Владелица Пустых земель

Я медленно села, и голова закружилась. Не от удара — от того, что я не узнавала ничего вокруг. Я провела ладонью по лбу, чувствуя, как кожа под пальцами прохладная и влажная от росы, и как мышцы шеи напрягаются, удерживая голову, которая казалась слишком тяжёлой, будто наполненной свинцом. Впереди, в двадцати шагах, стоял дом. Я различала его в звёздном свете — невысокое, крытое тёмной черепицей строение из грубо тёсаного камня и тёмного дерева, и я видела, как стены сложены неровно, с широкими швами, заполненными мхом, который серебрился в темноте, и как черепица лежит внахлёст, кое-где покосившись от времени, но всё ещё держащаяся на своих местах. Окна были маленькими, прямоугольными, и за ними горел тёплый, маслянистый свет — не электрический, ровный и холодный, а живой, колеблющийся, с язычками пламени, которые танцевали за стеклом, отбрасывая на землю перед домом неровные, жёлтые пятна. Дом казался одновременно и старым, и прочным, будто он стоял здесь столетиями и не собирался никуда уходить, вросший в землю, как старый дуб, чьи корни держат его крепче любого фундамента. У двери, приоткрытой, виднелась массивная дубовая створка, обитая полосами кованого железа — тёмные, широкие полосы, скреплённые заклёпками, на которых я различала едва заметные следы ржавчины, и от них, даже на расстоянии, пахло металлом и холодным камнем.

Я не понимала, что случилось. Может быть, я умерла? Мысль пришла и ушла, оставив после себя только странную, пустую звенящую тишину в голове, как после того, как заканчивается звук колокола, а в ушах всё ещё дрожит его эхо. Может быть, это посмертие? Я огляделась вокруг, чувствуя, как взгляд скользит по незнакомым очертаниям, по тёмным холмам на горизонте, которые угадывались только по отсутствию звёзд на их фоне, и по бескрайней степи, которая расстилалась вокруг, колыхаясь под ветром, как море травы. Но продукты — они были настоящими, я чувствовала их запах, когда потянулась к пакетам и неловко сжала их в руках, чувствуя, как полиэтилен шуршит, скользит под пальцами, и как внутри что-то перекатывается — круглое, тяжёлое, с глухим стуком ударяясь о другой предмет. Хлеб был свежим — я вдыхала его аромат, тёплый и дрожжевой, и он поднимался от него даже сквозь целлофан, смешиваясь с запахом травы и сырой земли, и этот запах был настолько привычным, земным, что у меня внутри шевельнулось что-то похожее на надежду. Я сидела в траве, сжимая пакеты, и не могла пошевелиться — колени дрожали, и я чувствовала, как трава касается моих лодыжек, влажная и прохладная, и как подошвы моих ботинок утопают в мягкой, податливой земле, которая не была похожа на городской асфальт, но была живой, дышащей.

Дверь дома скрипнула — я слышала этот звук, низкий, протяжный, как стон старого дерева, и на пороге появилась фигура. Сначала я не разглядела — только высокий, широкий силуэт, который заслонил собой свет изнутри, и я видела, как его тень легла на землю, длинная и тёмная, достигая моих ног. Фигура шагнула вперёд, и я увидела его: огромный, зелёный, с массивными плечами и низким, выступающим лбом, на котором я различала тёмные, тупые наросты, похожие на старую кору. Тролль. Я знала их по играм, по книгам, по тем картинкам, которые мелькали на экране, и я видела их в своём воображении, но здесь, наяву, он был таким большим, таким реальным, что у меня перехватило дыхание, и я почувствовала, как сердце забилось быстрее, отдаваясь в висках глухим, настойчивым стуком. Он смотрел на меня спокойно, без угрозы, и в его тёмных глазах, глубоких и почти чёрных, отражался звёздный свет, разбиваясь на мелкие искры, которые двигались, когда он моргал.

— Новая? — спросил он глухим, тягучим голосом, который разливался по степи, как звук старого колокола, и я слышала, как он оседает на траве, на камнях, на моей коже, и я не могла вымолвить ни слова — только смотрела на него, заворожённая и испуганная одновременно.

Он не удивился моему появлению, не всплеснул руками, не отшатнулся. Просто спросил, как спрашивают о погоде, и в этом вопросе было что-то настолько обыденное, настолько простое, что на мгновение я забыла, где нахожусь, и почувствовала, как паника, поднимающаяся из груди, медленно оседает, оставляя только тихое, настороженное любопытство.

Из-за его спины выглянула коренастая фигура пониже — я видела, как её голова появилась из-за массивного плеча тролля, и как её глаза, светлые и внимательные, сверкнули в отблеске света из дома, — женщина с рыжими волосами, заплетёнными в косу, и короткой бородкой, унизанной мелкими бусинами, которые позвякивали, когда она шевелилась, и я слышала этот сухой перезвон, как звук старого колокольчика, который носят на шее. Гномка. Она прищурилась, разглядывая меня, и я заметила, как её нос, широкий и чуть приплюснутый, дрогнул, втягивая воздух, — она принюхивалась ко мне, к моим пакетам, к тому запаху, который я принесла с собой из другого мира, и хмыкнула — низко, гортанно, с ноткой удивления, смешанного с любопытством.

— С продуктами, — сказала она, и в её голосе послышалось что-то похожее на одобрение, и я видела, как её глаза скользнули по пакетам, задерживаясь на каждом предмете, будто она могла видеть сквозь полиэтилен. — Это хорошо. Заходи, не сиди в траве. Здесь по ночам холодно.

Я не понимала их языка, но я понимала всё, что они говорят. Слова звучали странно — я слышала их как перекатываемые камни, как шуршание сухих листьев, — но мой разум улавливал смысл, как если бы я всю жизнь знала этот язык, как если бы он был спрятан где-то глубоко в моей памяти и ждал только мгновения, чтобы всплыть на поверхность. Я поднялась на ноги, сжимая пакеты, чувствуя, как холодный полиэтилен прилипает к моим ладоням, и, шатаясь, чувствуя, как земля уходит из-под ног, и как моя голова всё ещё кружится от этого странного перехода, направилась к дому.

Трава шуршала под ногами, влажная и высокая, и я чувствовала, как она касается ткани моих штанин, оставляя на них мокрые следы, и как капли росы скатываются с листьев и падают на мои ботинки, и я чувствовала, как земля под ней — мягкая, тёплая, совсем не такая, как мерзлая московская земля, которая хрустела под ногами в октябре, — была живой, дышащей, и я ощущала это дыхание под подошвами, как биение чужого, но не враждебного сердца.

Внутри дома было тесно и уютно. Стены были сложены из тёсаного камня, и я видела, как между ними пробивается сухой мох, и как на балках под потолком висят пучки трав — сухие, с выцветшими листьями, которые покачивались от сквозняка, когда дверь закрылась за мной. Пахло сухими травами, старыми, с горчинкой, и я вдыхала этот запах, смешанный с ароматом старой древесины, которая нагревалась от очага, и печной золы, осевшей тонким слоем на камнях. В очаге тлели угли, разбрасывая оранжевые блики по стенам, и я видела, как они прыгают по камням, высвечивая трещины и выбоины, и как тени от мебели — стола, табуретов, полок — ложатся на пол, создавая причудливый узор, который менялся с каждым движением пламени.

За столом сидели ещё двое: худой, с острыми ушами эльф в потёртом сером плаще — я видела, как ткань его плаща, тонкая и выцветшая, лежит на плечах, и как его руки, длинные и бледные, лежат на столе перед ним, неподвижные, как у статуи, — и существо, которое я сначала приняла за статую — оно сидело неподвижно в углу, серокаменное, с крыльями, сложенными вдоль спины, и я видела, как на его плечах лежит пыль, и как его лицо, с острыми чертами и глубокими глазницами, застыло в вечной неподвижности. Горгулья. Она повернула голову, и я услышала сухой скрежет камня о камень, и увидела блеск её глаз — янтарных, внимательных, которые смотрели на меня с той настороженностью, с которой смотрят на незваного гостя, но без враждебности, только с ожиданием.

— Шестая, — сказала горгулья, и голос её был как сухой шелест камня, который трут о камень, и я слышала, как этот звук оседает в комнате, как песок на дне реки. — Последняя. Теперь полный дом.

Эльф — Миранель, как я узнала позже — молча кивнул мне, не вставая, и лишь чуть приподнял бровь, глядя на мои пакеты, и я видела, как его бровь, изогнутая и тонкая, поднялась на пару миллиметров, и как его глаза, светлые, почти прозрачные, скользнули по моим рукам, по тому, что я держу, и на его лице мелькнуло выражение, которое я не смогла прочитать. В углу, на лавке, я заметила ещё одного — человека, но с каким-то диковатым, настороженным взглядом, который я почувствовала на себе прежде, чем увидела его. Оборотень. Позже я узнала, что его зовут Келл. Он сидел, привалившись к стене, и его глаза, жёлтые и светящиеся в полумраке, смотрели на меня из-под насупленных бровей, и я видела, как его пальцы, сжатые в кулак, лежат на колене, и как он весь подобрался, как зверь, готовый к прыжку, но сдерживающий себя. Он не сказал ни слова, только посмотрел на меня и снова отвернулся к стене, и я видела, как его плечи напряглись, и как он замер, будто пытался стать невидимым, слиться с камнем, на котором сидел.

Моё появление народ воспринял равнодушно, как будто появление попаданок из немагических миров было обыкновенным делом. Я видела, как Грисс, склонив голову, взглянул на меня с той же невозмутимостью, с какой смотрел бы на дождь за окном, и как Арисса, уже усевшаяся на табурет у очага, только поправила косу, не отрывая глаз от тлеющих углей. Миранель, эльф, скользнул по мне взглядом, в котором не было ни интереса, ни удивления, только усталая, привычная настороженность, будто он видел сотню таких, как я, и знал, что они появляются — и остаются, или исчезают, как утренний туман. Горгулья Исса в углу не повернула даже головы, и я слышала только её дыхание — ровное, похожее на шелест песка, который ссыпается с высоты. Никто не удивился, не испугался, не задал вопросов — они приняли меня, как принимают осенний лист, залетевший в дом, — без возмущения, без радости, просто как данность, и в этой простоте было что-то пугающее и успокаивающее одновременно. Грисс — так звали тролля — лишь указал мне на свободную лежанку в углу, застеленную овечьей шкурой, и я видела, как его широкая, тёмная ладонь на мгновение задержалась в воздухе, указывая направление, и как его голос, низкий и ровный, разорвал тишину:

— Располагайся. Утром поговорим.

Я опустилась на лежанку, прижимая к груди пакеты, и почувствовала, как овечья шерсть, грубая и тёплая, касается моей спины и ног, и как от неё пахнет овчиной, дымом и чем-то животным, простым и древним. Продукты — хлеб, яйца, курица, крупа — казались мне сейчас единственной связью с домом, с тем миром, который я потеряла, и я сжимала их так крепко, что полиэтилен начинал шуршать и скользить под пальцами, и я чувствовала, как острые углы упаковок впиваются в ладони через ткань пальто. Я открыла пакет с гречкой — тот самый, с золотисто-жёлтой крупой, — и высыпала горсть на ладонь: маленькие, чуть ребристые зёрна пахли привычно, успокаивающе, как запах детства, как кухня в квартире родителей, где по утрам варили кашу и заваривали чай в большом заварочном чайнике. Я смотрела на них, и вдруг в горле пересохло, и я поняла, что эта горсть, такая маленькая и простая, — больше, чем просто еда. Грисс подошёл, наклонился, и я услышала, как его кости хрустнули, когда он согнулся, и как его дыхание, тёплое и тяжёлое, коснулось моих пальцев, когда он посмотрел на гречку, понюхал её, и его ноздри, широкие и подвижные, вздрогнули, втягивая запах.

— Что это? — спросил он, и в его голосе промелькнуло любопытство, живое и почти детское, которое я не ожидала увидеть в этом массивном, суровом тролле.

— Гречка, — ответила я, и голос мой сорвался на шёпот, и я почувствовала, как слёзы подступают к глазам, но я сдержала их, только сглотнула и продолжила: — Это еда. Её варят с водой или с мясом.

Он взял одно зёрнышко, положил на язык — я видела, как его широкий, тёмный язык, шершавый и влажный, принял крупинку, и как он прикрыл глаза, прислушиваясь к ощущениям. Его губы, грубые и чуть потрескавшиеся, сжались, когда он перекатывал зёрнышко во рту, и я видела, как на его лице, обычно непроницаемом, появилось выражение сосредоточенности, как у ребёнка, пробующего что-то впервые.

— Твёрдое, — сказал он, и его голос стал чуть мягче, чуть задумчивее. — Но сытное. Оставь, сварим завтра.

Я кивнула и вдруг почувствовала, как усталость наваливается на плечи — не только от падения, от того резкого удара затылком о бетон, от всего, что произошло за последние часы, но и от напряжения, которое я держала в себе, не осознавая этого. Мои плечи опустились, и я почувствовала, как мышцы, сжатые в комок, начинают медленно расслабляться, и как тяжесть наполняет мои руки и ноги, делая их ватными, непослушными. Я легла на овечью шкуру, не снимая пальто, и закрыла глаза, чувствуя, как тёплый мех касается моей щеки, и как пахнет домом, только другим домом, тем, в который я только что вошла.

Все продукты, купленные мной в земном магазине, послужили и мне, и другим жильцам неплохим подспорьем на следующие несколько дней. Я помню, как мы варили гречку на очаге — я насыпала зёрна в чугунный горшок с водой, и они шипели, опускаясь на дно, и через полчаса по комнате разлился тот тёплый, сытный запах, который смешивался с дымом, и Грисс вдыхал его, стоя над горшком, и я видела, как на его лице появляется выражение, похожее на довольство.

Гречка, которую сварили с диким луком — его нарезала Арисса, тонкими, прозрачными кольцами, которые шипели, падая на горячую воду, — оказалась неожиданно вкусной, и я помню, как Миранель, который сначала отнёсся к ней с недоверием, взял ложку и попробовал, и я видела, как его бровь, тонкая и изогнутая, снова приподнялась, но уже с оттенком удивления.

Хлеб съели в первый же вечер, нарезав толстыми ломтями и поджарив на углях — я видела, как корочка становилась золотистой и хрустящей, и как от неё поднимался пар, смешанный с запахом дыма, и как пальцы, тёмные от сажи, брали эти ломти, ломали и раздавали каждому по куску.

Яйца разбили в похлёбку — я помню, как Арисса держала их в своих коротких, сильных пальцах, и как она разбивала скорлупу одним резким движением, и желтки, яркие и оранжевые, падали в кипящую воду, расплываясь золотистыми пятнами, и горгулья Исса впервые издала что-то похожее на одобрительный хрип — сухой, скрежещущий звук, в котором я уловила удивление, смешанное с удовольствием, и даже Келл, сидящий в углу, повернул голову и на мгновение задержал взгляд на котелке.

Даже молоко, непривычно сладкое для них — я видела, как Арисса налила его в кружку и попробовала, и её глаза расширились от неожиданности, — разбавили водой и выпили с травяным чаем, который заварил Миранель, и гномка, пригубив, одобрительно кивнула, и я видела, как её пальцы сжали кружку и она сделала ещё один глоток. Я сидела у очага, смотрела на огонь — как он лижет чугунные стенки, оставляя на них тёмные, сажистые следы, и как угли потрескивают, разбрасывая искры, — и слушала, как Грисс и Арисса переговариваются на своём языке, низком и гортанном, и их голоса сливались с треском огня и шумом ветра за окном, и я думала: может быть, это не конец. Может быть, это просто другой дом — тот, в котором я не одна.

Глава 3

Дом, в который я попала, оказался невелик снаружи, но внутри казался больше — словно каменные стены хранили в себе чужое, сжатое пространство, растянутое магией или просто временем. Когда я впервые переступила порог, мне показалось, что я вошла в другую вселенную, где законы геометрии не работали так, как на Земле, и где каждый угол таил в себе неожиданный поворот или лишнюю комнату, которую я не замечала с первого взгляда. В нём было два полноценных этажа и мансарда под самой крышей, застеклённая широкими, чуть мутными окнами, в которые днём лился рассеянный свет, мягкий и золотистый, оседающий на старых досках пола тёплыми, продолговатыми пятнами, а ночью просачивалось серебро звёзд, разбиваясь на множество мелких бликов, которые танцевали на стенах, когда ветер колыхал ветви деревьев за окнами.

Входная дверь вела сразу в просторную гостиную — сердце дома. Я чувствовала это, как только переступала порог: здесь собирались все, здесь пахло очагом и едой, здесь звучали голоса, которые я уже начинала узнавать, и здесь витал тот особый, густой дух обжитого места, который невозможно создать специально, — он рождается только со временем, с каждым днём, с каждой кружкой чая, выпитой за этим столом. Здесь стоял массивный дубовый стол, исцарапанный до такой степени, что в его поверхности можно было читать карту давно забытых обедов: тёмные пятна от кружек — я видела их, когда свет падал под определённым углом, и они казались мне озёрами на старой карте; белые шрамы от ножей — тонкие, прямые линии, пересекающиеся в разных направлениях, как дороги на перекрёстке; глубокие борозды, оставленные, наверное, когтями или копытами, — я провела по ним пальцем в первый же вечер, и они показались мне горячими, будто дерево помнило прикосновение того, кто их оставил. Вокруг стола теснились табуреты и стулья — все разные, сколоченные из того, что нашлось в округе: один на трёх ножках и постоянно кренился влево, и я быстро запомнила, что нужно садиться на его правый край, чтобы он не опрокинулся; другой с высокой спинкой, вырезанной в виде переплетённых ветвей, и я любила проводить пальцами по этой резьбе, чувствуя, как гладкое дерево переходит в шероховатые углубления, и представляя, чьи руки создали этот узор; третий — пень, принесённый из леса и приспособленный под сиденье, с корой, которая уже почти стёрлась от долгого использования, обнажая светлую, гладкую древесину под ней. Я быстро запомнила, на каком можно сидеть долго — на стуле с высокой спинкой, где спина находила опору, — а на каком — только чтобы перекусить, потому что трёхногий табурет начинал шататься уже через десять минут, и я чувствовала, как мои мышцы напрягаются, удерживая равновесие.

В углу гостиной, напротив очага, стоял старый, рассохшийся шкаф — высокий, с резными дверцами, из которых одна давно не закрывалась и висела на одной петле, и я видела, как она слегка покачивается от сквозняка, издавая тихий, жалобный скрип. Я часто смотрела на неё, думая о том, сколько лет она висела так, и сколько рук касались её, пытаясь закрыть, и сколько раз оставляли эту попытку, смирившись с её непослушностью. Внутри хранилась посуда: глиняные миски с оббитыми краями — я чувствовала пальцами их шершавую, неровную поверхность, и на некоторых из них я замечала тёмные трещины, заклеенные смолой, которая затвердела и стала почти чёрной; несколько оловянных кружек, закопчённых от времени, с потемневшими, тусклыми боками, которые хранили тепло дольше, чем глиняные; и единственная фарфоровая тарелка с тонкой синей каймой — её принёс Миранель, и она считалась общей драгоценностью, и я часто видела, как он смотрит на неё, когда думает, что никто не видит, и как его пальцы, длинные и бледные, касаются её края, будто он проверяет, не исчезла ли она. Я часто брала её в руки, когда хотелось почувствовать что-то хрупкое и красивое, и тогда я смотрела, как свет от очага отражается в её гладкой поверхности, и в этом отражении я видела себя, незнакомую и чужую, но уже начинающую привыкать к этому лицу.

Очаг занимал почти всю дальнюю стену. Он был сложен из крупного, неровного камня, и я видела, как между камнями пробивается сухой мох, и как на некоторых из них остались тёмные следы от сажи, которые не смывались годами. Его жерло вечно пахло пеплом и сухой смолой — этот запах въелся в стены, в дерево, в мою одежду, и через несколько дней я перестала его замечать, но когда я выходила наружу и возвращалась, он снова бил в нос, и я вдыхала его как приветствие, как знак того, что я вернулась. Сверху, на широкой каменной полке, сушились травы — пучки мяты, чабреца, зверобоя, перевязанные грубыми бечёвками, и когда огонь разгорался, их запах смешивался с дымом, создавая тот самый аромат, который я теперь ассоциировала с этим домом. Глиняный горшок с жидким жиром стоял там же, и я видела, как его тёмная поверхность поблёскивает от капель, которые стекали по стенкам, рядом с кованой кочергой — тяжёлой, с изогнутым наконечником, которую Грисс держал, когда поправлял угли, — и парой закопчённых подсвечников, в которых догорали самодельные свечи, и их воск стекал вниз, застывая неровными, прозрачными каплями, которые я иногда отдирала пальцами, чувствуя их гладкость и прохладу.

Кухня отделялась от гостиной невысокой перегородкой из тёсаных досок, потемневших от копоти, и я видела, как их поверхность, шершавая и тёмная, хранит на себе следы брызг, которые невозможно было смыть, и они стали частью узора, как рисунок на старой ткани. Там стояла большая чугунная печь — квадратная, приземистая, с конфорками, на которых всегда что-то булькало или грелось, и я помню, как в первый раз прикоснулась к её тёплым бокам, и как железо отозвалось на мою ладонь глубоким, почти живым теплом. Рядом с ней я проводила больше всего времени: резала, солила, помешивала, чувствуя, как пар поднимается от котлов и оседает на моём лице влажным, тёплым туманом. Пол на кухне был земляным, утоптанным до каменной твёрдости, и я чувствовала его прохладу даже через подмётки сапог, которые мне подарила Арисса в первую же неделю, — сапоги были грубыми, с толстой кожей и деревянной подошвой, но они защищали мои ноги от холода и сырости, и я была благодарна за них каждый раз, когда входила на кухню.