Комната №6

Она кивнула и вышла, мягко закрыв дверь, не издав ни звука. Сергей остался один в тишине, нарушаемой лишь гулом системы вентиляции – монотонным, как дыхание спящего зверя.

Сбросил рюкзак на кровать, сел на стул за столом, пытаясь привести в порядок мысли. Нужно было начать систематизировать наблюдения, строить план интервью. Действие, рутина – вот что вернёт почву под ногами. Потянулся к блокноту в грудном кармане и замер.

На середине стола, ровно под лампой, лежал одинокий лист бумаги. Детская раскраска. Вырванная из какого-то журнала, мятая по краям. На ней было изображено подвальное помещение с высокой лестницей, уходящей вверх, в свет. А в центре, на фоне старых ящиков, сидел кот. Пушистый, полосатый, с большими наивными глазами.

Но кто-то поработал над изображением. С яростной, почти неистовой силой замазал тело кота густым, жирным чёрным фломастером. Заляпал, зачернил, превратил в бесформенное пятно. Нетронутыми оставили только эти два глаза – зелёные, светящиеся точки в море чернил. Они смотрели прямо на Сергея. Взгляд был уже не наивным, а каким-то… знающим. И бесконечно одиноким. Это был взгляд существа, которое видело его насквозь и молчало, потому что все слова уже были сказаны.

В горле пересохло. Сергей почувствовал внезапный, иррациональный приступ тошноты. Не от вида, а от чего-то иного. От смутного, далёкого ощущения, краем памяти, будто царапающего изнутри. Темнота. Запах сырости и старого дерева, плесени и пыли. И этот тихий, жалобный звук, похожий на скребущийся… на скребущийся в дверь. Он физически почувствовал холод сырого бетона под пальцами и тяжесть ключа в кармане. Ключа, который он так и не повернул.

Резко вскочил, сгрёб раскраску в ладонь, смял в тугой, хрустящий комок, стараясь уничтожить эти глаза. Рука дрожала. С грохотом откинул крышку мусорного ведра под столом и швырнул бумажный шар туда. Тот упал на дно, издав глухой, влажный стук, будто упал не в пустое ведро, а в колодец.

Сергей стоял, опираясь руками о стол, и дышал, как после спринта, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Что это было? Больничная шутка? Провокация? Попытка доктора Громова «прощупать» его? Разум лихорадочно искал логичные объяснения, но паника отступала медленно, оставляя после себя липкий, холодный осадок на душе, как после тяжёлого похмелья. Страх был не перед неизвестностью, а перед узнаванием. Он боялся не того, что не поймёт намёк, а того, что уже понял его, сам того не желая.

Подошёл к окну, уставился на сетку и серый двор. Там, на скамейке, сидел пациент в халате, неподвижный, как статуя. Мир за окном казался теперь не просто унылым, а подозрительно замершим. Искажённым, как отражение в кривом зеркале. Даже голые ветви деревьев казались неестественно чёткими на фоне белёсого неба, будто нарисованными неумелой рукой.

«Календарь старый», – прошептал он про себя голосом санитара, и собственный шёпот показался ему чужим.

«Часы тут у каждого свои», – добавил внутренний голос, уже его собственный, но с непривычной, трусливой нотой сомнения. А какой час был у него? Час миссионера? Или час затравленного зверя, уже почуявшего капкан?

И тогда, совсем тихо, из самой глубины, где хранилось то, о чём не думают, всплыла мысль, ясная и чёткая, как надпись на только что оторванном листе календаря:

Ты переступил порог. И время здесь течёт по другим правилам. Возможно, оно течёт вспять. Возможно, оно застыло на одном дне. На том самом дне, с которого всё началось.

Отвернулся от окна. Первая трещина, тонкая, как волосок, но уже видимая, прошла не только по стеклянной уверенности его миссии, но и по самой картине мира. Он пришёл расследовать чужие тайны. Но «Санита», похоже, начала медленно, неспешно, с бюрократической аккуратностью исследовать его самого. И первым свидетельством этого расследования стала детская раскраска с зачёркнутым котом – улика, брошенная ему прямо на стол, как вызов. Или как приглашение к исповеди.

ГЛАВА 3: КЛЮЧ ОТ ВСЕХ ДВЕРЕЙ

Холодное осеннее солнце, пробивавшееся сквозь сетку на окне, на следующее утро казалось подделкой – тусклой, безжизненной проекцией. Ночь прошла в тревожном, поверхностном сне, где чёрные кошачьи глаза с раскраски сливались в темноте с круглыми циферблатами часов, показывающих невозможное время. Сергей проснулся с тяжёлой головой и неясным беспокойством, которое не смог развеять даже ледяной душ в конце коридора.

В кабинет Громова вызвали ровно в девять. Врач сидел за своим безупречным столом, и в лучах утреннего света выглядел ещё более отточенным и неумолимым, словно прибор, только что извлечённый из стерильной упаковки. На столе, кроме привычных папок, лежали одинокий пластиковый пропуск на шнурке и тонкий планшет.

– Вы хорошо отдохнули, господин Лебедев? – спросил Громов, не предлагая сесть. Тон был профессионально-вежливым, но без капли обыденного человеческого интереса. Вопрос протокола.

– Вполне, – коротко ответил Сергей, предпочитая стоять. Чувствовал себя лабораторной мышью перед началом эксперимента, и поза «смирно» давала иллюзию контроля.

– Прекрасно. Тогда перейдём к делу. – Громов придвинул к себе планшет, провёл по экрану. – Я составил график и условия вашего доступа в экспериментальное крыло, или, как его называют между собой сотрудники, крыло «Альфа». Там, как вы знаете, находятся шесть пациентов. Не самых опасных, но… самых сложных. Их реальность настолько герметична, что стандартные методы терапии не работают. С врачами не говорят. Видят в нас часть системы, которую их сознание отвергло.

Поднял взгляд, и в прозрачных глазах вспыхнула холодная искра чего-то, что можно было принять за интеллектуальный азарт.

– Но писатель… Писатель – это иная категория. Летописец. Соучастник нарратива. В каждом из них живёт история, которая требует рассказа. Полагаю, они смогут увидеть в вас не надзирателя, а единственного слушателя. Того, кто способен их услышать. Или, по крайней мере, создать такую иллюзию.

Сергей кивнул, чувствуя, как в груди загорается знакомое пламя – смесь азарта, праведного гнева и профессионального любопытства. Это была его стихия. Проникнуть в чужую вселенную, разговорить, расшифровать.

– Я готов, – сказал твёрдо.

– Ваша готовность – лишь первый шаг, – Громов отложил планшет и взял в руки пластиковую карту. Простая, матово-чёрная, без надписей, только с магнитной полосой и крошечным чипом. – Это ваш пропуск. Он открывает все двери в крыле «Альфа». Кроме одной. Комнаты номер шесть.

– Почему не шестая? – тут же спросил Сергей.

– Потому что пациент в комнате шесть не участвует в программе. Его состояние… требует абсолютной изоляции. Даже иллюзия контакта может быть для него губительна. – Громов произнёс это с такой конечной интонацией, что возражать было бессмысленно. – Ваша задача – остальные пять. Встречи по индивидуальному графику, в присутствии наблюдателя – медсестры Марины. Никаких диктофонов, никаких скрытых камер. Только ваш блокнот, ваша память и способность к эмпатии. Вы фиксируете их истории. А я, на основе этих данных, корректирую терапевтический подход. Симбиоз, как я и говорил.

Протянул карту. Сергей взял. Пластик оказался холодным и неожиданно тяжёлым.

– Однако есть нюанс, – продолжил Громов, и в голосе появилась лёгкая, почти неуловимая издевка. – Система безопасности. Пропуск активируется биометрически. Только ваши отпечатки пальцев откроют двери. Во избежание… неприятных инцидентов.

Сергей замер, сжимая карту в пальцах. Лёд пробежал по позвоночнику.

– Биометрически? – не смог скрыть удивления. – Как вы… Успели взять отпечатки? Я не проходил никаких процедур.

Громов откинулся в кресле, сложив пальцы. На лице промелькнуло что-то, что могло быть улыбкой, если бы его мышцы были приспособлены для такого выражения.

– Административные процедуры, господин Лебедев, – произнёс он мягко. – Когда вы вчера передавали свои документы, на них остались… следы. Современные сканеры весьма чувствительны. Кроме того, – слегка кивнул в сторону дверной ручки, стальной и блестящей, – в «Саните» заботятся о безопасности. Пассивное сканирование – обычная практика. Надеюсь, это не нарушает ваших представлений о приватности?

Наглая ложь. Или полуправда, обрамлённая бюрократическим жаргоном. Сергей почувствовал, как щёки слегка загораются от гнева и беспомощности. Его обвели вокруг пальца. Исследовали, не спрашивая разрешения. Уже внесли в систему.

– Это… необычно, – смог выдавить он из себя, понимая, что протестовать сейчас – значит сорвать всю операцию.

– В «Саните» много необычного, – парировал Громов, словно эхом повторяя вчерашние слова Марины. – Вы же стремитесь к глубине. Глубина часто требует нестандартных инструментов. Карта активирована. Марина встретит вас у входа в крыло «Альфа» через час. Удачи в первом погружении.

Откровенное указание на выход. Сергей кивнул, сунул карту на шнурке в карман куртки и вышел, стараясь, чтобы шаги звучали уверенно.

Шёл по коридору, сжимая в кармане холодный пластик. Ключ от всех дверей. Фраза звучала в голове и торжествующе, и зловеще. Ему дали то, чего он хотел. Полный доступ. Но способ, каким это было сделано, отнимал у дара всю прелесть. Это был не выигрыш, а обмен. Его свобода действий в обмен на биометрические данные, на полную идентификацию в этой системе. Чувствовал себя не исследователем, взломавшим замок, а лабораторной крысой, которой ввели чип для отслеживания.

Час спустя он стоял перед массивной металлической дверью в дальнем конце главного корпуса. Над дверью горела тусклая лампа, рядом на стене висела табличка «Крыло А. Доступ по спецпропускам». Марина уже ждала, прислонившись к стене. В свете лампы её лицо казалось ещё более усталым, а глаза – ещё глубже.

– Получили ключ? – спросила она просто.

Сергей молча показал карту.

– Тогда начнём. – Выпрямилась и подошла к двери. Рядом с косяком – тёмный, почти незаметный сканер. – Приложите карту, а затем большой палец к круглому индикатору.

Последовал инструкции. Карта была считана с тихим щелчком. Крошечный экранчик рядом засветился зелёным: «SCAN PRINT». Прижал палец. На долю секунды под подушечкой вспыхнул холодный красный свет, сканируя уникальный узор. Раздался мягкий, но глубокий щелчок замка.

Дверь отъехала в сторону, как в сейфе.

За ней открылся коридор, резко контрастирующий с остальной больницей. Уже, ниже, стены окрашены не в жёлтый, а в глухой, поглощающий свет серый цвет. Полумрак. Воздух неподвижный, пропахший старыми книгами, пылью и чем-то ещё – сладковатым, лекарственным запахом, смешанным с запахом человеческого пота. По обе стороны тянулись одинаковые, массивные двери тёмного дерева. На каждой – только номер, выжженный или выбитый на табличке: 1, 2, 3, 4, 5. И в самом конце, упираясь в тупик, – дверь номер 6.

Напротив каждой двери, на стене, висело небольшое зеркало в простой железной раме. Искажённые, тусклые отражения глубин коридора множились в них, создавая ощущение ловушки, бесконечного повторения.

– Добро пожаловать в лабиринт, – тихо, почти шёпотом, сказала Марина, шагнув внутрь. Её голос поглотила мягкая акустика коридора, лишённая эха.

Сергей переступил порог. Дверь за спиной тут же плавно и бесшумно закрылась, снова щёлкнув замком. Звук был окончательным.

Он был внутри. С ключом от всех дверей в кармане. С отпечатком своего пальца в системе. И с внезапно нахлынувшим, совершенно иррациональным чувством, что дверь сзади не откроется снова, пока кто-то другой – тот, кто контролирует систему – не захочет этого.

Взгляд скользнул по ряду тусклых зеркал, где собственное отражение дробилось и уходило в серую даль. Ключ от всех дверей. Но впервые задумался: а ключ от какой двери был у него в руках на самом деле? От дверей пациентов? Или от двери той клетки, в которую он только что вошёл?

ГЛАВА 4: КОМНАТА №1. ЧИНОВНИК И КОТ В ПОДВАЛЕ

Дверь в комнату №1 открылась с тихим, маслянистым шипением гидравлики, будто впуская их не в жилое помещение, а в камеру хранения для чего-то хрупкого и безнадёжно испорченного. Воздух внутри оказался спёртым, пропахшим лекарственной лавандой и пылью, которую не могли вытравить никакие уборки.

Комната представляла собой странный гибрид палаты и канцелярии. Узкая больничная кровать, пристёгнутая к стене ремнями с тусклыми бляхами. На тумбочке – пластиковый стакан с водой, нетронутые таблетки в блистере. Но главное пространство занимал огромный, явно привезённый извне, старомодный письменный стол из тёмного дуба. Был завален не бумагами, а их призраками: пустыми папками с выцветшими шифрами, бланками с угасшими печатями, стопками чистой, пожелтевшей от времени бумаги. На стене над столом, ровно по центру, в рамке под стеклом висела какая-то официальная справка с гербовой печатью, настолько выцветшая, что текст невозможно было разобрать.

За столом, спиной к двери, сидел человек. Не обернулся на их вход. Сидел неподвижно, уставившись в стену напротив, где не было ничего, кроме всё той же серой краски. Его фигура в простом хлопковом халате казалась впалой, съёжившейся, будто кости стремились сжаться в точку и исчезнуть.

– Виктор, – тихо представила Марина, оставаясь у порога. – С вами писатель, Сергей Лебедев. Он хотел бы поговорить.

Человек за столом не пошевелился. Марина кивнула Сергею, давая знак действовать, и отступила в тень коридора, оставив дверь приоткрытой. Процедура, отработанная до автоматизма.

Сергей сделал шаг вперёд. Скрип паркета под ботинком прозвучал невыносимо громко.

– Виктор…? – начал он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально-доброжелательно, без судейских ноток. – Меня зовут Сергей. Я пишу книгу. Мне бы хотелось услышать вашу историю.

Молчание. Затем, так медленно, что движение казалось мучительным, Виктор К. повернул голову. Лицо его было не злым, не безумным. Опустошённым. Кожа – пергаментной, натянутой на тонкие, хрупкие кости. Глаза цвета мутного чая смотрели сквозь Сергея, фокусируясь на чём-то в пространстве за его спиной.

– История, – прошептал он. Голос – сухой шелест, звук перелистывания старого, рассыпающегося документа. – У меня их много. Все по форме. Все заверены. Какая вам нужна?

Сергей придвинул единственный свободный стул и сел, не спуская глаз с пациента. Тактика была ясна: не спрашивать прямо о пожаре, о детском доме. Подойти сбоку, дать ему самому выбрать тропинку в своём лесу.

– Мне нужна та, которая не по форме, – сказал Сергей мягко. – Та, которой нет в протоколах.

Виктор уставился в стену снова. Его пальцы с тонкими, желтоватыми ногтями начали беспокойно теребить край пустого бланка.

– В протоколах… всё правильно, – пробормотал он. – Подписи. Печати. Акт осмотра. Акт приёмки. Всё… правильно. – Замолчал, и в тишине комнаты стало слышно неглубокое, свистящее дыхание. – А в подвале… в подвале неправильно.

Сергей наклонился вперёд.

– В каком подвале, Виктор?

Пациент не ответил прямо. Начал говорить, глядя в пустоту, словно зачитывая текст с невидимого экрана. Монотонно, без интонаций, как клерк, оглашающий постановление.

– Это было давно. В нашем доме. Старый, каменный дом. Там был подвал. Глубокий. Все боялись туда спускаться. Там жил кот. Чужой, бродячий. Он туда забрёл. А потом… его заперли. Не я. Кто-то. Просто захлопнули дверь. С навесным замком.

Сергея пробрал озноб. Комната внезапно показалась душной, воздуха стало не хватать.

– И что случилось? – спросил он, и собственный голос показался чужим.

– Он царапался, – продолжил Виктор, и в голосе впервые появилась слабая, дрожащая нота. – Царапался в дверь. Сначала громко, отчаянно. Потом… тише. Потом только скрёбся. Я слышал. Из своей комнаты. Три дня. – Замолчал, сглотнув. – Я… мог открыть. У меня была… возможность. Я знал, где лежит ключ. Но я не пошёл. Думал… он сам вылезет. Или кто-то другой. Или… он просто замолчит.

В ушах зазвенело. Перед глазами поплыла лёгкая дымка. Попытался сделать глубокий вдох, но воздух словно загустел, стал тягучим и безжизненным. И сквозь этот звон, из самой глубины сознания, прорвался звук. Не воспоминание, а именно звук – отдалённый, искажённый, но чудовищно узнаваемый. Протяжный, тоскливый кошачий вопль. Не мяуканье, а именно вопль отчаяния и ужаса, растворяющийся в темноте.

Вздрогнул всем телом, едва не вскочив со стула. Глаза пациента, казалось, на миг сфокусировались на нём, зафиксировали реакцию, а затем снова ушли в никуда.

– Потом он замолчал, – закончил Виктор шёпотом, полным нечеловеческой усталости. – Просто замолчал. А я… так и не открыл дверь. Просто подписал акт. О том, что подвал пуст. И всё… правильно.

Сергей сидел, сжимая подлокотники стула, чувствуя, как ладони становятся ледяными и влажными. Истерический комок подкатил к горлу. Стресс, – яростно прошипела в голове рациональная часть. Эмоциональное заражение, эмпатия, доведённая до физиологической реакции. Всё объяснимо. Заставил себя выдохнуть, выпрямиться.

– Спасибо, Виктор, – голос прозвучал хрипло. – Вы мне… очень помогли.

Поднялся, ноги были ватными. Нужно было выйти. Сейчас же. Повернувшись к двери, бросил последний взгляд на стол.

И замер.

Рядом с потрёпанным бланком, под стаканом с водой, лежал лист бумаги. Мятый, с жёсткими заломами, но старательно разглаженный чьей-то рукой. На нём было изображение. Подвал. Кот. Густо замазанный чёрным, с двумя зелёными, незакрашенными глазами.

Та самая раскраска. Та самая, что он скомкал и выбросил в мусорное ведро в своей комнате.

Кровь отхлынула от лица, оставив ощущение ледяной маски. Логика трещала по швам, разбиваясь об этот простой, невозможный факт. Видел, как бумажный комок ударился о дно металлического ведра. Он не мог оказаться здесь. Не мог быть разглажен.

Марина, заметив его ступор, тихо позвала из коридора:

– Сергей? Всё в порядке?

Вынул себя из оцепенения, силой воли оторвал взгляд от листа и шагнул к выходу. В дверях обернулся в последний раз. Виктор снова сидел неподвижно, уставившись в стену, пальцы всё так же теребили край бланка. Казалось, он уже забыл о визитёре.

Вышел в серый, давящий коридор. Дверь закрылась за ним с тем же масляным шипением, изолируя мир кота в подвале.

Прислонился к холодной стене, пытаясь унять дрожь в коленях. Запах лаванды и пыли всё ещё стоял в ноздрях, смешиваясь с привкусом страха на языке.

– Первый контакт всегда самый тяжёлый, – тихо сказала Марина, наблюдая за ним. В её глазах читалось не сочувствие, а какое-то глубокое, печальное понимание.

Кивнул, не в силах выговорить ни слова. Сжал в кармане кулаки, ощущая под ногтями боль от собственного давления. История о коте была метафорой, ясно. Метафорой халатности, равнодушия, приведшего к трагедии. Его физическая реакция – лишь доказательство профессионализма, способности погружаться.

Но раскраска… Раскраска была не метафорой. Она была фактом. Невозможным, безмолвным фактом, лежащим на столе человека, который не мог её туда положить.

Взгляд упал на ближайшее зеркало в раме. Отражение было бледным, с тенью паники в глазах. И где-то в глубине этих глаз, в самом их тёмном центре, мелькнуло что-то знакомое. Не осознанная память, а смутное, животное чувство – сдавленное чувство вины, пришедшее не из рассказа Виктора, а откуда-то изнутри. Из собственного, глубоко запрятанного подвала.

«Он царапался три дня. А я просто не открыл дверь».

Слова эхом отдавались в черепе, сливаясь с призрачным воплем, который, он теперь был почти уверен, прозвучал не снаружи, а у него в голове.

Первая комната открыла ему не чужую тайну. Она приоткрыла щель в его собственной броне. И из той щели потянуло леденящим сквозняком забытого ужаса.

ГЛАВА 5: ОТСТАЮЩЕЕ ОТРАЖЕНИЕ

Тяжесть, принесённая из комнаты №1, была особого свойства. Не давила на плечи – оседала где-то в районе диафрагмы холодным, неперевариваемым комком. Сергей шёл по коридору вслед за Мариной, и каждый шаг отдавался гулом в собственной голове. Отражения в зеркалах крыла «Альфа», мимо которых они двигались, казались теперь чужими и недобрыми, улавливающими не форму, а внутреннюю дрожь.

– Вам нужно время, – сказала Марина у выхода из особого крыла, и в её голосе не было вопроса. Это был диагноз. – До следующего сеанса – два дня. Попытайтесь отвлечься. Осмотрите основную территорию. Но не уходите далеко.

Оставила его, растворившись в служебном переходе. Сергей стоял в главном коридоре, ощущая себя выброшенным за борт после первого погружения в ледяную бездну. Нужно было прийти в себя. Вернуть твёрдую почву под ногами, ощущение контроля, которое так уверенно таяло, стоило перестать двигаться.

Туалет нашёлся в старом крыле, вдалеке от кабинетов и палат. Место было заброшенным: краска на стенах пузырилась, одна из кабинок заперта на ржавый амбарный замок, в воздухе висел устойчивый запах хлорки и старой сырости. Здесь, в этой уродливой обыденности, можно было побыть одному. Без наблюдения Марины, без пронизывающего взгляда Громова, без этих бесконечных зеркал.

Вошел, щёлкнул выключателем. Люминесцентная лампа на потолке заморгала, с трудом разжигаясь, и наполнила помещение резким, синеватым светом, отбрасывающим густые, чёрные тени. Подошёл к единственной целой раковине. Кран сочился, оставляя на эмали ржавые подтёки. Несколько раз щёлкнул рычагом, пока не хлынула ледяная, мутная вода.

Наклонился, с силой втянул ладонями воду, швырнул её себе в лицо. Холод обжёг кожу, на секунду отсекая поток мыслей. Ещё раз. И ещё. Вода стекала за воротник рубашки, леденя ключицы, но это было хорошо. Реально. Осязаемо. Просто.

Выпрямился, глаза закрыты, дыхание сбивчивое. Прогнал прочь зелёные кошачьи глаза и смятый лист бумаги. Стресс. Сверх-эмпатия. Психосоматика. Мысленно выстроил эти термины, как щиты. Потом, успокоив дыхание, открыл глаза.

И увидел в потрескавшемся зеркале над раковиной не только себя.

Своё отражение было там. Мокрое, бледное, с каплями воды на щеках и всклокоченными волосами. Но оно задержалось. На долю секунды, которую невозможно было измерить, но можно было прочувствовать до костей, отражение не повторило движения. Всё ещё находилось в той же позе, с закрытыми глазами, с гримасой усталой боли на лице – в то время как сам Сергей уже смотрел на него широко раскрытыми глазами.

А потом оно – отражение – открыло свои. И посмотрело на Сергея с таким глубоким, бездонным состраданием, с такой уставшей жалостью, что в груди всё сжалось в ледяной комок. Это был не взгляд врага, не взгляд безумца. Это был взгляд того, кто видит тебя насквозь и скорбит о том, что видит.

«Нет», – хрипло выдохнул Сергей.

Отражение медленно, печально качнуло головой. Движение было неслышным, но отчётливым.

Истерический прилив адреналина, острее страха, ударил в виски. Рванулся назад, резко обернулся, замахнувшись кулаком на пустое пространство за спиной. В помещении никого не было. Только шум капающей воды и гул вентиляции.

Снова посмотрел в зеркало. Теперь там был только он – испуганный, с бешено бьющимся сердцем, с кулаком, занесённым для удара. Отражение идеально повторяло позу. Всё как должно быть.

Галлюцинация. Обязательно. Усталость, эмоциональное выгорание, нервное напряжение после сеанса. Мозг, перегруженный чужими травмами, сыграл злую шутку.

Но рациональное объяснение не снимало ледяной озноб. Гнев, внезапный и всепоглощающий, закипел на смену страху. Гнев на это место, на его правила, на самого себя за свою слабость. С силой развернулся к зеркалу и со всей дури двинул кулаком в это лживое, насмехающееся стекло.

Удар не состоялся. Рука замерла в сантиметре от поверхности, дрожа от напряжения. В зеркале увидел собственное лицо, искажённое яростью и животным ужасом. Рука, готовая разрушить, казалась чужой. Что он разрушит? Доказательство? Или последнюю связь с тем, что считал реальным?

С глухим стоном опустил руку, упёрся ладонями в край раковины, свесив голову. Дрожь шла изнутри, мелкая, неконтролируемая. Простоял так, может, минуту, может, пять, пока пульс не перестал колотиться в ушах.