Маркиза из усадьбы Карантар

Надежда Соколова

Маркиза из усадьбы Карантар

Глава 1

Я стояла перед высоким зеркалом в оправе из темного дерева, медленно осматривая свое отражение. Платье было тяжелым и пышным, из плотного бархата цвета спелой сливы. Ткань казалась почти живой под пальцами – ворс ложился то темнее, то светлее в зависимости от того, как падал свет от свечей. Рукава, узкие от плеча до локтя, резко расширялись книзу, обнажая тонкую льняную рубашку, единственную уступку теплу в этом парадном облачении. Я провела ладонями по гладкой ткани на бедрах, расправляя несуществующие складки, и на мгновение задержала руку на поясе, где серебряная пряжка с тусклым блеском удерживала широкую полосу тисненой кожи. Прическа, туго заплетенная и уложенная вокруг головы тяжелым венцом из кос, казалась чужой, слишком сложной для обычного дня. От нее слегка тянуло затылок – непривычное ощущение после простой косы, которую я обычно носила.

Мне предстояло спуститься в большой зал. Скоро придут они – кузены, тетушки, дальние родственники с детьми. Человек двадцать, а то и все тридцать. Я мысленно перебирала их лица: тетушка Мирабель с вечно поджатыми губами, кузен Эдмунд, который в прошлом году так долго рассматривал резьбу на моем книжном шкафу, что я поняла – он оценивает его стоимость. Раз в году, в день летнего солнцестояния, двери моей усадьбы по традиции раскрывались для них. Они приедут в своих поношенных камзолах и перешитых платьях, с жадными и усталыми глазами, с детьми, которых будут одергивать, чтобы те чего не сломали и не стащили лишнего со стола. Будут есть мою дичь – молодых куропаток, которых егерь принес еще затемно, пить мое вино, привезенное купцами из южных провинций прошлой осенью, осматривать каждый новый гобелен или серебряный кубок с немым укором, будто все это по праву должно было принадлежать им.

Я не хотела этого приема. Шум, суета, чужие запахи – резкие духи тетушек, застоялый запах дорожных плащей, детский смех, слишком громкий для этих стен, – заполнявшие привычные покои. Мои покои. Но отказаться – значило нарушить древний обычай, бросить вызов самой ткани нашего мира, где такие ритуалы скрепляли даже самые шаткие связи.

Я сделала глубокий вдох. Воздух в комнате был напоен ароматом сушеной полыни и лаванды, пучки которых свисали с балок под потолком. Я сама собирала их в прошлом месяце, перевязывала бечевой и развешивала – запах трав всегда успокаивал меня лучше любых снадобий. За моей спиной в камине тихо потрескивали поленья, хотя летний вечер был теплым, и окно было приоткрыто – оттуда тянуло скошенной травой и нагретой за день хвоей. Огонь – для уюта, для себя. Пусть внизу жгут факелы и свечи, чтобы поразить гостей. Здесь, наверху, горел только мой камин, и никто не имел права заходить сюда без моего зова.

Мне тридцать пять. По меркам империи, в которой я живу, я уже почти старуха, незамужняя женщина без детей. Я видела, как иногда слуги на ярмарке провожали взглядами молодых матерей с младенцами на руках, и понимала, что обо мне судачат иначе – с недоумением, смешанным с опасливым уважением. Но, глядя в свои спокойные глаза в зеркале, я не чувствовала ни старости, ни ущербности. Моя усадьба была крепкой – я знала каждый камень в ее стенах, каждую щеколду, каждую половицу, что скрипит под ногой. Земли – плодородными: амбары ломились от зерна, погреба – от корнеплодов и солений. Магические печати на хранилищах – надежными: я сама проверяла их каждое новолуние, проводила ладонью по теплым от скрытой силы рунам и чувствовала, как они отзываются на мое прикосновение. У меня были книги – старые, в кожаных переплетах, с пожелтевшими страницами, пахнущими пылью и временем, – сад с целебными травами, верные слуги, которые служили еще моей матери, и тишина. Та самая драгоценная тишина, которую вот-вот нарушат.

Я была высокой и худощавой. Моя худоба не была хрупкой; в ней чувствовалась жилистая, привычная к движению сила, которая досталась мне от отца – он говорил, что в детстве я могла гонять по двору мальчишек, пока те не падали без сил. Длинные руки, тонкие пальцы – руки, которые могли одинаково уверенно держать перо для ведения счетов, перелистывать страницы древних фолиантов или сжимать древко садовых ножниц, обрезая сухие ветки роз.

Волосы, бледные, как лен, выгоревший на солнце, были сегодня скрыты под сложной укладкой. Но обычно они были моей единственной неуемной чертой – густые, тяжелые, они не хотели лежать гладко и часто выбивались из косы серебристыми прядями, особенно к вечеру, когда я уставала и забывала их поправлять. Сейчас же каждая прядь была прибрана и закреплена шпильками с маленькими жемчужинами – парадный вариант, к которому я прибегала лишь несколько раз в год.

Лицо, с резковатыми, не мягкими скулами и прямым носом, казалось мне в этой пышности платья особенно аскетичным. Но я не стремилась его смягчить. А глаза… Глаза были светлыми, синими, цвета зимнего неба перед снегопадом – так говорила моя мама, когда я была маленькой. Сейчас в них не было ни волнения, ни досады. Лишь привычная, чуть отстраненная ясность. Взгляд женщины, привыкшей обозревать свои владения – и библиотеку, и сад, и душевное состояние – с одной и той же спокойной внимательностью.

Бархат платья лишь подчеркивал бледность кожи, которой редко касалось открытое солнце, и ту самую худощавость, которую пышные рукава и широкий силуэт скрадывали, но не могли полностью скрыть. Я держалась прямо, без сутулости, и это добавляло росту, позволяя смотреть на многих гостей чуть сверху вниз, что было не физической, а скорее внутренней необходимостью для предстоящего вечера. В этом наряде я была похожа на строгую, немного холодную икону в богатом окладе – именно то впечатление, которое и требовалось создать. Пусть помнят, кто здесь хозяйка.

Я поправила тяжелое ожерелье на шее – массивный кулон с дымчатым кристаллом, холодный на ощупь. Камень этот нашли в моих землях лет десять назад, и мастер оправил его так, чтобы он лежал точно под ключицами, закрывая ложбинку между ними. Талисман, говорили одни. Просто красивая вещь, говорили другие. Я знала, что это память – об открытии, о силе моей земли, о том, что я сумела сохранить и приумножить.

Все было в порядке. Платье – безупречно, хозяйка – готова. Я окинула взглядом комнату: широкую кровать, застеленную льняным покрывалом, стопку книг на прикроватном столике, раскрытое окно, за которым уже сгущались сумерки. Это всего лишь несколько часов. Несколько часов вежливых улыбок, разговоров об урожае и здоровье, вручения мелких, но обязательных подарков. А потом они уедут. Кареты загремят по гравию, стихнут голоса, слуги примутся убирать со столов, и снова наступит тишина, мой привычный, устроенный мир, где все было так, как я хотела.

Я повернулась от зеркала и пошла к двери, чувствуя, как тяжелая ткань платья шелестит по каменному полу, и этот звук – единственный, кто сейчас был со мной заодно, кто не требовал от меня улыбок и разговоров.

Глава 2

Я спускалась по широкой лестнице из темного дуба, держась за резную балюстраду. Дерево под пальцами было гладким, отполированным за десятилетия прикосновениями – сначала рук матери, потом моих. Настрой у меня был четкий, деловой – как перед открытием кофейни в час пик, когда за дверью уже собралась очередь из замерзших офисных работников, а бариста еще не успел заправить кофемашину. Не праздничный, а рабочий. Глубокий вдох, прямая спина, собранность. Сейчас мне предстоит не принимать родню, а провести масштабное мероприятие со сложной целевой аудиторией. Главное – система, контроль и четкий регламент. Кто заходит, кто что говорит, кому какой подарок вручить, чтобы не обидеть и не перекормить надеждами.

Мой взгляд скользнул по главному холлу, который встречал гостей. Он был огромным, с каменными стенами, сложенными из серого грубого камня, но теперь они почти не видны под свидетельствами богатства. Стены завешаны тяжелыми шпалерами со сценами охоты – гобелены изображали знатных дам с соколами на запястьях, оленей, затравленных собаками, лесные чащи, вытканные зеленой и коричневой шерстью так густо, что казалось, вот-вот послышится лай. На полу – пестрые, немного кричащие ковры, привезенные, по слухам, с востока, с узорами, от которых рябило в глазах, если смотреть слишком долго. Массивные серебряные канделябры в рост человека отражали мерцание сотен свечей в позолоченных зеркалах, отчего свет был даже слишком ярким, слепящим, и все предметы – вазы, подзеркальники, тяжелые дубовые скамьи – обретали резкие, черные тени. Все это – не мой выбор. Это наследие прежней владелицы тела, ее понятие о престиже. Мне это напоминало пафосные рестораны на первых этажах новых бизнес-центров, куда я иногда ходила по делу: позолота, хрусталь, официанты в слишком крахмальных рубашках, а еда – безвкусная и порционно-мизерная. Роскошь с претензией, для демонстрации, а не для души. Мои личные покои наверху были куда аскетичнее и удобнее: побеленные стены, простые льняные занавески, никакой позолоты, только книги, травы и тишина.

Сквозь приоткрытые массивные дубовые двери доносился гул голосов, ржание лошадей и скрип колес. Я видела, как в проеме мелькали фигуры: мужчины в потертых камзолах, которые когда-то были модными, женщины в платьях с чужого плеча – я узнавала перелицовку по тому, как не там сидел рукав или как топорщился воротник. Подъезжали не только кареты, пусть и потрепанные, с облупившейся краской на дверцах и тусклыми гербами, но и простые телеги, запряженные усталыми клячами, с соломой в кузове, где сидели дети вперемешку с узлами. Дверь не закрывалась – слуги, принимавшие плащи и раздевавшие детей, не успевали за потоком. Плащи летели на скамьи, дети ревели, матери шикали на них, отцы топтались у порога, озираясь по сторонам с тем самым жадным любопытством, которое я ненавидела больше всего. Дверь постоянно хлопала – глухой, тяжелый удар старого дерева о каменный косяк. Тук. Тук. Тук. Этот звук бил по нервам, как капель по подоконнику, когда пытаешься уснуть, или как сигнал не отвеченного сообщения, который напоминает о себе каждые пять минут. На Земле я бы уже сделала замечание, установила доводчик или поставила дежурного, который следил бы за этим. Здесь же это было проявление суеты и неорганизованности, которая меня раздражала чисто по-профессиональному. Я представила, как составила бы график прибытия, назначила ответственного за двери, развесила бы таблички для гостей… Но здесь это было невозможно. Здесь правили традиции, а не эффективность.

Я сделала паузу на последней ступени, дав себе последнюю секунду перед выходом на «сцену». Тридцать пять лет. Там, на Земле, я была владелицей нескольких успешных кофеен, где ценили тишину, приглушенный свет, хороший аромат и безупречный сервис. Где я знала каждого постоянного клиента в лицо, помнила, кто любит капучино с миндальным сиропом, а кто приходит только за американо и свежей выпечкой. Здесь я – хозяйка усадьбы, вынужденная устраивать шумный, нелюбимый пир для толпы, чьи взгляды полны зависти и расчета. Но и там, и здесь я управляла бизнесом. Разница лишь в масштабах и декорациях. Вместо кофейных зерен – зерно в амбарах. Вместо поставщиков молока – арендаторы, платящие оброк. Вместо недовольных клиентов – недовольные родственники. Значит, нужно просто хорошо выполнить работу. Провести прием, соблюсти все формальности, минимизировать ущерб для своего спокойствия и проводить гостей до следующего солнцестояния.

Я поправила складки бархатного платья, которое все еще казалось мне театральным костюмом, словно я надела его для корпоратива в стиле исторической реконструкции, и плавным, неторопливым шагом двинулась навстречу шуму, гомону и хлопающей двери. Каблуки мягко ступали по ковру, почти беззвучно, но я знала, что мое появление не останется незамеченным. Лицо мое было спокойным, почти дружелюбным, но внутри все было сосредоточено, как перед важными переговорами о поставке дорогого кофе, когда на кону – прибыль за квартал.

Я вошла в холл, и фальшивая, широкая улыбка сама растянула мои губы. Отработанный до автоматизма жест, который я использовала в кофейне, когда заходил особенно требовательный гость и жаловался на температуру напитка. Только здесь вместо запаха свежемолотых зерен – запах пота, дешевых духов, мокрой шерсти от плащей и конского навоза, принесенного с улицы на сапогах.

– Дорогие мои! – произнесла я голосом, в котором было ровно столько тепла, сколько требовалось по этикету, и ни капли больше. – Как я рада вас видеть. Проходите, проходите в зал, стол уже накрыт.

Гости появлялись в холле широким речным потоком, и я стояла почти что у основания лестницы, принимая этот поток на себя, как каменная плотина принимает весеннюю воду.

Дядюшка Бертран, самый старший в роду, с влажным рукопожатием и одышкой. Его пальцы были холодными и липкими, словно он только что держался за что-то сырое, и я подавила желание вытереть ладонь о юбку. От него пахло лекарственной настойкой и нафталином – камзол, явно сшитый двадцать лет назад, хранил этот запах, как сундук хранит старые вещи. Он щурился на свечи, будто свет резал ему глаза, и тяжело опирался на трость с медным набалдашником, стертым от долгого использования.

– Дражайшая племянница, как сияет твой дом! Право, как сияет! – его голос срывался на хрип, и он кашлянул в кулак, прикрывая рот.

– Рада видеть вас в добром здравии, дядюшка. Проходите, пожалуйста, вас ждет место у камина. – Я слегка коснулась его локтя, направляя в нужную сторону.

Оно самое дальнее от общего стола и сквозняков, там мягкое кресло с высокой спинкой, куда я сажаю только самых старых и самых немощных, но вы этого не оцените. Вы примете это как знак уважения, которым я и пользуюсь.

Тетя Марго, вечно с двумя незамужними дочерьми. Она вплыла в холл, как корабль под полными парусами – высокая, грузная, в платье из зеленого шелка, которое явно видело лучшие времена: у ворота ткань чуть поистерлась, а на рукавах были аккуратно заштопаны маленькие дырочки, замаскированные вышивкой. За ней жались Анна и Клара, обе в одинаковых серых платьях, с одинаковыми прическами, с одинаковыми испуганными глазами, которые бегали по холлу, цепляясь за каждую деталь – за серебряные канделябры, за гобелены, за резные ножки стульев. Анна, старшая, теребила край рукава, накручивая ткань на палец. Клара кусала губы и смотрела в пол, словно боялась поднять глаза.

– Ах, вот она наша счастливица! – голос тети Марго был громким, рассчитанным на то, чтобы его слышали все вокруг. – Посмотрите, Анна, Клара, какую ткань может позволить себе самостоятельная женщина. – Она протянула руку и провела пальцами по моему рукаву, оценивающе, изучающе, будто прикидывая, сколько метров бархата ушло на платье и сколько это могло стоить.

– Тетушка, вы слишком любезны. Девушки, вы просто цветете. – Я перевела взгляд на Анну и Клару, и они синхронно опустили глаза, как две куклы, которых дернули за ниточку. – Прошу чувствовать себя как дома.

И не пытайтесь рыскать по усадьбе в поисках холостых управителей. Я знала, что они будут искать – искали каждый год, обшаривали каждый угол, заглядывали в конюшни и на кухню, строили глазки садовнику и конюху. Но садовнику пятьдесят, и он женат, а конюх глух на одно ухо и интересуется только лошадьми. Впрочем, им это не мешало.

Кузен Гарольд, с потухшим взглядом и потрепанным камзолом. Камзол был когда-то синим, благородного оттенка, но теперь выцвел до серо-голубого, а на локтях кожаные заплатки, аккуратно пришитые, но все равно заметные. Кузен стоял, переминаясь с ноги на ногу, и мял в руках шапку – простую, суконную, без всяких украшений. Под глазами у него залегли темные круги, а щеки впали так, что скулы торчали острыми углами. От него пахло лошадьми и потом дальней дороги – он приехал верхом, не имея даже собственной повозки.

– Кузина. – Он кивнул, не глядя мне в глаза, уставившись куда-то в район моего плеча. – Усадьба в порядке? Скот?

– Все в полном порядке, кузен. Овцы дали отличный приплод. – Я чуть склонила голову, давая ему понять, что разговор закончен. – Поговорим после еды.

Нет, Гарольд, я не дам тебе денег на новую команду. Опять прогоришь, как в прошлый раз, когда вложился в торговлю шерстью и прогадал на ценах. Я помню, как ты приходил ко мне , как стоял вот так же, мямлил и просил. Я дала. И что? Ничего.

Младшая сестра Лия, уже с тремя детьми, четвертый на подходе. Она вошла шумно, с хохотом, с растрепанными волосами, выбившимися из-под чепца, с раскрасневшимся лицом. Живот уже округлился так, что платье, перешитое в который раз, натягивалось на нем туго, и одна пуговица на груди держалась на честном слове – я заметила, что она прихвачена белой ниткой, наспех, кое-как. Дети цеплялись за ее юбку.

– Милая! – Лия чмокнула меня в щеку влажными от жары губами. – Здорово тут у тебя все! Малыш, не тяни скатерть! – Она шлепнула по руке мальчишку, который уже ухватился за край тяжелой скатерти на ближайшем столике, и тот заревел.

– Лия, дорогая. – Я отстранилась, пряча улыбку, которая должна была сойти за сестринскую. – Какие славные ребята. Для них в саду подготовлены игры.

И няньки, которые не дадут им разнести мою библиотеку. Я специально распорядилась еще утром: два крепких парня из прислуги будут следить за детьми, водить их хороводом, кормить сладостями в беседке – подальше от книг, подальше от гобеленов, подальше от всего, что можно сломать, порвать или испачкать липкими пальцами.

Двоюродный брат Эдвин, с масленой улыбкой. Он появился в дверях, театрально замер на пороге, давая всем возможность его разглядеть, и только потом шагнул внутрь. Камзол на нем был новый, с иголочки, из хорошего сукна, но я знала, что денег у него нет – значит, опять шили в долг, опять у портного, который ждет оплаты полгода. Волосы напомажены так, что блестят при свечах, усы закручены в тонкие стрелки, и от него за версту разит парфюмом – дешевым, приторным, которым поливают себя те, кто хочет казаться богаче, чем есть.

– Кузина! – Он раскинул руки, будто собирался меня обнять, но я сделала полшага назад, и он ограничился тем, что схватил мою ладонь и поднес к губам. Губы были влажными, и я снова подавила желание вытереть руку. – Ты – зрелище, услаждающее взор! Благородный сокол в золотой клетке своего богатства!

– Эдвин, твои речи – как всегда, музыка. – Я высвободила руку. – Вино ждет тебя.

Пей и помалкивай. Твои комплименты пахнут долговыми расписками. Я помню, как в прошлом году ты нахваливал мои гобелены, а через неделю прислал письмо с просьбой одолжить денег «до осени». Осень прошла, денег я не увидела.

Тетушка Агата, остра на язык. Она проплыла мимо, даже не остановившись, только окинула меня взглядом с головы до ног и обратно, цепко, как торговка на рынке оценивает товар. Платье на ней было яркое, малиновое, с золотым шитьем – слишком молодое для нее, слишком крикливое, но она носила его с видом королевы, изгнанной из дворца, но не потерявшей достоинства.

– Платье новое? – спросила она, не поворачивая головы, глядя куда-то в сторону лестницы. – Цвет, конечно, мрачноват для твоих лет. Слива – это для вдов, для старух. А ты еще могла бы носить что-то повеселее. Но на твой вкус… – Она повела плечом, оставляя фразу незаконченной, но смысл был ясен: вкуса у тебя нет, всегда не было, и не будет.

– Стараюсь держать марку, тетя. – Я улыбнулась так же ровно, как улыбалась клиентам, которые жаловались, что кофе слишком горячий. – Вам, кажется, нравится более яркое? В следующем году сошью себе алое.

Ни за что. Алое пойдет тебе, тетя Агата, оно подчеркнет твою бледность и сделает ее землистой. Я сошью себе темно-зеленое, цвет мха, и буду права.

И так далее, и тому подобное. Троюродный брат с женой, у которой был нервный тик – она дергала щекой, когда волновалась, а волновалась она всегда. Двоюродная сестра с мужем-пьяницей, который уже сейчас озирался в поисках выпивки, хотя до стола еще нужно было дойти. Какие-то дальние родственники, чьи имена я путала каждый год и каждый год надеялась, что они не подойдут ко мне с разговорами. Дети, дети, дети – чумазые, шумные, визжащие, с разбитыми коленками и вечно мокрыми носами.

Я кивала, улыбалась, касалась протянутых рук, повторяла имена – благо память на клиентов была тренирована годами работы в кофейне, где нужно было помнить, кто любит латте с сиропом, а кто приходит только за черным эспрессо и не выносит, когда с ним заговаривают. «Как мило, что вы приехали». «Проходите, не стесняйтесь». «Да, погода стояла прекрасная для пути». Пустые, ритуальные фразы, социальный шум, заглушавший назойливое хлопанье двери, которое все еще продолжалось – тук, тук, тук, – и каждый удар отдавался где-то в висках.

Я ловила в глазах одних расчет – они прикидывали, сколько стоят канделябры и не завалялось ли у меня лишнего зерна, которое можно выпросить. Других – усталую покорность людей, которые приехали только потому, что так надо, потому что традиция велит, и которые мечтали только об одном: чтобы этот вечер поскорее закончился. Третьих – жадное любопытство, с которым они разглядывали каждый угол, каждую новую вещь, каждый гобелен, появившийся с прошлого года.

И за каждой улыбкой, за каждым кивком, за каждым прикосновением я мысленно ставила галочку: дядюшка Бертран – принят, тетя Марго с дочерьми – приняты, кузен Гарольд – принят. Один приняла, двадцать девять впереди. Работа пошла.

Я сделала незаметный шаг назад, ближе к лестнице, чтобы хоть на минуту выдохнуть, пока следующий гость не подошел с очередной порцией фальшивых любезностей. В холле становилось тесно – люди толпились у входа, слуги метались с плащами и узлами, кто-то уже пробирался к столу, не дожидаясь приглашения. Пахло потом, духами, мокрой шерстью и едой, доносившейся из зала – жареным мясом, свежим хлебом, пряностями.

Я поправила кулон на шее – дымчатый кристалл лег холодом на разгоряченную кожу – и снова улыбнулась, потому что ко мне уже спешила очередная родственница с вопросом о том, не продам ли я прошлогодний урожай яблок подешевле.

Глава 3

На Земле меня звали Ариной Ветровых. Здесь же я носила имя Ариадны горт Карантар. Моя усадьба также называлась Карантар – так было заведено в этих землях: род и дом носили одно имя, сливаясь в единое понятие, которое нельзя было разделить. И здесь и сейчас я должна была притворяться радушной хозяйкой, хотя внутри у меня работал секундомер, отмеряющий время до того момента, когда последний гость уберется восвояси.

Наконец, формальности в холле были завершены. Я повела процессию в пиршественный зал, лавируя между толпящимися родственниками, которые все еще топтались у входа, не зная, куда деть себя и свои узлы. За моей спиной шуршали юбки, покашливали старики, перешептывались женщины, дети то и дело норовили шмыгнуть куда-то в сторону, но матери хватали их за вороты и встряхивали, как котят. Мы миновали арку, и зал распахнулся перед нами – огромный, сводчатый, с высокими узкими окнами, в которые уже заглядывали сумерки.

Длинный дубовый стол, способный вместить пятьдесят человек, ломился под тяжестью угощений. Стол был старым, темным, отполированным локтями многих поколений до маслянистого блеска, и сейчас его почти не было видно под блюдами, мисками, подносами и кувшинами. Свечи в тяжелых канделябрах горели ровным пламенем, но в зале все равно царил полумрак – углы тонули в тени, а потолок терялся где-то вверху, куда свет просто не добирался. По стенам висели те же гобелены, что и в холле, только здесь они изображали не охоту, а сцены из древних легенд – битвы, пиры, коронации, – и от них веяло холодом каменных залов, где никогда не бывает по-настоящему тепло, даже летом.

Мое место во главе стола было настоящим троном – высоким резным креслом с бархатной подушкой цвета платья, сливового, густого, почти черного в этом освещении. Спинка кресла уходила вверх, заканчиваясь резными завитками, а подлокотники были стерты до блеска – не мной, моими предшественниками, теми, кто сидел здесь до меня. Передо мной сияла золотая посуда, и это сияние резало глаз своей неуместной роскошью среди дубовой строгости зала. Глубокая тарелка с гербом Карантаров – переплетенные вороны и дуб, выбитые так искусно, что казалось, птицы вот-вот сорвутся с места и улетят во тьму под потолок. Массивный кубок, инкрустированный гранатами, которые при свете свечей горели кровавыми искрами. Нож и вилка из того же желтого металла, тяжелые и неудобные в руке, с рукоятками, покрытыми затейливой вязью.

«Все для показухи», – пронеслось в голове, когда я опустилась в кресло и бархатная подушка мягко приняла мой вес. В моих кофейнях посуда была легкой, функциональной, стильной – белый фарфор, матовая керамика, тонкое стекло, которое приятно держать в руке. Здесь же каждый предмет кричал о весе и цене, о том, сколько за него заплачено, сколько людей трудилось, чтобы добыть это золото и вправить в него эти камни. Я взяла в руку нож – он и правда был тяжелым, с непривычки запястье чуть дрогнуло. Им можно было не только мясо резать, но и череп проломить, если что.