Маркиза из усадьбы Карантар

У гостей посуда была попроще. Я скользнула взглядом вдоль стола, отмечая, кто где сядет, и заодно проверяя, все ли расставлено как надо. Ближе ко мне, по правую руку, должны были расположиться самые важные родственники – мои родители, дядюшка Бертран, тетя Марго с дочерьми, несколько старейших кузенов. У них на столе стояли оловянные тарелки, матово поблескивающие в свете свечей, оловянные же кубки, простые, без украшений, но добротные. Дальше, за ними, – те, кто победнее: дальние родственники, которых я видела раз в году и с трудом узнавала в лицо. У них была деревянная посуда – миски, ложки, кружки, – но тоже новая, без сколов и трещин, я следила за этим. Нельзя дать повод для упреков в скупости. Я помнила, как в прошлом году одна из троюродных теток долго рассматривала свою тарелку, выискивая изъяны, и, не найдя, поджала губы с таким видом, будто ее обделили. В этом году я распорядилась выставить все новое, что было в кладовых, пусть подавятся.

Дети должны были сидеть на отдельном конце стола, ближе к выходу в сад, чтобы не мешали, и чтобы их можно было быстро вывести, если начнут капризничать. Для них поставили низкие скамейки и маленькие мисочки – тоже деревянные, но полегче, чтобы не перевернули на себя горячее.

Я скользнула взглядом по блюдам, мысленно оценивая меню и его подачу, как когда-то оценивала раскладку на банкетах в кофейне – все ли пропорции соблюдены, достаточно ли горячего, не переборщили ли с декором.

В центре, на огромном серебряном подносе, возлежал целиком зажаренный вепрь. Шкура его зарумянилась до хрустящей корочки, местами лопнувшей, и оттуда сочился прозрачный жир, стекающий на поднос тонкими струйками. В пасти у него торчало яблоко – кислое, зимнего сорта, которое должно было оттенять вкус мяса, но скорее служило украшением, потому что есть его никто не собирался. Вокруг головы обвивали гирлянды из зелени – петрушка, укроп, какие-то душистые травы, которые я велела нарвать в саду. Кабан смотрел на меня пустыми глазницами – глаза ему вставили из маслин, и они блестели в свете свечей почти как живые, отчего становилось слегка не по себе.

Рядом, на отдельных блюдах, лежали фазаны в полном оперении. Их хвосты веером расходились по серебру, перья переливались синим и зеленым, и птицы казались живыми, только что уснувшими. Я знала, что это мрачное украшение – оперение на жареной птице, гости будут снимать его руками, пачкаясь в жире и пепле от костра, на котором их жарили, но так было принято. Так ели их деды и прадеды, и менять традиции я не могла, как ни пыталась.

Дымящиеся окорока – три огромных куска свинины, обильно смазанные медом с горчицей. Мед карамелизовался на жаре, покрывая мясо темно-золотистой корочкой, от которой шел такой запах, что у самого стойкого слюнки могли потечь. Я распорядилась, чтобы их нарезали тонко, почти прозрачно, но повар посмотрел на меня как на сумасшедшую и сделал по-своему – толстыми ломтями, чтобы каждый гость чувствовал вес мяса на языке.

Целая рыба в желе, украшенная лимонными дольками. Рыбу привезли с юга, везли в бочках со льдом, и стоила она бешеных денег, но для такого случая я не пожалела. Желе застыло прозрачным, почти хрустальным слоем, сквозь который просвечивало розоватое мясо, а лимонные дольки – экзотика, которую я выписывала специально для такого случая, – лежали вокруг, яркие, как маленькие солнца. Пиры с пережаренным мясом и застывшим жиром были еще одним кошмаром из прошлой жизни этого тела, который я старалась смягчить, добавляя легкие блюда, зелень, свежие овощи, но полностью победить традицию тяжелой, жирной еды было невозможно.

Горы свежего хлеба – и пышные белые караваи, посыпанные мукой, с хрустящей корочкой, которая ломалась с тихим треском, если нажать пальцем, и темный, ржаной, плотный, пахнущий солодом и тмином. Хлеб лежал на деревянных досках, прикрытый льняными полотенцами, чтобы не черствел до времени.

Чаши с фруктами – яблоки, груши, первые летние ягоды. Ягоды были мелкими, кисловатыми, их только начали собирать в лесу, но они уже алели в плетеных корзинах, пересыпанные мятой, чтобы не мялись. Я знала, что дети набросятся на них в первую очередь, перепачкают соком рубашки и лица, и нянькам потом придется оттирать их мокрыми тряпками, но это была мелочь.

Овощи, тушеные в миндальном молоке с шафраном. Это блюдо стояло особняком, на отдельном подносе, ближе ко мне. Одна из моих небольших побед, попытка внести что-то легкое в этот мясной пир горой. Морковь, репа, молодой лук, немного кабачков – все это томилось в миндальном молоке, пока не становилось мягким, а шафран окрашивал его в нежно-желтый цвет и давал тонкий, чуть горьковатый аромат. Гости косились на это блюдо с подозрением – овощи без мяса казались им странной едой, почти голодной, – но я велела поставить, и пусть стоит. Может, кто-нибудь и попробует.

И, конечно, кувшины. Повсюду. Глиняные, пузатые, с узкими горлышками и широкими ручками. С вином – красным, густым, почти черным, от которого вязало во рту, и светлым, похожим на эль, легким и чуть шипучим. С медовухой, которую так любили дядюшки – сладкой, хмельной, ударяющей в голову быстрее любого вина. И несколько кувшинов с обычной водой – ключевой, холодной, которую я велела приносить каждые полчаса. Простая моя прихоть, которую гости считали чудачеством, но я помнила, как на первых порах задыхалась от их привычки запивать жирное мясо сладким вином и мучилась жаждой, которую нечем было утолить.

Я села в кресло, и зал вокруг меня зашевелился, задвигался, зашумел. Гости рассаживались, толкались локтями, перекрикивались через стол, хватали хлеб, наливали вино. Кто-то уже запустил руку в миску с ягодами, несмотря на то, что церемония еще не началась. Дети повисли на скамейках, визжа и пихаясь.

Я положила руки на подлокотники, чувствуя под ладонями гладкое, отполированное дерево. Вдоль стола стоял гул – десятки голосов, сливающихся в один непрерывный шум, от которого у меня уже начинала болеть голова. Пахло едой, потом, духами, свечным воском и еще чем-то неуловимым, чем всегда пахнут большие скопления людей в замкнутых пространствах.

– Ариадна, дорогая, ты просто затмила щедростью саму королеву Лебедей! – прокричал через весь стол Эдвин, уже наливший себе второй кубок. Голос его плыл над залом, цепляясь за сводчатый потолок, и несколько человек обернулись на него с раздражением – тост был неуместен, церемония еще не началась. Но Эдвину было все равно: щеки его уже порозовели от вина, глаза блестели маслянистым блеском, а усы, закрученные в стрелки, слегка обвисли от жара свечей и выпитого. Он поднял свой кубок – оловянный, потому что золотой ему не полагался, – и салютовал мне через головы сидящих, расплескивая несколько капель на скатерть.

Я кивнула ему с той же фальшивой улыбкой, беря в руки свой тяжеленный кубок. Гранаты на нем холодили пальцы, и я чуть повернула его, чтобы свет заиграл на гранях камней.

– Вино с наших южных склонов, кузен. – Мой голос был ровным, спокойным, без тени той хмельной расслабленности, что звучала в его выкриках. – Надеюсь, оно тебе понравится.

Оно должно было пойти на продажу в порт, в трюмы кораблей, что уходят за море, где за него дали бы хорошую цену звонкой монетой. Но теперь утолит твою жажду. Я знала это, когда отдавала распоряжение: три бочки снять с подвод, что готовились к отправке, и оставить для пира. Торговец в порту будет ждать, будет писать письма, будет недоумевать, а вино тем временем лилось в кубки родственников, которые и спасибо-то скажут сквозь зубы.

Поднимая кубок для общего тоста, я ловила на себе десятки глаз. Они были повсюду – справа и слева, из-за плеч, из-за дымящихся блюд, из полумрака дальнего конца стола. Завистливые глаза тетушек, которые прикидывали, сколько стоил этот вечер и нельзя ли выпросить хоть часть оставшейся на столах еды. Подобострастные глаза дальних родственников, которые надеялись, что я замечу их и, может быть, вспомню о них в трудную минуту. Голодные глаза кузенов, которые уже сейчас, глядя на вепря и фазанов, думали о том, как бы увезти с собой кусок пожирнее, завернув в холстину и спрятав в узлы. И глаза отца – тяжелые, темные, изучающие, с прищуром человека, который всегда ищет, к чему бы придраться.

«Арина Горторская, – думала я, сжимая пальцами ножку кубка, – ты на кейтеринге какого-то сюрреалистического корпоратива. Выдержи. Клиент всегда прав, даже если он твой кровный родственник и мечтает за твой счет поправить дела». Я вспомнила свои кофейни, утреннюю суету, когда надо было улыбаться сонным людям, которые еще не проснулись и злились на весь мир. Я вспомнила, как однажды одна женщина устроила скандал из-за того, что в ее латте было 85 градусов, а не 80, и я стояла и кивала, и предлагала сделать новый, хотя внутри все кипело. Здесь было то же самое. Только декорации другие.

– За семью! – провозгласила я звонким, ясным голосом, которым когда-то объявляла скидки на капучино в часы пик, чтобы привлечь побольше клиентов и сгладить очереди.

– За семью! – гулко ответил зал, и звон посуды на мгновение заглушил назойливое хлопанье двери из прихожей, которое все еще доносилось сюда сквозь толщу стен и голосов. Сотни рук потянулись к кубкам, сотни глоток сделали глоток, и на мгновение воцарилась тишина – та особая тишина, когда все пьют одновременно и только слышно, как булькает вино, переливаясь из кубков в глотки.

Ели первое время в почтительном молчании, нарушаемом лишь звоном ножей о тарелки и приглушенными просьбами передать то или иное блюдо. Я слышала, как справа от меня кто-то шепотом просил хлеба, как слева ложечка звякнула о миску с овощами, как где-то в дальнем конце ребенок поперхнулся и закашлялся, а мать зашикала на него, призывая к тишине. Я сосредоточенно резала кусок фазана – мясо было суховатым, как всегда бывает у дичи, если ее чуть передержать, – чувствуя, как напряжение за столом постепенно сменяется обычным для таких собраний деловым настроем. Сначала еда, потом разговоры. Сначала насыщение, потом просьбы. Так было заведено, и все знали этот порядок.

И как только основные порции были разобраны, когда вепрь лишился половины своего бока, а фазаны – грудинок и ножек, когда хлебные корки захрустели на зубах и дети перепачкались в ягодах, мать, сидевшая по мою правую руку, мягко, но неумолимо начала.

Мать – женщина с гладко зачесанными седеющими волосами, уложенными в тугой узел на затылке, в темно-сером платье, единственном своем приличном наряде, который я помнила с детства этого тела, – повернулась ко мне всем корпусом. Глаза у нее были светлые, выцветшие, но взгляд – цепкий, как у птицы, высматривающей зерно в траве. Она не повышала голоса, говорила тихо, почти ласково, но каждое слово падало в тишину, и ближайшие соседи затихли, прислушиваясь.

– Ариадна, милая, – голос ее звучал заботливо, но я знала эту интонацию. Столько лет в бизнесе, столько переговоров с поставщиками, которые сначала хвалили мою кофейню, а потом просили скидку. – Прекрасный прием. Ты так радеешь о семье. Это трогательно.

Она сделала паузу, и я физически ощутила, как воздух вокруг нас сгустился. Отец слева от меня замер, перестав жевать. Мать продолжила:

– Кстати о семье… у кузины Эллен младший совсем зачах. – Она вздохнула, прикладывая салфетку к уголкам губ, хотя там ничего не было. – Ты же знаешь Эллен, бедняжка совсем извелась. Ребенок кашляет, не спит ночами, а местный знахарь только травки какие-то сует, и все без толку. Твой придворный лекарь, говорят, творит чудеса с травами. – Она посмотрела на меня с той особенной материнской интонацией, которая означала: ты не можешь отказать, я же твоя мать. – Не смогла бы ты его к ним направить? Конечно, я понимаю, он занят, у тебя свои заботы, но родня ведь. Кровь. Эллен так убивается, что сердце разрывается.

Я отодвинула тарелку на дюйм, давая себе секунду. Фазан остывал, жир на подливе начинал застывать тонкой пленкой. Я посмотрела на мать, потом на отца, который делал вид, что изучает узор на своем кубке, но краем глаза следил за нами.

– Лекарь Генрих сейчас в отъезде, матушка. В деревнях на севере поместья народ скосила лихорадка. – Я говорила спокойно, деловито, как объясняла клиентам, почему их любимый сорт кофе временно отсутствует в меню. – Дети болели, старики слегли, пришлось отправить его туда с настойками и сборами. Я получила весточку вчера: лихорадка отступает, но он еще нужен там. Но как только он вернется, я передам ему твою просьбу о мальчике. Думаю, через неделю-полторы, если дороги позволят.

Мать моргнула, переваривая информацию. Неделя-полторы – это было не сразу, но и не отказ. Она кивнула, принимая, но я знала, что это только начало.

– О, это было бы милостиво, – сказала она, и в голосе ее проскользнула та нотка, которая означала: первая просьба удовлетворена, можно переходить ко второй. – И еще о твоей племяннице, дочери Лии. – Она чуть повернулась, указывая взглядом в дальний конец стола, где Лия, раскрасневшаяся от жары и вина, пыталась утихомирить младшего, который тянул руки к чужой тарелке. – Девочке уже семь, посмотри на нее – она же дикарка растет, бегает по двору, чулок не напасешься. Пора бы думать о наставнице. А ты сама прекрасно образована, у тебя книги, ты языки знаешь… Могла бы взять ее в замок на лето? Облегчило бы сестре бремя, а девочке дало бы старт. – Мать подалась чуть вперед, и я почувствовала запах ее духов – лаванда и еще что-то терпкое, старое. – Всего на лето, Ариадна. Лия потом скажет тебе спасибо, и девочка приобщится к культуре. Ну что тебе стоит?

Я сделала глоток воды из своего кубка – простой ключевой воды, которая стояла у меня под рукой в отдельном кувшине. Вода была холодной, с привкусом серебра, и на мгновение прочистила голову. Слева от меня отец тяжело переложил нож с одной стороны тарелки на другую. Жест, который я уже научилась распознавать: он готовился вступить в разговор.

– Обсудим после праздника, мама. – Я поставила кубок на место и посмотрела матери прямо в глаза. – Отдельно. Я не могу ничего обещать сходу. Мне нужно подумать, посмотреть расписание, понять, чем я могу быть полезна. Лето – время сбора трав, работы в саду, у меня свои планы.

Мать открыла рот, чтобы возразить, но тут в разговор вступил отец. Его низкий голос, всегда звучавший как отдаленный гром, когда он был недоволен, заставил смолкнуть разговоры на ближнем конце стола. Даже те, кто делал вид, что не слушает, замерли, уткнувшись в тарелки.

– Урожай в этом году – жалкое зрелище, – проворчал он, не глядя на меня, уставившись в свое вино, будто там можно было прочесть будущее. Голос его был густым, с хрипотцой, которая появлялась, когда он волновался или злился. – Дожди шли не в то время. У Бертольда в низине все вымокло – рожь полегла, почернела, собирать нечего. У Гарольда – градом побило за два дня до жатвы. Поля как после битвы. – Он покачал головой, и седые волосы его блеснули в свете свечей. – Нужно будет смотреть на запасы зерна. Всем.

Он многозначительно ударил пальцем по столу рядом со своим кубком. Удар был глухим, но весомым, и я почувствовала его вибрацию через дубовую столешницу.

– А то запасешься на десять лет вперед, – он повернул голову и впервые за вечер посмотрел прямо на меня, и взгляд его был тяжелым, как камень, – а родня пухнет с голоду. Непорядок.

В его словах не было прямой просьбы. Было констатирование факта, который обязывал меня, как самую обеспеченную в роду, этот факт исправить. Отец не просил – он ставил перед фактом, и делал это так же естественно, как дышал. Я смотрела на его руку, лежащую на столе рядом с кубком, – грубую, исчерченную морщинами, с крупными суставами, распухшими от старости и тяжелой работы в молодости. Руку человека, который всю жизнь прожил в этом мире, принимая его правила и не пытаясь их изменить. Он не понимал, почему я веду хозяйство иначе, но не спорил – пока результаты говорили сами за себя. А теперь результаты говорили о том, что у меня есть лишнее, а у других нет, и это лишнее должно быть распределено.

Меня слегка подташнивало от тяжелой пищи и этого прямого давления. Фазан лежал в желудке плотным комком, жирная подлива отдавала горечью во рту, а вино, которое я почти не пила, все равно чувствовалось на языке сладковатым привкусом. Я отодвинула тарелку чуть дальше, чтобы не видеть остывающее мясо, и сделала глоток воды, надеясь, что холод собьет тошноту.

– Сводки по урожаю со всех угодий я жду к концу недели, отец, – сказала я ровно, глядя на его руку, а не в глаза. – Тогда и будет видна общая картина и объемы необходимой помощи. Я не допущу, чтобы на землях Карантара кто-то голодал.

Это была не эмоция, не порыв благотворительности, не желание прослыть доброй. Это было холодное, управленческое решение, продиктованное опытом прошлой жизни. Голодные люди – это бунты, болезни и упадок производительности. Я помнила, как в моем городе на Земле закрывали заводы и люди выходили на улицы с плакатами. Здесь не было плакатов и митингов, здесь были вилы и факелы, и горели амбары, а не автомобили. Помощь – это инвестиция в стабильность, в то, чтобы мои поля и дальше обрабатывались, чтобы мои склады не разграбили ночью, чтобы через год мне было кому продать зерно по хорошей цене. Я просчитывала это так же холодно, как просчитывала закупки кофе на год вперед, когда знала, что в Бразилии был неурожай, и цены взлетят.

Отец хмыкнул, удовлетворенный, но не показавший этого. Он только чуть пригубил вино и поставил кубок обратно, тяжело, с глухим стуком о дуб. Лицо его осталось непроницаемым, но я знала этот хмык – он означал: «Добро, сделано как надо». Он никогда не хвалил напрямую, считая похвалу баловством, которое портит детей. Но хмык был высшей оценкой.

Мать положила свою тонкую руку мне на запястье. Рука была прохладной, с выступающими венами и тонкой, почти прозрачной кожей, усыпанной мелкими пигментными пятнами. От нее пахло все той же лавандой – она любила этот запах и клала сухие цветы в сундук с одеждой, так что все ее вещи пропахли им насквозь.

– Мы знаем, что ты всё устроишь наилучшим образом, дочка. – Голос ее был мягким, успокаивающим, но пальцы чуть сжались на моем запястье, и я поняла: она не столько хвалит, сколько закрепляет договоренность. Чтобы я не забыла, чтобы не передумала. – Ты у нас крепкая хозяйка. Всегда была. Еще в детстве, помню, ты свои игрушки по местам раскладывала, никому не давала раскидывать. И сейчас так же – все у тебя по полочкам.

«Крепкая хозяйка», – эхом отозвалось во мне, и я чуть не усмехнулась, но вовремя прикусила губу. На Земле я сводила баланс, считала прибыль, увольняла нерадивых сотрудников и договаривалась с арендодателями о снижении ставки. Здесь я балансирую между родственными обязательствами, традициями, которые мне чужды, и желанием просто закрыть дверь, запереться в своих покоях и не видеть никого до следующего солнцестояния. Крепкая хозяйка. Да, наверное. Только хозяйство у меня теперь другое, и масштабы другие, и инструменты – не электронные таблицы, а амбары, полные зерна.

Я мягко освободила запястье из материнских пальцев, чтобы взять кубок. Жест был плавным, необидным – я просто потянулась за вином, которое не собиралась пить, но это позволило мне убрать руку, не создавая неловкости.

– Спасибо за доверие, – произнесла я нейтрально, тем самым тоном, которым в кофейне отвечала на комплименты: вежливо, но без вовлеченности.

И подняла взгляд, ловя через три человека обеспокоенный взгляд моей сестры Лии. Она сидела с детьми, вся раскрасневшаяся, с выбившимися из-под чепца волосами. Старший мальчик рядом с ней ковырял ложкой в тарелке, размазывая кашу, девочка тянулась к куску хлеба, перепачканному ягодным соком. Лия смотрела на меня поверх их голов, и в глазах ее была тревога – не за себя, за дочь. Она слышала разговор, она знала, что мать уже предложила забрать девочку в усадьбу, и боялась моего ответа.

Я едва заметно кивнула ей. Движение было маленьким, почти неуловимым – просто чуть склонила голову, встретившись с ней взглядом. «Не волнуйся. Твой ребенок не станет разменной монетой. Пока что». Я не знала, поймет ли она, но ее плечи чуть расслабились, и она отвернулась к детям, поправляя на младшем одеяльце.

Беседа за столом, подхваченная родительским «стартом», оживилась, превратившись в гул взаимных жалоб, скромных похвал и осторожных расспросов. Теперь, когда мать и отец задали тон, все почувствовали себя свободнее. Слева от меня тетя Марго что-то втолковывала соседке о том, как трудно нынче с хорошей шерстью, и как дорого берут ткачи, и что у Анны совсем износилось платье, а у Клары и вовсе одно на выход. Справа дядюшка Бертран кашлял в кулак и жаловался на сырость в своем доме, который, по его словам, «совсем разваливается, а починить не на что». Дальше, вдоль стола, переговаривались кузены, обсуждая цены на ярмарке и то, что купцы стали запрашивать втридорога.

Я откинулась на спинку «трона», позволяя волне разговоров прокатиться мимо. Бархатная подушка мягко приняла мою спину, и я позволила себе на мгновение прикрыть глаза, делая вид, что слушаю отца, который снова заговорил о чем-то с соседом слева. В голове уже выстраивался мысленный список, аккуратный, по пунктам, как я любила:

Лекарь Генрих. Вернется через неделю, не раньше. Отправить его к кузине Эллен сразу по возвращении, но велеть осмотреть сначала всех в деревне – мало ли, лихорадка могла вернуться. Мальчику поможет, если не запустили совсем. Если запустили – ничего не сделает, но попытка будет зачтена.

Зерно. Сводки через неделю. Посчитать, сколько у меня в амбарах, сколько можно отдать без ущерба для продаж и собственных нужд. Отдать не просто так, а под запись, под будущие поставки или работу. Пусть отрабатывают, если хотят есть. Инвестиция в стабильность, но не благотворительность. Благотворительность развращает, я это знала по опыту.

Племянница. Лия, девочка, лето. Самый сложный пункт. Если взять – мать будет довольна, Лия напугана, девочка – обуза и ответственность. Если не взять – мать обидится, Лия будет бояться, что я отвергла ее ребенка. Надо подумать. Может, взять на две-три недели, в конце лета, показать девочке библиотеку, поучить немного, но не брать на полное попечение. Чтобы и матери было облегчение, и я не сходила с ума от детского шума в доме.

Я открыла глаза и обвела взглядом зал. Очередные пункты в долгосрочном плане управления кризисами под названием «Семья». Где-то в груди шевельнулась усталость, глухая и тяжелая, как тот камень, что лежал в фундаменте этой усадьбы. Но я знала: это только начало. Впереди был еще весь вечер, и тосты, и разговоры, и просьбы, и намеки, и долгие проводы. Я сделала еще один глоток воды и снова улыбнулась, потому что ко мне уже пробиралась троюродная сестра с вопросом о том, не осталось ли у меня старой детской одежды – «совсем малышам, Ариадна, ты же понимаешь, как трудно растить детей, когда цены такие».

Глава 4

Наконец, последние гости, зевнув и поблагодарив, потянулись в боковые флигели, где для них были приготовлены комнаты. Сегодня они все переночуют в усадьбе, а уже завтра, после завтрака, вернутся в свои дома. Не сказать, что я была рада такой традиции, но потерпеть многочисленную родню два-три раза в год могла. Я, ощущая приятную усталость в спине от долгого сидения в неподвижной позе и легкую головную боль от постоянного шума, медленно пошла по главной лестнице на второй этаж, мечтая о тишине, теплой ванне с лавандой и одиночестве. Еще пара минут – и я была бы в своей башне, за тяжелой дубовой дверью с железными засовами, закрытой для всего мира. Но не успела я сделать и десяти шагов по прохладной каменной галерее, ведущей в личные покои, как из глубокой тени у высокой готической колонны появилась Лия.

– Ариадна, подожди минутку, можно? – ее голос был тихим, но настойчивым, звучал немного хрипло после долгого вечера.

Я остановилась и оперлась плечом о прохладный камень стены. Бежать было уже некуда – Лия стояла между мной и лестницей на второй этаж, и обойти ее, не сделав вид, что я нарочно избегаю разговора, было невозможно. А делать вид я устала. Весь вечер я только и делала, что изображала радушие, и сейчас, в полумраке галереи, где факелы горели вполсилы, экономя воск, мне хотелось только одного: сбросить туфли, вынуть шпильки из волос и закрыть за собой тяжелую дубовую дверь. Но Лия стояла передо мной, и в ее светлых глазах было что-то такое, что заставляло меня остаться.

Галерея тянулась вдоль всего второго этажа, соединяя главную лестницу с башней, где располагались мои покои. Здесь было прохладно даже летом – каменные стены толщиной в метр не прогревались никогда, и воздух пах сыростью, старым деревом и железом факелов. Высокие готические колонны, на которые опирались своды, уходили вверх, теряясь в темноте, и тени от них ложились на пол длинными, дрожащими полосами. Где-то внизу, в зале, еще слышались голоса – слуги убирали со столов, гости расходились по флигелям, но здесь, наверху, было тихо, только факелы потрескивали и где-то далеко скреблась мышь.