Комната №6

Соня Антонова

Комната №6

«Правда — это диагноз.»

— Из протокола «Саниты»

Текст, который вы держите в руках, является частью терапевтического эксперимента под кодовым названием «Исповедь». Все совпадения с реальностью — не случайны. Они — часть метода.

Читая, вы становитесь не наблюдателем, а соучастником.

Конечная цель эксперимента неизвестна. Результаты — спорны.

Пациент (он же герой, он же автор) остаётся в комнате №6.

А вы?

*— Из сопроводительной записи к делу № Л-12*

ПРОЛОГ: ИСХОДНАЯ ТОЧКА

ВНУТРИ

Тьма была неполной. Её разрывал тусклый луч уличного фонаря, пробивавшийся сквозь высокое, узкое окно. Свет ложился на линованные страницы тетради, лежавшей на коленях, и на худые, нервные пальцы, сжимавшие карандаш.

Пальцы дрожали. Карандаш скрипел, выцарапывая буквы на бумаге – будто пытался не написать, а высечь.

«Меня зовут Сергей Лебедев».

Замер. Вдох. В тишине палаты слышен лишь далёкий, приглушённый гул ночной больницы – скрип тележки, шаги за стеной, бормотание невидимого соседа.

«Это мое расследование».

Ещё пауза. Взгляд оторвался от бумаги, заскользил по знакомому, скудному пространству: тумбочка, табурет, дверь с маленьким, бронированным окошком. На стене – пятно сырости, напоминавшее контур материка на старинной карте. Он смотрел на него каждый день три года. Или не смотрел? Память была дырявой, как это пятно.

Карандаш снова коснулся бумаги. Дрожь усилилась.

«Или исповедь».

Губы сомкнулись, язык почуял вкус меди, старой крови от постоянно разбиваемых изнутри щёк. Глаза, привыкшие к полумраку, заметили в углу, у плинтуса, крошечный, истончившийся паутинный клубок. Брошенный. Забытый.

«Я еще не решил».

Откинулся на жёсткую подушку, закрыл глаза. Внутри черепа стучало – монотонно, навязчиво, как капля воды, падающая в раковину в соседней пустой палате. Этот стук был единственным постоянным звуком его вселенной.

СНАРУЖИ

Настоящая тьма была снаружи. Густая, бархатная, пропахшая хвоей, влажной землёй и ржавчиной. Её не разрывали лучи – их вырезал сам Сергей Лебедев узким фонариком-пером, выхватывая из черноты колючую проволоку, грязный бетон, гравий под ногами.

Двигался быстро, без лишнего шума. Адреналин был сладким и горьким на языке, сушил горло, заставлял сердце биться тяжело и громко – слишком громко для этой тишины. Каждый звук казался предательством: шуршание куртки, скрип подошвы о камень. Мысль мелькнула, острая и не к месту: а что, если тишина здесь – не отсутствие звука, а форма слушания? Что, если кто-то уже давно ждёт, затаив дыхание? Он отогнал её, стиснув зубы.

Забор. Три с половиной метра. Верх увенчан спиралями «егозами», мёртвыми и острыми на фоне чуть более светлого неба. Резать – слишком шумно. Вместо этого нашёл место, где бетонный столб отходил от земли, подрытый грунтовыми водами. Зазор в пятнадцать сантиметров. Достаточно.

Лёг на сырую землю, почувствовав холодную влагу, просачивающуюся через ткань. Прополз, зацепившись лямкой рюкзака за арматуру. Выругался про себя, коротко и беззвучно. Высвободился. Оказался по ту сторону.

Территория колонии «Санита». Место, куда не пускают журналистов, адвокатов, комиссии по правам человека. Психиатрическая тюрьма особого режима. Убежище для тех, чьи преступления были слишком чудовищны, а диагнозы – слишком удобны, чтобы отвечать по всей строгости закона. Здесь кончалась юриспруденция и начиналась сфера иного – медицинских заключений, пожизненных «курсов лечения», тихого, забвенного безумия.

Сергей прижался спиной к холодному бетону, переводя дыхание. В нагрудном кармане лежали два талисмана: миниатюрный диктофон с полной батареей и лист плотной бумаги с печатями, которые удалось подделать достаточно убедительно. Аккредитация специального корреспондента от малоизвестного, но серьёзного фонда, изучающего пенитенциарную систему. Легенда была проработана до мелочей. Биография, знания, даже мозоли на пальцах – не от ручки, а от столярных инструментов, ведь его альтер-эго увлекалось плотницким делом. Он вжился в роль. Он был Сергеем Лебедевым. И всё же, в самый неподходящий момент, из глубины всплыло смутное чувство – будто он не надел маску, а, наоборот, снял её. Чтобы стать собой. Чушь. Нервы.

Цель была ясна, как этот осенний воздух: проникнуть в самое сердце системы. Найти шестерых. Шесть «особых» пациентов, спрятанных в отдельном крыле. Шесть историй, которые власть предпочла бы навсегда похоронить под грудой медицинских терминов. Разоблачить. Написать книгу. Сорвать покров.

Двинулся вперёд, к главному корпусу – мрачному, кирпичному зданию с редкими освещёнными окнами, похожему на гигантский склеп. План был дерзок и прост: не скрываться, а войти через парадную. Ночью. С бумагой, требующей немедленного внимания дежурного администратора. С уверенностью, сметающей подозрения.

Лестница. Массивная дубовая дверь с облупившейся краской. Фонарь над ней отбрасывал желтоватый, больной свет. Сергей сделал последний глубокий вдох, расправил плечи. Лицо стало маской спокойной, профессиональной решимости. Эта маска казалась ему сейчас тоньше папиросной бумаги. Ступил на крыльцо.

Дверь открылась до того, как рука коснулась молотка.

В проёме, залитая светом из коридора, стояла женщина в белом халате медсестры. Лицо бледное и уставшее, но в широко распахнутых глазах читалась не сторожкая настороженность, а… ожидание? Ожидание именно его. Не гостя. Его.

«Вас ждут, Сергей Лебедев», – сказала она. Голос тихий, ровный, без колебаний.

Холодная игла недоумения, острее любой «егозы», на миг вошла в грудь. Как? Откуда она знает имя? Легенду? Час прибытия? И тут же, парадоксальным образом, мелькнула дикая мысль: а может, он и правда жданный? Может, он наконец-то добрался до места, куда всё это время бессознательно стремился?

Но отступать было поздно. Кивнул, шагнул через порог. Тяжёлая дверь бесшумно захлопнулась за спиной, отсекая мир снаружи. Мир, который вдруг показался ненастоящим, декорацией, за которой его ждала вот эта – единственно подлинная – реальность.

ПАРАЛЛЕЛЬНО

В палате №6 мужчина по имени Андрей вздрогнул и открыл глаза. Снова услышал звук – не капель, а шагов. Приглушённых, мерных, приближающихся по коридору. Знакомых шагов. То ли санитара с вечерней порцией нейролептиков, то ли Марина… то ли кого-то другого?

Потянулся к тетради, хотел дописать, но карандаш выскользнул из дрожащих пальцев и покатился по полу, затерявшись в тени под кроватью.

Замер, прислушиваясь. Шаги остановились прямо за дверью.

Щелчок ключа в замке. Скрип медленно отворяемой тяжёлой створки.

Луч света из коридора ворвался в комнату, разрезая знакомую тьму. В проёме возник силуэт.

И мужчина понял – нет, не понял, узнал на уровне клеток, костей, спинного мозга. Он узнал этот силуэт. Как узнают своё отражение в тёмном окне.

Дверь открылась, – промелькнула мысль, последняя связная мысль этого дня.

Его ждали.

ГЛАВА 1: ДОКТОР И ПРОТОКОЛ

Кабинет главного врача оказался не тем местом, которого ожидал Сергей. Он представлял себе нечто среднее между тюремной камерой следователя и запущенной сельской амбулаторией: голые стены, решётки на окнах, запах хлорки и немытого тела. Реальность оказалась тоньше и опаснее.

Это был кабинет учёного. Просторная комната с высокими потолками, залитая холодным, безжалостным светом ламп дневного свечения. Воздух был стерилен, лишён запахов – ни лекарств, ни табака, ни пыли. Словно его отфильтровали и заменили инертным газом. За стеклянными дверцами шкафов ровными рядами стояли книги в одинаковых тёмных переплётах – не для чтения, а для коллекции, как засушенные насекомые под стеклом. На широком деревянном столе царил безупречный, пугающий порядок: стопки папок, выстроенные по линейке, компьютер с затемнённым экраном, дорогая ручка, лежащая параллельно краю столешницы. И единственное живое пятно – жалкий, скрюченный бонсай в глиняном горшке на подоконнике. Его ветви были неестественно изогнуты проволокой, будто их намеренно ломали, заставляя принять изящную, по мнению садовника, форму.

За столом сидел человек, в котором Сергей с первого взгляда узнал Громова. Тот не смотрел на вошедшего, погружённый в изучение документов, переданных через медсестру. Те самые, филигранно поддельные бумаги от «Фонда изучения пенитенциарных систем». Врач листал их без спешки, временами задерживаясь на какой-нибудь строчке, и Сергею вдруг показалось, что он не проверяет подлинность, а читает знакомый, слегка скучный текст. Его лицо было немолодым, жёстким, с резкими, словно вырубленными из гранита чертами. Седина висками, короткая, колючая щетина. Очки в тонкой металлической оправе.

Сергей стоял, стараясь дышать ровно. Медсестра – Марина – молча вышла, закрыв дверь. Тишина стала плотной, осязаемой. Нарушал её только шелест бумаги и тиканье настенных часов с маятником – анахронизма в этом высокотехнологичном пространстве. Тик-так. Тик-так. Ровно, как пульс спящего гиганта.

– Садитесь, господин Лебедев, – произнёс наконец Громов, не поднимая глаз. Голос был низким, сухим, лишённым интонации. Не приглашал, а констатировал.

Сергей сел в кожаное кресло – жёсткое, неудобное, явно спроектированное так, чтобы не давать расслабиться. Положил руки на колени, стараясь не сжимать их в кулаки.

Громов дочитал, аккуратно сложил листы, выровнял стопку о край стола. Только потом поднял на гостя взгляд. Глаза за стёклами очков были светло-серыми, почти прозрачными. В них не было ни любопытства, ни враждебности. Лишь чистый, безличный анализ. Взгляд энтомолога на новое, потенциально интересное насекомое.

– Необычная специализация у вашего фонда, – заметил Громов. – И довольно навязчивые методы. Ночные визиты с документами, подписанными чиновниками, чьи подписи… сложно верифицировать в нерабочее время.

Сергея на мгновение сдавило в груди. Он приготовился к отпору, к защите легенды, чувствуя, как по спине пробегает холодная испарина.

– Административная система медлительна, доктор Громов. А истории, которые здесь прячутся, не терпят отлагательств. Я пришёл за правдой, которая имеет обыкновение… растворяться в бюрократических проволочках.

– Правдой, – повторил Громов, словно пробуя слово на вкус. – Интересный концепт. Особeнно в контексте психиатрии. Вы ведь понимаете, что здесь правда часто бывает подвижной? Она зависит от химии синапсов, от травмы, от той лжи, которую сознание строит как баррикаду против реальности. Правда здесь – не факт, а диагноз. И диагноз, как известно, может меняться.

Он отодвинул стопку с документами Сергея в сторону и взял с другой папки верхний лист. Это был не официальный бланк, а лист бумаги для рисования, испещрённый карандашными линиями.

– Взгляните. – Громов положил лист перед Сергеем.

Тот наклонился. На бумаге был изображён лабиринт. Не детская головоломка, а нечто монументальное и безнадёжное: сложная, многоуровневая система ходов, тупиков, лестниц, ведущих в никуда. Рисунок выполнен с болезненной тщательностью, каждая линия прочерчена с нажимом, будто в бумагу вдавливали не карандаш, а саму мысль. И в этом лабиринте была лишь одна дверь. Она вела не наружу, не к свободе. Она, извилистым путём, выводила прямо к началу. К входу. Это была карта ловушки, которая замыкалась сама на себе.

– Работа одного из пациентов, – голос Громова звучал ровно, без эмоций. – Он убеждён, что это – карта его жизни. Карта, а не лабиринт. Считает, что всё уже предопределено, и любой путь ведёт лишь к исходной точке. К моменту, где всё пошло не так. Интересная философия, не правда ли?

Сергей почувствовал лёгкий, леденящий укол между лопаток. Рисунок был откровенно тревожным, но ещё тревожнее было то, как точно он резонировал с его собственным, тщательно скрываемым ощущением бега по кругу.

– Жутковато, – сказал он, отводя взгляд.

– Жутко – это субъективная оценка, – парировал Громов, забирая лист обратно и кладя его ровно на ту же стопку с миллиметровой точностью. – Для науки это симптом. Точка входа для диалога. Вы, как писатель, должны это понимать. – Видите ли, – продолжил он, сложив пальцы домиком, – сознание, защищаясь, строит сложные конструкции. Иногда, чтобы достучаться до ядра, нужно не ломать стены, а аккуратно встраиваться в кладку, подсовывая свои кирпичи. Кирпичи, которые пациент сам не отличит от своих. Это долгий путь. Но единственно возможный.

Пронзительный взгляд снова устремился на Сергея, будто пытаясь найти трещину в его собственной, журналистской кладке.

– Вот скажите, господин Лебедев, как рождается ваша правда? Ваши расследования? Вы сначала придумываете финал – громкое разоблачение, торжество справедливости – и потом подгоняете под него факты? Или финал рождается в процессе, неожиданно, как диагноз, который врач боится произнести вслух?

Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Он бил не в легенду, не в поддельные бумаги. Он бил в сам метод, в суть работы любого рассказчика, в самое сердце сомнения. Сергей почувствовал, что его отвлекают, уводят в сторону от целей, но эта сторона внезапно показалась слишком знакомой.

– Я следую за фактами, доктор. Они, как правило, сами приводят к закономерному итогу.

– «Закономерному», – Громов чуть склонил голову, и в его глазах мелькнул отсвет холодного любопытства. – То есть, ожидаемому. Желаемому. Человеческий разум устроен так, что ненавидит хаос. Он всегда ищет паттерны, связи, сюжет. Даже там, где их нет. Особенно там, где их нет. Это механизм выживания. Но в стенах этого заведения… – едва уловимое движение рукой указало на пространство за дверью, – …этот же механизм становится болезнью. Пациенты строят целые вселенные, лишь бы не видеть одной простой, неудобной правды. Иногда эти вселенные поражают своей сложностью и внутренней красотой. Они могут быть убедительнее самой реальности.

Помолчал, давая словам осесть, впитаться.

– Вы хотите получить доступ к шести нашим… самым сложным подопечным. К тем, кто помещён в отдельное крыло. Вы называете их «преступниками, скрытыми за диагнозами». Я же вижу в них шесть уникальных, законченных миров. Шесть систем лжи, идеально защищающих от реальности. И вы просите меня позволить вам… что, собственно? Внести хаос в эти хрупкие системы? Ради вашей правды?

– Ради правды их жертв, – твёрдо сказал Сергей, чувствуя, как возвращается на твёрдую почву своей миссии, цепляясь за эту фразу как за спасительный якорь. – Ради того, чтобы их голоса были услышаны

Громов смотрел на него долго и пристально. Взгляд его был похож на луч сканера, медленно считывающего информацию, слой за слоем, ища несоответствия между словами, мимикой, положением тела.

– Хорошо, – неожиданно согласился врач, и в его капитуляции было что-то пугающее. – Я дам вам доступ. Более того, дам возможность с ними работать. В рамках строгих правил и под наблюдением. Но не как журналисту.

Сергей насторожился. Слишком легко. Слишком гладко.

– А как?

– Как часть терапии. – В углу рта Громова дрогнула тончайшая складка – не улыбка, а её бледная тень, мимолётный спазм лицевой мышцы. – Некоторые из них не идут на контакт с врачами. Видят в нас тюремщиков, часть системы, которую их сознание отвергло. Но писатель… Писатель – это иная категория. Летописец. Соучастник нарратива. В каждом из них живёт история, которая требует рассказа. Полагаю, они смогут увидеть в вас не надзирателя, а единственного слушателя. Того, кто способен их услышать. Или, по крайней мере, создать такую иллюзию. А иллюзия, господин Лебедев, в наших стенах – уже терапевтический прогресс.

Сергей кивнул, скрывая вспыхнувшее внутри удовлетворение. Он добился своего. Первый барьер взят. Он проник. Но странное ощущение не отпускало – будто барьер нарочно опустили, зная, что он не сможет удержаться и шагнёт вперёд.

– Я согласен на ваши условия.

– Разумеется, – сказал Громов, будто иного ответа и не могло последовать. Потянулся к пустому бланку на столе. – Составим протокол. Расписание. Правила безопасности. – Взял ручку, но не стал сразу писать. Снова поднял глаза. – И ещё один вопрос, господин Лебедев, прежде чем начнём. Чисто профессиональный интерес.

– Слушаю.

– Когда вы пишете… вы отождествляете себя со своими героями? Примеряете их маски, их боли, их мотивы? Или остаётесь всегда за кадром? Беспристрастным наблюдателем?

По спине пробежал холодок. Вопрос снова был странным, личным, попадающим в самую суть. Он бил в ту самую щель между его профессиональной ролью и тем, что таилось глубже.

– Без сочувствия нет понимания, – ответил он уклончиво, чувствуя, как слова звучат банально. – Но без дистанции нет объективности.

Громов медленно кивнул, будто получил важный, ожидаемый ответ, и сделал первую пометку на полях своего внутреннего, невидимого Сергею протокола.

– Баланс, – произнёс он. – Да. Крайне сложная вещь. Особенно когда граница между наблюдателем и объектом наблюдения начинает… размываться. Когда наблюдатель, желая понять объект, вынужден стать на время им самим. А потом – найти обратный путь. Если, конечно, сможет вспомнить, где была исходная точка.

Опустил взгляд на бланк и наконец вывел первую строчку. Перо скрипело по толстой бумаге, звук был резким, окончательным и похожим на царапанье иглы по стеклу.

Сергей сидел, стараясь не двигаться, и ловил себя на мысли, что чувствует себя не журналистом на пороге сенсации, а образцом под микроскопом. Холодный свет, стерильный воздух, пристальный, аналитический взгляд врача – всё это складывалось в невидимую, но прочную клетку из умозаключений и полунамёков. Он пришёл расследовать тайны этого места. А Громов, кажется, уже начал своё расследование. И единственным объектом, достойным такого безупречного, пугающего кабинета и такого пронзительного, безличного внимания, был сам Сергей Лебедев.

ГЛАВА 2: ПЕРВАЯ ТРЕЩИНА

Коридоры «Саниты» были не туннелями, а скорее артериями холодного, спящего организма. Марина шла впереди бесшумным шагом, привыкшим к специфической акустике – приглушённым голосам за дверями, скрипу колёс каталки, далёкому, прерывистому смеху, обрывавшемуся так внезапно, будто говору просто перекрыли кислород. Сергей следовал за ней, отмечая про себя детали, как делал всегда на новых объектах: желтоватый цвет масляной краски на стенах, потрескавшуюся плитку пола, решётки на окнах в конце каждого ответвления. Но уже через несколько минут этот привычный профессиональный механизм дал сбой. Детали не складывались в цельную картину, а начинали жить своей собственной, необъяснимой жизнью. Трещина в плитке казалась ему похожей на контур Италии, а пятно на потолке – на профиль незнакомого человека.

Но был здесь и другой ритм, более глубинный. Распорядок, чувствовавшийся кожей. Из полуоткрытой двери столовой доносился мерный стук ложки о миску – не спеша, раз в пять секунд. В промозглом холле у входа санитар в застиранном халате методично, с одинаковым усилием перелистывал страницы толстой учётной книги, не читая, а лишь отсчитывая их, как чётки. Даже их собственная прогулка казалась частью невидимого ритуала, где нельзя было ни ускориться, ни замедлиться, нельзя нарушить заведённый ход времени этого места. Сергей поймал себя на том, что невольно подстраивает шаг под тихий шаркающий шаг Марины, и это вызвало в нём внезапный, острый протест.

– Ваша комната здесь, в корпусе для временного персонала и стажёров, – сказала Марина, не оборачиваясь. Её голос прозвучал тихо, будто она боялась разбудить стены. – У нас редко бывают гости. Особенно такие… целеустремлённые.

В последнем слове он уловил не насмешку, а что-то вроде усталой жалости. Как будто она видела до него десятки таких же «целеустремлённых», и знала, чем это заканчивается.

Прошли мимо открытых дверей столовой. Сергей мельком заглянул внутрь. Пространство было заполнено тусклым утренним светом и людьми в одинаковой больничной одежде. Сидели поодиночке, медленно, с автоматической точностью пережёвывая пищу. Никто не разговаривал. Картина оказалась столь отлаженной и безжизненной, что вызвала не жалость, а лёгкую тошноту, похожую на морскую болезнь – когда мир качается на невидимых волнах.

И тогда он заметил часы.

Их было несколько: круглые, в пластиковых корпусах, висели на каждой стене. И все показывали разное время. Один стремительно отставал, застыв на двух часах ночи. Другой спешил, указывая на обед. Третий будто замер в вечных семи утра. Сергей автоматически взглянул на свои наручные – точные, швейцарские, подарок издателя после первой нашумевшей книги. Те показывали 10:17. Ни одни больничные не были даже близки к этой цифре. Он моргнул, но хаос на стенах не исчез. Это было не поломкой – это был принцип. Принцип, от которого холодела кровь.

Взгляд скользнул дальше, к настенному перекидному календарю с рекламой лекарств. Возле него копошился тот самый санитар с книгой. Тот, тяжко вздохнув, оторвал верхний лист, смял в комок и сунул в карман. На новом листе, ярком и чистом, чёрным шрифтом была выведена дата:

19 ОКТЯБРЯ 2021 ГОДА.

Сергей остановился как вкопанный. Холодная волна прошла от затылка к копчику, оставив за собой ледяную пустоту. Он резко вытащил из кармана телефон, пальцы скользнули по стеклу. Экран осветил его лицо. В левом верхнем углу: 10:18. В правом: 2024. Полоска сети была пуста, застыв на жёлтом восклицательном знаке – «Нет обслуживания». Он тряхнул аппаратом, будто от этого могло что-то измениться. Ничего не изменилось. Современный мир, его мир, оборвался на этом пороге.

– Что происходит? – голос прозвучал громче, чем планировалось, и сорвался на высокой ноте.

Санитар обернулся, уставившись водянистыми, ничего не выражающими глазами. В них не было ни удивления, ни раздражения – лишь плоское, полное отсутствие интереса. Марина тоже остановилась, её лицо оставалось спокойным, словно она наблюдала за естественным природным явлением – например, за тем, как человек впервые видит снег.

– Календарь старый, – глухо произнёс санитар, хрипло откашлявшись. – Новый заведующий складом не завёз. Экономят. А часы… – Махнул рукой, словно отмахиваясь от надоедливой мухи. – Они тут у каждого свои. У кого-то время бежит, у кого-то стоит. Кому как чувствуется.

Объяснение было бредовым. Но произнесено с такой утомлённой, обыденной уверенностью, что противоречить казалось бессмысленным, даже неприличным. Безумие здесь оказалось не драматичным, а бюрократическим. Оно вписывалось в распорядок, как обед или вечерняя проверка. И это было страшнее любой истерики.

– Не обращайте внимания, – тихо сказала Марина, и её фраза прозвучала как медицинское предписание. – В «Саните» много такого. Привыкнете. Или нет.

Она тронулась с места, и Сергею ничего не оставалось, как последовать за ней, оставив позади часовой хаос и застывшую дату трёхлетней давности. Рациональная часть мозга, уже травмированная встречей с Громовым, лихорадочно строила гипотезы: массовая поломка, странная больничная традиция, элемент психологической дезориентации, применяемый к пациентам. Но каждая гипотеза разбивалась о простой вопрос: зачем? Зачем дезориентировать его, гостя? Или… он уже не гость? Но в глубине, там, где живут инстинкты, что-то екнуло, подав сигнал тревоги – тихий, но неумолимый, как сигнал гейгер-счётчика в загрязнённой зоне.

Комната оказалась маленькой, но опрятной. Узкая кровать, шкаф, письменный стол у окна, затянутого прочной металлической сеткой. Вид открывался на внутренний двор – асфальтовый пятачок, скамейка и голые осенние деревья. Ничего примечательного. И от этой обыденности стало чуть легче. Здесь, в этой клетке, пока ещё можно было притвориться, что мир за дверью – нормален.

– Завтрак в семь, обед в час, ужин в семь, – перечислила Марина, оставаясь на пороге, словна не решаясь войти. – Правила посещения крыла «А» – особого – вам подробно изложит доктор Громов. Не ходите по ночам без сопровождения. И… – запнулась, в глазах мелькнуло что-то сложное, тяжёлое, – старайтесь не задавать слишком много вопросов тем, кто здесь работает. У многих свои счёты со временем. Иногда эти счёты… заразительны.