или депутат, что сидит, насупившись, на огромной горе своих богатств, потому как больше их некуда деть. Они смотрят новости, следят за обвалами рынков, возмущаются и истерят, и ничего не могут сделать. Впрочем, это далеко не единственное наказание для местных грешников.

– Надеюсь, что тебе хотя бы немного интересно путешествовать со мной, – начал Мортус, закуривая, – Это место – кладезь оригинальности, потому как заведует им сама госпожа Наб`илул. Великолепная женщина – она как никто другой знает, что прожить здесь, не имея за душой ничего, вполне реально. Так что грешники наслаждаются отборными страданиями. Более яркие примеры я покажу чуть позже.

– Интересное место, – отозвалась я, – Кстати, зря ты так о себе говоришь: мне очень нравится путешествовать с тобой: ты так подробно обо всём рассказываешь, что хочется слушать тебя, не переставая.

– Да? – удивился Смерть, – Никогда бы не подумал. И всё-таки, мне кажется, что ты взволнована тем, что сказал тот проходимец. Не переживай: я найду способ вернуть тебя обратно.

– Правда? – улыбнулась я, – Значит, мне нечего бояться. Знаешь, я даже не жалею, что пошла с тобой: это место удивительно. Столько идей, столько интересностей, которые достойны того, чтобы выйти в печать.

– Что же, я рад, – Мортус положил руку мне на плечо, – Тогда пойдём?

– Да, идём. Я хочу знать, что будет дальше, – кивнула я ему.

– Итак, следующая точка на нашем маршруте – четвёртый круг Ада, а после, когда мы пройдём все, мы сможем посетить и Рай. Так что наберитесь терпения и слушайте внимательно. Надеюсь, тебе понравится.

Я улыбнулась: путешествовать с Мортусом и вправду было очень приятно: он подробно и без ужимок рассказывал обо всём вокруг, пытался шутить и знакомил меня с наиболее примечательными местными обитателями. Мы шли дальше, и с каждым шагом разочарованные возгласы и стоны грешников становились всё громче и громче.

По мере приближения стоны и крики всё более отчётливо складывались в мольбы о помощи: если и не денежной, то хотя бы физической. Мёртвые не могут умереть во второй раз: они каменеют, превращаясь в бесформенную минеральную массу, в которой едва узнаются лица. Жуткое зрелище, от которого меня тотчас же затошнило. Окаменевшие глаза впали глубоко в глазницы, походившие более на бездонные чёрные дыры, впрочем, как и широко раскрытые рты, из которых урывками вылетали слова. Помогите, подайте, сколько не жалко, смилуйтесь – повторяли они синхронно, что вызывало у проходящих мимо демонов лишь издевательские ухмылки.

Один из них, рослый и худощавый, с глубоко посаженными глазами и густой шторкой седых усов, покрутил в руках блестящую золотую монетку. Козлиные рога его тянулись вверх. Тонкие губы растянулись в хитрой улыбке.

– Уважаемые граждане четвёртого круга, – заговорил он, – Хотите подзаработать и выкупить одного из вас из каменного плена?

– Хоти-и-и-им, – простонала стена в ответ, – Пода-а-а-а-айте.

– Тогда… – он бросил монетку в паре десятков сантиметров от стены, – Забирайте. Кто дотянется – тот и победил, ха-ха! – и пошёл прочь. В груди кольнула жалость: кем бы ни были эти люди при жизни, вряд ли демоны не воздают им свыше их грехов. Каждый раз, когда я порывалась дать несчастным хоть что-то, Мортус одёргивал мою руку и вёл меня дальше. Я с ужасом смотрела на свой самый страшный кошмар: эти души прозябают на холодных обветренных улицах, не имея возможности удовлетворить даже базовые свои потребности.

С другой стороны, – подумалось мне, – именно здесь место нечестных чинуш и богатеев, по вине которых ежедневно гибнут люди. С особым удовольствием я смотрела в знакомые лица. Нет ничего слаще, чем смаковать бедствия тех, кто только вчера разбрасывался деньгами направо и налево, ни во что не ставя простых людей. Вот, например, девушка, что некогда была известной: обёрнутая в лохмотья, закрывавшие все её силиконовые достижения, кроме, разве что, губ, она сидела на обочине с вытянутой рукой. Перекачанные губы едва шевелились в немой и позорной просьбе. Исхудавшее тело испещрено многочисленными татуировками.

Рядом стоял демон. Почему-то безрогий, белый-белый, как январский карельский снег. Рослый и широкий, крепкий, он казался гигантом рядом со мной. Он щурил разноцветные глаза и широко улыбался огромным ртом. Жутковатый мужчина пристально смотрел то на нас, то на встретившуюся нам по пути грешницу. Потирал огромные ладони, точно муха, готовящаяся ко взлёту. Мортус изменился в лице: мне на секунду даже показалось, будто он и вовсе стал белее. Он поджал и без того тонкие синеватые губы и нахмурил тонкие, украшенные пирсингом, брови.

– Орсино?! – вскинулся он, – Сколько лет, сколько зим, – Смерть пожал старому знакомому руку, – Какими судьбами здесь?

– Только что с войны, так вот решил посмотреть, как тут поживают некоторые мои любимки, – ухмыльнулся огромный мужик, – Вот эта самочка, например.

– Я уж подумал, тебя по мою душу прислали свыше, – выдохнул Мортус, – Не хотелось бы выходить в свой отпуск на работу. Или – ещё хуже – получать по шее за надуманные нарушения.

– Ну, как я погляжу, далеко не все они надуманные, – хищно облизнулся Орсино, – А я уж думал, что это всё слухи, что ты нашёл себе девочку! Я столько лет жалел тебя, свято полагал, что ты евнух, а ты, – тут он сжал кулак и поднял предплечье, крепко охватив его другой рукой, – ещё ого-го какой!

– Не смешно, – буркнул Мортус, отчего-то зардевший, – Я не сплю с кем попало, в отличие от тебя. Я просто сопровождающий: ещё вчера Надя умерла. И перед проводами на соответствующее ей место я просто показываю ей все прелести загробного мира. Вот и всё.

– Да-да, ври больше! – рассмеялся мой новый знакомый, – Очень приятно познакомиться, Надежда, – улыбнулся он мне, затем снова повернулся к Мортусу, – На твоём месте, я бы сейчас постарался не вляпываться в неприятности: слышал я, что твою кандидатуру выдвинули на пост начальника отдела. Выбор твой невелик: либо девчонка, которую ты знать не знаешь, либо работа в уютном кабинетике и нормированный график работы. Ты только представь: пятидневка, с оплачиваемым перерывом, из департамента уходить никуда не надо, никаких слюней-соплей. Эх, красота!

– Пожалуй, я разберусь без тебя, Орсино, – отрезал Смерть.

– Я ж тебе помочь хочу: ты если шашни водишь, то хотя бы делай это так, чтобы всякие идиоты не разносили эту информацию, как чуму блохи. Впрочем, дело-то это и не моё, поступай как хочешь. Только на твоём месте я бы раз десять подумал, прежде чем делать выбор.

– Сам знаешь: правила и права – прежде всего. Я бы ни за что не осмелился оступиться. Только прошу тебя, молчи. Заклинаю тебя, молчи, – он приблизился к Орсино, заставив того наклониться, и что-то шепнул ему на ухо. Второй Смерть изменился в лице и сочувствующе покивал, после чего похлопал коллегу по плечу.

– Молчание, знаешь ли, далеко не бесплатная штука. Что ты мне дашь взамен? – ухмыльнулся он.

– Чего ты хочешь?

– Даже не знаю… Мне надо подумать, – тянул Орсино с издевательской ухмылкой.

– И сколько времени тебе нужно на подумать? – тон Мортуса стал ещё холоднее обычного. Во взгляде его читалось явное волнение, в лице – раздражение. Мне начало казаться, что я вижу, как подрагивают его губы.

Повисло ужасно напряжённое молчание: оба Смерти смотрели друг на друга неотрывно, и только Богу известно, чем бы закончилась эта игра в гляделки, если бы Мортусу не хватило самообладания. С силой сжатые кулаки его покраснели, и я видела, как терпение его медленно сходило на нет. Орсино смотрел на него с вызовом: мол, сдержишься или сорвёшься? В этот момент Смерть представился мне канатоходцем, который может в любой момент сорваться вниз. Только если в случае бедного человека всё обернётся летальным исходом, Мортус в лучшем случае потерпит поражение, а в худшем – получит серьёзные травмы, потому как рослый и явно физически сильный Орсино выглядел на фоне истощённого Морта едва ли не медведем. Наконец, чуть-чуть погодя, он огласил своё решение:

– Я хочу… Я хочу, я хочу… Хм… – задумался он, приняв позу Сократа, – Дай-ка подумать. Я люблю развлекаться, женщин и экстрим. Поэтому, раз уж такое дело, что предложить тебе особо нечего, то я хочу… – он ткнул в меня пальцем, – Её!

Глава 7. Мортус

Что есть смерть для вас? Задавались ли вы хоть раз вопросом: а что будет дальше? Вот умирает человек, его хоронят, и разве на этом всё? Верующие люди вам ответят, что после смерти есть три пути – в Чистилище, Ад или Рай. В общем и целом они правы, за исключением разве что одной маленькой детали.

Мне уже достаточно лет, чтобы говорить об усталости. Я считаю, что устать от жизни, от всего и от всех можно в любом возрасте, и неимоверно глупо этих самых уставших от жизни людей порицать и унижать. «Хе, да ты не устал: молод ты ещё, чтобы устать» – скажут вам особенно умные товарищи. Когда-то я был человеком, но случилось так, что в какой-то момент я обессилел. Конечно, смерть казалась мне идеальным выходом из сложившейся ситуации.

Я давно позабыл своё имя, но до сих пор помню ужасающее чувство тошноты по утрам. Помню, насколько обжигающими и едкими могут быть собственные слёзы, насколько тяжелы веки и вяло тело. А ведь и я, и Орсино – все Смерти когда-то были людьми, и повелось так ещё в стародавние времена. Я чувствовал себя Патрисом Мерсо, которому впоследствии удалось умереть счастливым, и то смерть его была скорее ментальная, нежели физическая.

Я помню, что мир вокруг меня был отвратительно серым и не принимал меня к себе. Впрочем, и у меня самого не было к нему особой симпатии: мы лишь мирно сосуществовали, отчуждённо и молча. Моя работа заключалась в бесконечном перебирании всевозможных бумажек, а также в бессмысленных звонках, при которых тебя поливали такой грязью, будто ты не кредит предлагаешь, а ребёнка убил. Я работал в банке. Во всех смыслах «в банке». Лишённый всяких средств к существованию, я чувствовал себя мотыльком, который так глупо попался к очередному любопытному и неугомонному ребёнку, что точно замучает тебя до смерти.

У меня совсем не было семьи, не было друзей: я остался к своим двадцати семи годам совершенно одиноким человеком, который совсем не умел привязываться к другим. Конечно, в какой-то момент мне надоело. В декабре, в новогоднюю ночь, меня не стало: я ушёл тихо и во сне. Я полагал, что на этом мои мучения закончатся, но не тут-то было.

Я очнулся в совершенно белом, ослепляющем кабинете. Свет ламп больно бил по отвыкшим от всякого освещения глазам, и я долго морщился и щурился. Из темноты мне слышался голос, такой громкий и грубый, чуть высоковатый, до жути знакомый. Надо мной, когда я таки смог что-то разглядеть, нависал тучный мужчина с красным лицом и короткими серыми волосами. Под медицинским халатом проглядывался серый полосатый костюм. Меня пробрала дрожь: неужели реанимировали? Нет. Всё было гораздо хуже.

– Проснулся, голубчик? – прогудел он над ухом так, что у меня заболела голова, – Вставай-вставай, работать некому. Ты третий за сегодня и тебе повезло: другие, вон, в Ад попадут, а ты – будешь работать.

– Как работать? Я же умер… – осёкся я в тот день и жалобно посмотрел на мужчину.

– А вот так, голубчик! А ты чего хотел? Помер – и всё? Вас каждый день столько мрёт, что уже и забирать некому, вот и нужны нашей организации новые кадры, – он говорил громко, постоянно активно жестикулировал, а после протянул мне руку, – Мне, кстати, Вольф зовут.

– Я… А, я не помню, как меня зовут. А если я не хочу?

– Много вас таких, не хотящих. А работать надо; кому не нравится – чемодан, вокзал, на!.. Ну, ты понял. Звать тебя теперь будут Мортус: не самое редкое имечко среди Смертей, но в целом пойдёт. Вон там, – указал он мне на дверь, – Выход. Как только выйдешь, попросись в кабинет господина П., он тебе объяснит, что делать и как работать. Удачи! – махнул он рукой мне тогда на прощание.

С тех пор я стал мрачным служителем Харона, что тянул на себе тот грех, с которым умирал, – уныние. Сейчас это кажется настолько глупым: впереди была вся жизнь, возможностей – океан. Но я зацепился за Неё, ту, что стала моей личной Незнакомкой, Прекрасной Дамой, если угодно. Вечерами я читал Ей Блока, а она улыбалась, так искренно и нежно. О, Великие Пустоты, как я любил, как желал быть рядом и чувствовать Её присутствие.

Но счастье кончилось, и мои мечты разбились вдребезги, когда любовь всей моей жизни произнесла слова, ставшие для меня роковыми: «Я больше ничего не чувствую». Мир опустел, рухнул, сжался в атом и исчез. Моя жизнь потеряла все краски и всякий смысл.

Психиатр не помог: я пропил антидепрессанты около полутора лет, пока не понял, что лечение – вещь совершенно бессмысленная. Поиск новой дамы сердца означал для меня безоговорочное предательство всех моих идеалов и принципов: я клялся любить Её до конца. Забавно, но сейчас я даже не помню ни её имени, ни лица, ни голоса. Она осталась лишь смутным образом где-то в самой глубине измученного рутиной сознания.

Меня не стало в день нашей годовщины. Мне было нечего терять, и я прекрасно понимал, что обратного пути не будет. Только вот изведённый неразделённой любовью мальчишка явно не подозревал, что вместо Ада его ждёт наказание похуже.

Порой работа причиняет мне боль: я встречаю детей, которые совсем не понимают, что с ними произошло, и в отчаянии зовут родителей, плачут и просятся обратно. Их жизни забирать тяжелее всего. У них всё было впереди.

Я смотрел на Надю. Мне отчего-то казалось, что, быть может, она меня понимает. По крайней мере, это читалось в её серо-голубых глазах. На чуть загорелых щеках вспыхнул румянец не то от смущения, не то от гнева – это довольно частая реакция на Орсино.

Я не из тех, кто любит распоряжаться людьми и их судьбами. Я не из тех, кто в здравом уме отдаст хоть кого-то этому ненормальному извращенцу. Надя внезапно схватила меня за руку, с силой сжав кулак. Орсино с вызовом смотрел на меня: выжидал, точно хищник на охоте, что же я буду теперь делать. Мы знакомы давно и мне было известно, что нет для него большей радости, чем чужой гнев, удивление, шок и даже страх. Он словно энергетический вампир, жаждущий повсеместно быть в центре внимания. Игра только началась. Я не мог позволить ему победить.

Во мне боролись лёд и пламень: с одной стороны – я мог бы отдать её на растерзание этому ублюдку, не заботясь больше о том, что меня могут лишить заслуженного повышения. Тело уже ощущало мягкое кресло в отдельном кабинете. Тихом кабинете, где всё будет так, как мне того захочется. Не менее привлекательным казался и заслуженный отпуск, которого мне так не хватало. С другой стороны – Надя, такой же одинокий человечек, песчинка в море отчаяния и безнадёги. Отдать её Орсино означало стать таким же, как он: беспринципным эгоистом. Растоптать её надежды, убить в ней всякое влечение к жизни и веру в людей. Увы, я не тот, кто так поступает. Совсем не тот.

Я притянул её к себе, прижал плотнее, как бы давая защиту, ощущая, как её тёплое дыхание касается мёртвой кожи. Орсино улыбался, скалился, и глаза его горели недобрым пламенем. Он знал, что я не смогу поступить иначе. Смерть вплотную приблизился к нам, нависая, точно колосс, над нами. Немного погодя, он отстранился и рассмеялся, точно безумный.

– Я так и знал, Морт, так и знал! – проронил он, задыхаясь от собственного смеха, – Знал, что ты снова выберешь роль агнца.

– И чего ты хотел этим добиться?

– Я просто развлекаюсь: неужели ты забыл? – улыбнулся Орсино, с силой хлопая меня по плечу так, что я едва не упал, – Твоя реакция того стоила, уж поверь мне на слово! Такой испуганный и злой, у-тю-тю, как котёнок!

– То есть, – начал понимать я, – Это был очередной тупой развод? – Орсино кивнул мне в ответ, – Тогда чего ты хочешь на самом деле?

– О, дорогуша, ты узнаешь об этом потом, когда подпишут приказ. И учти: я не терплю отказов в подобных просьбах, – шепнул он мне на ухо, испарившись так же внезапно, как и появился. Мы стояли в недоумении и могли лишь смотреть на внезапно образовавшуюся пустоту. Улица пронзительно молчала, и даже вросшие в стену грешники не издавали ни звука.

Я почему-то вспомнил слова Прокопия о том, что он это дело просто так не оставит. Лысый мерзавец. Хотелось убить его, разобрать по частям, как конструктов, и долго-долго мучить. Но насилие – это не мой путь, ведь есть способы ведения войны гораздо более страшные и изощрённые, чем этот.

До метро мы шли в тишине: Надя задумчиво разглядывала здания и стены, вывески и знаки, но так ни о чём и не решилась спросить. Она по-прежнему стальной хваткой держала меня за руку, словно всё ещё боялась, что кто-то посмеет посягнуть на неё. Внутри что-то дрогнуло: я до сих пор чувствовал её тепло. Приятно. Её лицо отчего-то казалось мне до боли знакомым, но я точно был уверен, что прежде мы ни разу не встречались.

– Следующий круг, – решил прервать я неловкое молчание, – Может быть ещё более неприятным и шокирующим, потому что на нём содержатся гордецы и агрессоры. У них, как и у всякого, есть свой хозяин, и имя ему – Гиад. При жизни он был политиком, причём довольно успешным, но пошёл не тем путём и быстренько угодил в Ад, где его за доблесть и фантазию повысили сначала до рядового демона, а после – до стража одного из кругов

– Звучит интересно, – улыбнулась она, – Пообещай, что закроешь мне глаза, если появится что-то слишком страшное.

– Обещаю, – с улыбкой ответил я, беря её за руку. Шумно прогремел вагон, и спустя пару мгновений мы вошли в его распахнутые двери. Встретил нас полупустой салон и яркий-яркий свет.